say that you love me!
Хенджин явно ленится, не доделывает упражнения, больше играется, честно говоря вообще непонятно зачем увязался пойти вместе. Хотя нет, конечные его намерения очень даже ясны, но результата можно было добиться и меньшими усилиями. Хотя, он наверное просто развлекается. Играть в Яновскую стойкость и выдержку — весело. Можно даже делать ставки.
Серьезно, Хван в последнее время ведет себя даже хуже Джисона в его самые приставучие времена. SKRRRRR блять.
Когда Чонин занимает наконец свое заслуженное место на тренажере он уже не обращает внимание на камеру направленную прямо на напряженную грудь, словесные подколки и пародии на стоны. Смирился.
Хенджину скучно без реакции. Он принимает непринужденную позу, небрежно расправляет уже порядком забитые, за те несколько все-таки выполненных в полную силу упражнений, руки. Ухмыляется на пыхтение-стоны-скулеж совсем рядом.
Очередь все же вынуждает в очередной раз занять место на тренажере, но когда Ян отвлекается — Хенджин снова валяет дурака (всех дураков этого мира валяет, он умный, он не будет тратить и так уже кончающиеся силы).
Надо быстрее кончать с этой хуйней, уже хочется в номер, и наконец-то нормально расслабится.
— Ну, может, я и не лучший пример спортивного мастерства с сфере спортивных залов... Но я думаю, мы оба знаем, что мои настоящие скрытые таланты в другом. — он многозначительно подмигивает, прислоняется к стене рядом с одним из самых ближайших к Чонину тренажеров. Честно сказать — ноги уже чутка подводят. Скрестив руки на груди, и с ухмылкой на лице наблюдает за тем, как Ян, уже даже почти сдаваясь, вяло пытается довыполнить упражнения.
Вот оно, истинное удовольствие — видеть свое такое оглушительное влияние на чужое состояние. Еще чуть-чуть подтолкнуть, и у них будет хороший вечер. Думай-думай-голова, шапку новую куплю.
— Серьезно, отлично справляешься. Впечатляет, что так стараешься. — Хенджин с одобрением окидывает взглядом блестящую от пота кожу Чонина и то, как одежда прилипает к телу. Сам он лучше конечно, но усилий для того, чтобы пропотеть ему прикладывать приходится меньше, они обы знают. — Хорошо выглядишь, когда весь мокрый. Тебе идет упорство. — он ухмыляется, задержав взгляд на это, уже привычное, опошляющее всякую дружбу, “мгновение дольше, чем нужно”. Чонин раздраженно хмыкает, его лицо краснеет от напряжения. Хван не может не поддразнить его и за это. — Хочешь награду?
Хенджин встает нарочито сильно выгибая поясницу — хочется назло исправить технику, но вообще всем в помещении очевидно,что бороться бесполезно и себе дороже —, он цепляет подбородок пальцем, как бы подзывая сдаться и закончить. Очень сложно. Этот взгляд пережить очень сложно. Порцию карающих насмещающися над залипанием на теле, эгье — почти убийственно невозможно. Стыд заливает краснотой даже грудь. — Идем ко мне.
Звук душа белым шумом едет по ушам, Хван тянется руками к мокрым волосам Чонина, резкими движениями смывая остатки шампуня и путая отрастающие, потрепанные жизнью волосы. Вода льется в глаза, шампунь выжигает нахрен желание жить, прямо на сетчатке, порождает желание отомстить и залить пол галлона этой ядреной смеси для лечения поврежденной шевелюры прямо в очи “помощнику” в таком нелегком деле как мытье тела после тренировки.
Ох блять. А Ян то наивно полагал, что если пустить эту принцессу в душ раньше — можно будет претендовать на возможность спокойно помыться в одиночку. Хуй там плавал. Точнее два. Внушительных таких. Хенджин как вошел снова в ванну — так сразу халат на пол скинул, не заботясь о том, что с тканью будет потом, ничего не скрывает, никогда себя не стеснялся. Уже сам полностью, пусть и полностью чистый, залезает в кабинку портить жизнь тонсену, увеселять собственную, не просто ждать лишние десять минут тупя в телефоне. Ага, а жаловался, что все болит, ничего не помогает, “все, больше не буду с тобой на тренировки ходить, я буду лежать вечность”.
Жизнь Яну он портит исправно, вот прямо сейчас — лапает тело, прикасается, невыносимо близко дразнит, что-то сладко ядовитое льет в уши и обещает много и горячо. Горячей водой из лейки бьет по телу, смывает пену и утаскивает мокрое тело в холод номера. Сейчас не июль вообще-то. Прохлада бьет по рецепторам, пускает мурашки по коже, заставляет рефлекторно поежится. Хвану похуй. Он горит огнем уже битый час, тухнуть не собирается, он явно собирается веселиться — широким жестом бросает охуевающее тело на подушки, через пару мгновений нависает над, цепляется за конечности, удерживает в неподвижном и не способным к сопротивлению состоянии.
— Если ты хотел сегодня… Я не…
— Не думай, Иен-а, все окей, лежи смирненькое, хен все сделает. — ерзает заницей по чужому паху парой карикатурных движений и откидывает голову назад, заливается смехо-истерикой. — Когда я в начале говорил, что не хочу заниматься растяжкой, потому что уже занимался сегодня раньше — я вообще не врал. — и ухмылочка это настолько озорная, что просто убицццца аб стеееенуууу хочется, ну или хотя бы об изголовье, так чтобы отключится уже сейчас, не мучится. Чонин пытается закрыть глаза, чтобы не видеть это безумие прямо на своем теле. Кажется уже в сотый раз удивляется тому, чему человек удивляться по определению не должен, если твой парень — характером-самая-настоящая-блядь-сука-заебал-Хван-Хенджин.
Хенджин теперь мурлыкает, его голос низким рокотом отдается в груди, руки свободно скользят по гладкой коже, лаская и сжимая её с дерзкой фамильярностью, Чонину уже не хочется перенимать инициативу, он кладет теперь почти расслабленные расслабленные руки вдоль их тел, изредко дотягиваясь чтобы сжать полушария чужой задницы в ладонях.
Хван и сам себя не обделяет, тянется рукой сначала к груди, чуть сжимая и подрагивая резкой волной чувствительности всего тела, перенапряженных после рабочей недели и сегодняшней тренировки мышц, все его естество ноет — он ему не сопротивляется и вторит в открытую. Звук из него исходит такой, что ни одно тело не сможет улежать ровно. Чонин не божество выдержки, хотя порой всем именно этим и кажется, он дергает бедрами, не может сдержаться.
— А я думала, что из нас двоих ты терпеливее… Какое очарование, малыш. — Хван хихикает, Чонину хочется порвалится под кровать. Его член упирается прямо Хенджину в задницу. Тот привстает, как-то слишком быстро и беззаботно, пусть и все равно на дрожащих ногах, добавляет невесть откуда взявшейся смазки, презерватив надевает за секунду, садится размашисто, откидывается чуть назад и руками заставляет тело замереть и не толкаться внутрь, именно в момент когда так невыносимо хочется. При первом проникновении тело содрогается, пальцы сжимаются жестче, черный лак выделяется на бедрах у Яна вышибающей все мозги картиной, цепляет взгляд, божественно ниспосланная вещь, отвлекает от нестерпимого физического желания желанием эстетическим и глубоким. — Скажи, что любишь меня.
— Бляяять, хен-а, Боже, зачем?
— Скажи, и я начну двигаться. — Чонин чуть морщится от уровня шантажа.
— Люблю. — Хван сжимается, наверное чисто рефлекторно. — Люблю блять. Хван Хенджин-хен, я люблю тебя! Пожалуйста… — Джин наконец чуть приподнимается на бедрах, и так туго сжимается, что невыносимо сильно хочется кончить уже сейчас. Чонин чувствует, как мышцы пульсируют и сжимаются вокруг разгоряченной плоти, будто пытаясь втянуть его глубже. Прохлада комнаты контрастирует с их теперь общим внутренним жаром.
Руки Хенджина скользят по бокам, лаская и сжимая его, пока пальцы исследуют рельефные мышцы. Он наклоняется вперед, берет в рот один из затвердевших сосков и жадно сосет его, обдает холодом дыхание, а потом обводит языком чувствительную вершинку. Когда набирает темп движений, покачивая бедрами в новом ритме, руки опускаются ниже, чтобы схватить Чонина за ягодицы. Он мнет их упругие полушария, разводя их в стороны и сводя обратно, притягивает в такт своим толчкам, хочет быть ближе. Непристойный звук шлепков кожи о кожу наполняет комнату, он не особо парился с дозировкой смазки, эхо от ее хлюпов смешивается с их нарастающими громкостью стонами и вздохами. Хван нарочито выгибается и тянется к уху. Цепляет за новую (им же подаренную) сережку, лижет мочку, дышит, слышит скулеж куда-то себе в основание шеи. Охуенно. Вот ради таких моментов стоит жить.
— Вот так, детка. Черт, мне нравится слышать, как ты стонешь для меня... — Хенджин рычит низким хрипящим усталостью голосом. Его толчки становятся все более быстрыми, жесткими, с каждым движением бедер он толкает себя размашестее и подбирая правильный угол. Ян не сопротивляется. — Ты мой, весь мой, от начала и до конца. Обожаю. Сука. Идеальный. — он почти задыхается, но не перестает говорить, не затыкается почти ни на секунду. — Придуши. Давай. Ну же. — кто такой Чонин, чтобы сопротивляться человеку, в чьей заднице находится его член? Он тянется к шее и аккуратно кладет руку на нее. Чувствует дергающийся кадык, напряженные мышцы, чуть сдавливает до легкого удушения, ему самому даже нравится эта картина, такие пальцы и на такой шее — они вдвоем могли бы продать в этом сочетании абсолютно все украшения этого мира, сколько бы они не стоили. Хван выгибается в спине, стонет, кажется еще сильнее попадает в идеальный угол, чуть закатывает глаза и сам вдавливает себя в чужую руку специально. Скулит, что-то неразборчиво молит одними губами и изливается прямо на грудь и живот Яна. Убирает ладонь с шеи, сжимается, двигается специально несколько раз в идеальном темпе и заставляет прийти к финалу быстрее чем Чонин успевает осознать, что вообще с ним происходит.
Валится на него сверху огромной и тяжелой глыбой свежевыжатого тела, ему совершенно похуй на влажность между ними. Он в кайфе. Он будет брать от этого момента все.
Пара минут полудремы-эйфории и в комнате раздается:
— Я тебя обожаю, Иен-а, правда, ты — охуенен. Никаких шуток. Давай валяться вот так еще сто часов. Заклинаю. Ну же!