MY PEOPLE
В последние несколько дней странный настрой вообще у всего вокруг. Новостная сводка перегревает мозг, неразобранная рабочая почта перегревает совесть, он уже боится заходить туда на самом деле, часов десять беспрерывной работы и мозгоебства с правками обеспечены. Он прокрастинировал эту хуйню по неизвестной для себя же причине уже несколько дней, правда страшно что будет когда он вернется работать в офис после этих странных затяжных “выходных”, все накапливалось и становилось еще более угнетающим. Как же хочется спать, боже, ну вот почему когда попытаешься наконец лечь — сна не будет не в одном глазу? Будет только мучительная руминация, убивающая всякое желание в целом так жить, и работать в этом режиме в частности.
Ноутбук слишком перегревает колени, но при этом всем в помещении так холодно, что приходится сидеть в майке, а не в привычном образе Евы. И все равно же как-то душно — нос почти не дышит — общага не дышит, несмотря на окна, кондиционеры и увлажнители. Чан втягивает внутрь себя это общее странное состояние, что-то на языке упаднического настроения. И вот вроде нет повода, а все равно что-то не так, вообще плохо.
Наверное — они просто устали.
Наверное — это даже нормально.
У него тут, наверху, не особо удобно, если попытаться встать на колени — уебшся бошкой о потолок, но эта теснота периодически даже дает плюс к уюту.
Чанбин забирается наверх, лестница поскрипывает.
— Чуть-чуть хочется послать всех нахуй. Слегка так. Ненавязчиво. — Чанбин и не пытается на коленях стоять, падает на бок, совсем рядом с краем, как тряпичная кукла, слишком уставший, чтобы держаться на дрожащих после тренировки ногах, но не желающий отнимать много места у хозяина кровати. — Я пришел жаловаться. Я пожаловался.
— Какое совпадение. Я тоже хочу. И еще, Бин, без шуток, готов слушать твои жалобы 24/7, все нормально.
— Хочу спать. И тебя. Я, собственно за этим и забрался. Ликса минимум до двух ночи не будет, надо пользоваться возможностями.
— Вот это поворот. Совпадение дубль №2. — ладонь у Чана ощутимо жжется от желания положить ее на на чужой бок. Повалить не середину постели, чтобы не пришлось упираться в прохладный бортик второго яруса, и почувствовать теплую, мягкую, упругую кожу где-то совсем близко к собственной. Провести ногтями у краев начинающих по-настоящему сильно выделятся мышц, слышать, как срывается дыхание. Провести невесомо от ребер до самой резинки белья.
Чан поворачивает голову подчиняясь поцелую, боковым зрением в сотый раз замечая пятна на стене, они раздражают перфекционистскую часть его личность. Их много, они разные, и где-то даже с трещинами. Пиздец, лучше бы закрыл глаза сразу. Чанбин явно замечает дискомфорт в выражении лица, спрашивает, и смиряется с отнекивающимся лидером. Бан не видит, но чувствует, как рука проводит по его растрепанным кудрям, и наклоняется навстречу прикосновению, наслаждаясь легким натяжением.
Чанбин просовывает ногу между слегка дрожащими бедрами Чана, и тот без раздумий двигается ближе, прижимаясь уже болезненно твердым членом к голой коже, лишь через тонкую ткань боксеров, и позволяет рукам блуждать по своей спине под майкой без рукавов. Хочется утонуть в этом облаке между ними, вжаться ближе. Они стягивают шорты-боксеры, тянутся друг к другу, слюнявят пальцы, начинают двигаться ладонями ища синхрон в желании. Очень просто. Если это нельзя исправить, не делай того, о чем пожалеешь. Они уже не жалеют, наверное ни о чем. Слишко уж часто они говорили и молчали об этом в последние время.
Так оглушительно хорошо чувствовать чужую руку рядом со своей, другую — мнущейся окаменевшие мышцы, так приятно впиваться в чужое, местами такое приятно-мягкое тело, слышать отзывчивые звуки, сбившееся дыхание. В какой-то момент, тихо осознается влага на щеках.
Чанбин имеет обыкновение спрашивать о причине, ворковать своим привычным эгье даже вне камер, но сейчас как будто бы понимает, что будет не к месту, просто ведет большим пальцем по скулам, стирает слезы, а потом пару раз уже сам моргает темными ресницами — тени ложатся на кожу щек, так красиво, так по родному, в его глазницах тоже что-то блестит, отдаленно близкое к тихой истерике, вою поддержки и понимания, хочется снова сорваться. Сдерживать сырость в глазах больше не получается — он не хочет больше сопротивляться, хоть и высока вероятность потом мучится еще и от головной боли. Со смотрит секундно чуть ниже глаз, слизывает соленую дорожку с щеки. Наверняка не специально, но Чана с этого коротит все равно. Сжимает интуитивно руку на чужом теле, его мягкость и податливость заставляет рот наполняться слюной. Хорошо, что этот “новый”, настоящий Чанбин выглядит так, как выглядит, — потому что Чан никого аппетитнее в своей жизни не видел, не слышал и не чувствовал. Он упивается возможностью его трогать так, как сейчас, не смотря на непроизвольные эмоции организма. Утыкается носом в чуть влажную майку, вдыхает запах и не думает ни о чем.
Странный опыт — тихо пускать эту жидкую горечь по лицу, когда ваши члены так плотно прижаты друг другу, руки двигаются в общем ритме в поиске освобождения и расслабления тел.
Вот вроде между ними и нет никакого стеснения, смущение отпадает как категория эмоций когда вы видите друг друга почти все время, вообще в любых состояния, кондициях, настроении и физической форме, но вот сейчас так хочется прикрыть тела одеялом, спрятать нежность от этого мира где-то под, не показывать ее даже этим долбанным стенам, оставить себе на 100%, побыть наконец эгоистом. Как же хочется, боже. Чан гортанно урчит, пуская вибрацию, немного всасывает в рот мягкую, чуть солоноватую кожу на мышцах груди. Ногти левой руки в замысловатых маркерных рисунках впиваются в мышцы бедра, идеально сочетаясь, настолько случайно-красиво проминая кожу, что можно было бы рисовать, с них таких вот нежащийся, картину времен эпохи возраждения.
— Ч-чан-хен-блять-зачем-агрхххх… — слезы льются с новой силой. Он не знает почему.
— Если время пройдет и ты уйдешь, когда я смогу снова смеяться?
— Пожалуйста, Чан! — взгляд и правда умоляющий, Бан на подсознательном уровне пытается придумать на что же можно переключить тему разговора.
— Так мы оставляем строчку “술래 오기 전에 튀어” тебе, или все таки я делаю правку для нее как текст Минхо? — Бан не останавливает движений рук, наоборот даже снова увеличивает интенсивность, поцелуями касается мышц плеч и шеи.
— Сукаааа, зачем, боже, зачем ты это делаешь? Мфффф, М-м-минхо отдавай, похер во-о-общщ-е, н-не жалко, подх-о-одит же… Бляяяяять. — он тянется к затылку, чуть ниже, снова зарывается пальцами в светлые домашние кудри хена, снова тянет их, скорее по инерции, но это удивительно приятно — судя по не сдержанному стону и дернувшемуся в руке члену.
— П-прости. — Чанбин прощает, понимает-принимает и, недо-мстительно, вышибающе все здравомыслящее в мозгах, сжимает пальцы вокруг их плоти жестче, двигается чаще и специально давит на чужую головку большим пальцем. Чан не отстает, обнимающей рукой тычется куда-то в чувствительное место на спине, заставляет выгибаться и дергаться, даже снова утыкаться в бортик. Чанбин поправляет задравшуюся футболку. Чан подтаскивает его ближе, почти подминает под себя половину массивного тела, подкладывает подушку на край так, чтобы точно было мягче и удобнее, никакого железа, исключительно серые цветы с простыней и наволочек, приглушенно фиолетовая подсветка, кривящееся в удовольствии лицо, мягкие тучи за место мозгов у них обоих.
— Чан, умоляю, пожалуйста, please, ugrhhhh. — Чану невыносимо хочется измять-исцеловать-залюбить каждый квадратный сантиметр этого удивительного существа, лежащего на его кровать. Слезы проступают с новой силой и они такие приятные, что хочется послать всех, кто говорит что плакать во время секса нельзя. Можно. Можно вообще все блять, с такими людьми рядом точно.
— Чанбин ты охуенен. Я знаю, ты не веришь, но п-пожалуйста, хотя бы в голове держи что я тебе говорю. — он притягивает тело еще ближе к себе, задыхается в нем, не может больше себя контролировать, целует плечо — сам удивляется тому, как мягко выходит. Хочется настойчивее. Хочется сжать зубами. Мое. Мой человек. Не отдам. Не отпущу до тех пор пока не попросит. Они одновременно, и скорее на инстинктах чем осознанно, сжимают плоть друг друга, двигаются идеально, вместе, не кончить от этого кажется какой-то невыполнимой задачей. Чан снова впивается губами в плече-шею. Чанбинов громкий мурчайще-скулящий стон совсем рядом с ухом заставляет все внутренности дернутся, словно прошиваемые электрическими разрядами, и это так хорошо, отпускающе и расслабляюще, почти афтершоково. Время, не двигайся вперед, пожалуйста, замри в этом моменте, не трогай, блять, умоляю!
И все же, если уж пытаться быть хоть на долю более позитивно мыслящим человеком, в вечных насморках и прочих проблемах с носом все же можно найти плюсы. Например — найти — пачку салфеток под подушкой. Крайне полезно для таких вот странных вечеров, когда даже спускаться в уборную не хочется. Хочется вот так вот навечно. Рядом и комфортно, не отлипая, плывя на ватных облаках удовольствия.
— Не оставляй меня одного, останься со мной, не уходи. — Чанбин и не пытается шевелится, вряд ли он вообще способен расслышать этот шепот и странную теперь, после произошедшего то, мольбу. Он наверняка уже почти спит. Они лежат в обнимку слишком близко, тепло, почти под седативными и релаксантами. Дремота накрывает слишком быстро, даже чересчур комфортно, Чан уже забыл, что так вообще может быть. Хочется с трепетом цепляться за эту вечность. Верить наивно, что утро пройдет не в одиночестве, или вообще — время и правдп остановиться именно сейчас. Было бы так прекрасно.
Енбок заходит тихо, смотря на часы — прикрывает дверь почти без щелчка, Чан вряд ли спит, но Чанбина будить совсем не хочется. Замечает пустующее спальное место на нижней кровати, поднимает голову и видит свисающую с верхней пятку. Это так мило. Он, если быть честным — по доброму им завидует. Пощекотать эту ступню хочется просто до смерти, но Феликс сдерживается, тревожить и так плохо спящих — чревато последствиями для своих же циркадных ритмов и совести.
Ли садится на свою кровать, натягивает пижаму на еще влажное после душа тело, откидывается на подушки, и умиляется сопению, которое обычно так раздражает если не уснуть раньше или не заткнуть уши гарнитурой. Сегодня это почти музыка для медитации, размеренная и без хрипений, комната пропитана чем-то удивительно-умиротворенным. Чан умудрился уснуть раньше него, вот уж точно — самое настоящее удивление и умиротворение. Так хорошо, с трепетом уставшего от дополнительных тренировок dancerach`и тела, лежать здесь и цепляться за этот короткий миг перед отключением сознания, такой сладкий, такой приятной. Так хорошо. Так хорошо дома.