is this our cinema?
— Празднуем двадцатишестилетний “kiss the radio” в прямом эфире! Только на этой неделе — выпуски каждый день ровно в 10:00, не пропустите новинки и хиты, старых ведущих и постоянных гостей нашего шоу! Сегодня понедельник, пришло время поностальгировать вместе с вернувшимися “도전! 스키즈 ”! Напоминаем, что с сегодняшней ночи на всей территории страны введены карантинные меры. Носите маски, мойте руки, оставайтесь дома!
Телефон пиликает нескольким десятком уведомлений за раз. Слили номер? Сейчас? Что не день, то изнасилование остатков здравого рассудка. Минхо раздраженно выключает его полностью, поправляет маску на лице, морщится. Все потом. Сейчас — эфир.
— Да, теперь мы и правда стары…
— Ну вот, посмотрите, он уже начинает свербеть как старик! — кривящаяся в насмешливой гордости за собственную колкость морда напротив греет душу. Минхо, оказывается, скучал. Даже по этому.
В перерыве на очередную рекламно-музыкальную паузу Сынмин вперивается в экран уже давно устаревшей модели iPhone, почесывает щеку отвыкшую от толстого слоя тоналки, и как-то слишком уж яростно. Явно хочет что-то сказать, но эфир начинается раньше, чем он успевает открыть рот.
Ну,
let's show them — how-we-rock*
остальное может подождать.
Когда шоу заканчивается, старый аккаунт в инстаграмме пополняется идиотским наказанием на двоих (в честь того, что на этот раз выпуск и правда — последний, ничья всех устроила, но не-толпа съемочной площадки требует зрелищ) и они выходят из закрытого помещения студии на улицу, чтобы завершить свой старый маршрут на кассах самообслуживания той кофейни на соседней улице — вокруг так же тихо как и десять лет назад, в первые их недели работы здесь. Полу-пустынно. Торжество отсутствия, странного предвкушения расслабления и вечного покоя.
Айс американо вливается в организм так к месту, так долгожданно, что на секунду обо всем забываешь.
Вой сирен пробивает позвоночник где-то за легкими, вышибает воздух, а из приоткрытой лишь на пару сантиметров, и то — любопытства ради, двери доносятся оглушительные стоны, звуки борьбы, давки, автомобильных пробок и аварий. Чавканья. Они быстро заходят обратно и кажется все всем понятно даже без слов. Нереалистично, неприятно, но понятно.
— Я думал те новости, что мне присылают — шутки. — жаль. Безжизненно, безнадежно, нереалистично, плохо, не грустно даже, неосознаваемо, но очень жаль. Сжато, сожрано чьими-то белыми зубами, явно дорогими — в прошлой жизни.
— Плохие шутки, Сынмин-а. Плохие. — что не день, то изнасилование остатков здравого рассудка. Остатки первого упавшего рядом со стеклом человеческого тела сложно назвать именем человеческим. Даже дорогой район в центре города никогда не гарантирует безопасности.
Если что-то Минхо и вынес за время службы — иногда не имеет смысла бороться. Как вообще можно выиграть в игре, правила которой постоянно меняются, и меняются не вами? Ничего не добьешься на плацу перед закостенелыми стариками, ничего не объяснишь в ночи людям на соседней койке, которые видят в тебе лишь статус и уже за это готовы перегрызть глотку. Никак не справишься с толпой людей которые просто не вовремя вышли на улицу и заразились, а теперь ходят голодные и используют свою ДНК, чтобы заставить всех окружающих стать тухлым фрутком третьего разряда. Это не кино. Это ебанный реальный конец разумного человечества. Можно хоть совершить кругосветное путешествие с элементами порнографии под эгидой Буркина-Фасо, чтобы доказать миру что все у вас хорошо — ничего не изменится.
Они сидят за столиком еще несколько часов. Пьют, молчат и принимают вот такую вот новую реальность.
— Минхо-хен, ты — пиздабол. Так и не свозил меня на горный кемпинг.
— Я должен был? Тогда уж не “пиздабол”, а “многообещающий”. — Минхо говорит отстраненно, смотрит в окно внимательно, пара кровавых, чернеющих из-за этого нового ебанного вируса трупов врезаются в стекло совсем близко.
— Че, совсем мозги отшибло за это время, что ты совсем обо мне забыл? Я вроде тоже проторчал там полтора года, но помню же важные вещи!
— Я кажется нашел решение всех наших проблем. Сиди здесь. — он делает шаг в сторону выхода, не дает себе шанса передумать, захлопывает дверь за собой и ему в след оглушительно хрипящее орут:
— Что ты творишь бляяяяять, Хен, какой же ТЫ ДОЛБОЕБ.
Спиздить у подыхающего прямо рядом со входом мента пистолет — нет, идеи гениальнее сегодня уже не будет. Разве что намерение создать новую вселенную, потому что старая сломана. Но на это нужны силы. У Ли их сейчас нет.
— Я тебя ненавижу. Ты же в курсе, что это было совершенно бессмысленный поступок? От такой толпы не поможет эта пугалка.
— Ага. А вот от вполне себе конкретных таких *нас* — очень даже. — Минхо проверят количество патронов и удовлетворяется двумя. — Или ты хочет подыхать от того, что эти ходячие трупешники перекусывают твоей нежной кожей? Мне им тебя подавать сырым, с чесночным соусом или во фритюре? Пропитать кофейным ликером и полить взбитыми сливками? Что ты хочешь?
Постарайтесь сберечь свой мозг. На рассвете можно будет соорудить корабль из сардин и уплыть на нем в нулевую точку мира.
Механическая сирена уже почти не давит на уши, превращается в белый шум, хотя раньше так сильно вселяла тревогу. Теперь похуй даже на взрывы где-то на соседних улицах.
Пара перебежек, несколько потасовок с ходячим месивом, тянущие после них болью мышцы — они добираются до какого-то ближайшего автомобиля, который выглядит так будто его дверь достаточно будет просто пнуть чтобы открыть. Идеально и удивительно в этом районе.
— Поедем на силе святого духа в место поклонения святому духу, кайф. — Минхо захлопывает дверь водительского сиденья за секунду до того, как в нее врезается чья-то раскроенная башка. Он морщит нос и пытается разобраться в том, как же сдвинуть эту рухлядь с места.
Слабый свист и мерное гудение чуда техники умудряется своим волнообразным звучанием двигаться по мелким улочкам, извиваясь под натугой сотен автомобилей пытающихся выбраться из города.
— Пукхансан устроит тебя? Куда-нибудь с северной стороны заедем.
Минхо не отказывает себе в удовольствии ограбить пустую заправочную станцию при выезде с городской трассы, не стесняясь ссыт в инвалидной кабинке, набирает в найденные чемоданы странной наружности все что может унести, благодарит сумасшедшего владельца автомобиля за удивительное содержание бардачков и кажется совершенно бездонного багажника.
Возвращаясь назад к машине он видит Сынмина перелезшего на заднее сиденье и несколько свежих трупов рядом. У парня в руке кейс от гитары, какие-то железки смахивающие на штатив, и все это в бордовых разводах крови. О, искусство и правда сильнее всякого обычного оружия. Ким улыбается ему с таким детским озорством, что хочется или подмигнуть, или влепить ребенку подзатыльник. Ребенку половина от шестидесяти. Комментировать кровь и трупы никак не хочется. Жив и нормально.
— У меня на следующую неделю были запланированы пресс-релиз, премьера и выход нового ost`а.
— У меня на следующую неделю были билеты. В Мацумото. В один конец. С чемоданами. Навсегда. Сука.
— Все равно бы сдох — так хоть на родине. Да еще и как в кино, прикинь! — они ржут как невменяемы, машина заводится с дьявольской помощью, с полпинка (не, Минхо реально хорошенько так въебал по корпусу изнутри, это нормальный такой пинок, полноценный) и тоже истерично смеется.
Чистая трасса предгорного кардона придает атмосфере вокруг чего-то давно забытого. Вкус короткого отпуска перед несколькими неделями ебли с расписанием очередного камбека.
Усталость уже въелась во все что можно и нельзя, глаза слепят солнечные лучи и четыре шота колумбийского зерна. Машина подвывает двигателем. Хочется помолиться за ее здоровье. Она явно тоже этого хочет, но видимо чувствует коллективное молчание, отсутствие од ее охуенности, начинает вести себя словно неприрученная кошка, хотя секунду назад еще ластилась к пальцам. Медленное снижение скорости, стрекот и мяукающий вой где-то примерно везде. Их верная спутница-банка-из-под-консервов сдается и глохнет. Они оглядываются, никого мертвого, да и живого справедливости ради, рядом нет. Выходят из автомобиля со странно амбициозной надеждой что-то изменить в ходе миростроения.
— Знаешь, древнерусская примета есть, да, матрёсика блять, если хорошенько так вдарить по отдыхающему прибору — он может заработать. — Минхо со всей возможной дурью и нежностью снова лупасит по капоту. Вверх поднимается темная дымка от пыли. — А н-нет, нихуяшеньки не работает. Эта рухлядь больше не поедет. Пошли.
— Сейчас доиграешься. Никакого кемпинга. Я тебя прям здесь застрелю. — Минхо тянется к сумке на плече и достает ствол. — Тащи все вещи.
Делят вес пополам, идут куда-то вверх по холмистой местности, долго и муторно. За ними увязывается какая-то одинокая собака. Она периодически погавкивает на Минхо. Сынмин смеется. А потом плачет. Ну почти. Так, чисто глаза слезятся. Аллергия легким приступом мстит ему за страдания хена. Ну или тот просто хочет так думать.
Они доходят до серого забора, ограждения чего-то типа старой перекошенной лагерной территории. Ли выбрал не самый популярный туристический маршрут. С чистой душой и совестью он в стаскивает с себя рюкзак и сумки, перекидывая их через забор и за секунду перемахивая через погнутую ограду уже сам. Сынмин смотрит на него с отдельным видом ненависти в глазах, просит как-нибудь, ну — поаккуратнее что-ли — взять гитару. Матом, но вежливо. Минхо пальцами вмазывается в почти засохшую кровь на чехле и кривится. Плечо не подставляет, Ким валится на траву неловко и начинает подбирать вещи. Гладит пса последний раз через сетчатую решетку.
Ли уходит вперед, находит место для розжига и пару никуда не годящихся лавочек, бьет их на доски ногой и мутит что-то типа костра. Помирать — так с огоньком. Или там не так было? А, гитара есть, значит и с музыкой, и с огоньком. Веселее, чем просто дважды стрельнуть из мусорского пистолета в кафешке в центре Сеула. Время летит слишком быстро. Прохлада ночи подкрадывается ближе, тепло от костра размаривает сознание, хочется раствориться и реально больше не думать. Не брать ответственности ни за что.
— Переснимем “Scars” вдвоем? Ха? Подходящая атмосферка! — Сынмин теребит камеру которую нашел где-то в недрах удивительного автомобиля.
— Только если хоум-version, во все охуеют если найдут запись)
— У нас нет фургончика для того чтобы был хоум. Будет стрит. И, боже, хен, ты меня настолько сильно хочешь, что даже записывать это готов? Аплодирую стоя, серьезно, надо было предложить эту идею еще года четыре назад, так бы рейтинги подняли! — Ли разгибается вставая с земли, игнорируя чужие мысли, крехтя хлеще мотора.
— Ладно, все с тобой понятно. Сейчас о наболевшем.
Поясница.
— Кажется, кто-то за кого-то молится (1)...
— Мы с тобой вдвоем — атеисты. — Сынмин косится, но не перестает перебирать по струнам пальцами.
Я буду рядом, позади тебя, когда ты будешь идти в одиночестве,
Буду петь эту песню до конца, пока мой голос не исчезнет.
Послушай меня всего раз, хотя бы мгновение,
Я пою, пока ты будешь жить эту странную, длинную ночь.
Минхо слушать эти меланхоличные завывания совсем не хочет. Он теребит камеру в руках и пытается отвлечься — с переменным успехом.
— Будто в твоем мире снова падают звезды.
Хочется достать пистолет и больше не мучиться. Он же выполнил свое обещание — ебанный-Ким-Сынмин-в-кемпинге (без палатки, ну и пошел он нахуй с такими запросами на удобство) — Минхо свободен. Теперь точно. Пара движений, одна пуля, несколько секунд и вот, долгожданная бесконечная пустота. Без лишней боли и долгих ожиданий чуда, которого не будет. Честно говоря — уже давно хотелось.
— Я пою для тех, кто разучился плакать. Я здесь, смотри на меня, подними голову, Я буду петь до конца этой долгой ночи.
— Если ты сейчас не сменишь шарманку — я тебя саморучно застрелю. Сейчас не шучу. Можешь считать даже, что облегчу задачу. Ебанный кингдом, ебанная iu, Хван Хенджин ворочается на свой миланской кроватке как в гробу с твоего исполнения, пытается сожрать собственные мозги. А жрать там уже давно нечего блять. — рука Минхо тянется к сумке, Сынмин улыбается ехидно и поднимает руки в сдающемся жесте. Самый сильный удар в шахматах — удар доской.
— Ты тоже в пабораче. Когда я закрывают глаза, я слышу шум в ушах (2)
— Мимо. Сука. Нет. Только не эта хуета.
— Чтобы не было так больно во сне, я хочу тихо позвать тебя (3)
Сынмин заливается громким приступом смеха, откидывается назад, швыряет гитару куда-то на траву и наконец встает на ноги тоже чуть кряхтя. Наступает слишком близко к их импровизированному неаккуратному костру, но умудряется не подпалить идиотский красный свитер на бедрах. Тянет руку уверенно, так будто знает на 100% что ему ответят подобным же жестом. Пару секунд выжидает, а потом улыбаясь склоняется ниже к чужой голове.
— Пошел в задницу, Ким Сынмин.
— Если не дашь сейчас руку я буду петь silent cry сто часов. Отберу ствол, свяжу тебя и заставлю слушать. — смеется когда руку все же протягивают. Мозолистая холодная ладонь в шрамах и ссадинах в его пальцах ощущается самым теплым объятием из всех за последние два года. Легкий ветер гонит дым костра им в лица. Весело.
— Ни слова больше. — Сынмин хватает порядком уставшее сидеть на земле крючком тело, тащит в бодром темпе по их маленькой полянке, тянет за пояс, смеется заливисто-истерично, все понимая и принимая. Отсюда с горы открывается удивительный вид. — Время устроить вечеринку, начнём прямо сейчас
Я не жду, размашистой походкой шагаю по земле
О, мне всё равно, что думают другие
О, если ты полностью отдаешься ритму —
Ничто не сможет остановить нас
Чувствуй себя свободным, всё отлично (4)
Сынмин фальшивит, Минхо ему вторит, специально гнусавит, смеется в лицо, меняет текст на ходу, возня не прекращается до тех пор пока у них обоих не остается вообще никаких сил держаться на ногах.
— Что ты там говорил про “жрать” хен? Позавтракаем?
— На завтрак у меня исключительно твои мозги. Судя по уровню взбудораженности твоего вальса — я еще и сердечком твоим закушу, я же явно его украл?
Вопреки угрозам — на общий рассветный завтрак у них самая вкусная еда из всего существующего в этом мире. Знаете, она такая, сегодня — у дальнобойщика в контейнере для ланча, завтра — у королевы под столом для чайных церемоний. Если вы не ели протомленные в углях снеки с заправки и подгоревшие на костре маршмеллоу на кривых веточках — вы никогда по настоящему не вкушали весь смак иметь возможность поглощать пищу. Минхо упивается своей последней стряпней и будь у него возможность — он бы накормил до отвала сейчас всех кого знает этим вкусом и запахомом. Они глушат персиковое соджу из общей бутылки, ругаются на переслащенный вкус, едят до тех пор пока уже не могут нормально дышать. И никогда в жизни от этого ощущения не было столь сильного удовлетворения как сейчас.
— Я горжусь что подыхаю тут с тобой. Ни с кем другим было бы не так канонично, муженек.
— Мы уже оформили документы. Я теперь официально твой бывший!
— Ну что, меня уже ждет по ту сторону тьмы моя малазийская белочка? Я обязана найти его сразу же как спущусь вниз! — Минхо накручивает воображаемый локон длинной пряди и они снова смеются.
Валятся на прохладную траву, не в силах осознать, что еще такого можно сделать дальше в этом состоянии истинной любви к миру. Лежат долго, непонятно правда как теперь измерять такое понятие как время, но ощущается оно как тягучая сладкая бесконечность. Хорошо, спокойно, почти тихо, прохладно, как будто хороший сон в выходной день.
— Смотри — звезды падают. Точно “scars 2.0” снимаем! — Сынмин щекочет чужой живот мягким прикосновением, Минхо заезжает локтем по торсу и принимается лапать в ответ с новым рвением.
— Все-таки снимем хоум? Как раз рассвет скоро)
— Помолчи. — Ким оттягивает воротник куртки и широко кусает раз, другой, царапая зубами мягкую кожу и тут же зализывая мокрым языком. — я не намерен проебывать возможность хорошо провести время, — мягкий укус за ухом, — и ты, если будешь этому сопротивляться я тебя..., — рука под курткой, на животе легко царапает — напомни мне, кто, блять, посередине апокалипсиса отвозит бывшего одногруппника на кемпинг? Ни этот ли кото-хен, который ни о ком не беспокоится? А я всегда говорил что ты добрее чем хочешь казаться, цун-де-ре. Расслабься.
Минхо и без того теперь молчит и не сопротивляется — сбивчиво дышит, позволяя Киму прикасаться всюду; его ведет — от того, с каким напором этот новый Сынмин трогает, от ощущения чужого стояка, упирающегося в собственный. Хочется помочь, ответные жадные укусы за ухом, по шее, ладони — на задницу, смять, подтолкнуть ближе, вжаться. Хорошо. Правда хорошо. Мозговыносяще и вычищающе все лишнее.
— Отлично. У меня закончились аргументы на сегодня. — Минхо выдыхает совсем обессиленно, прикрыв глаза и запрокинув голову, чтобы было удобнее искусать его всего целиком — потому что, кажется, Ким, который сейчас вновь присосался к шее, стремился именно к этому. — Но я — сверху. — секунда, пара резких движений, правильный выпад, почти танец, боже он так скучал по своему ремеслу, Сынмин валится на плечо, чуть кривится но поправляет свое тело в пространстве. Да, твердо и неудобно, весенняя куртка почти не спасает от прохлады остывшей за ночь земли, но ощущение безумства перекрывает все минусы. Ему лень бороться. Он разводит ноги широко, бесстыже, чтобы вжаться теснее — и откуда это в нем взялось? — Ли точно списал бы на соджу, но они выпили не так много, чтобы это могло послужить реальной причиной.
— Похуй. Просто не говори ничего. — он нащупывает пальцами чужое запястье. — делай свое дело. — тянет к себе чужую ладонь и без стеснения накрывает ей пах, тут же застонав с облегчением. От этого открытого, доверчивого жеста у Ли к чертям срывает крышу; возбуждение раскаленным металлом обжигает низ живота. Он надавливает рукой сильнее, через ткань скользит до головки — и обратно, чтобы опять обхватить, ощутить жар всей ладонью.
Сынмин снова скулит и толкается навстречу, повиснув на плечах Ли объятиями; ещё раз, реагируя на каждое прикосновение так ярко, будто тот трогал по голой коже. А после — опускает свою руку, гладил еще более массивное чем раньше бедро — и сразу скользит к Минхо между ног. Сжимает, смыкает пальцы через ткань, ловил губами слабый полустон. Ли дергается, зажмуривается, цепляется свободной рукой в его куртку — как будто сейчас нахрен потеряет последние крупицы контроля. Это зрелище — слишком. Слишком невозможно, слишком горячо, слишком не реально.
— Господи, хен, — шепчет теперь сиплым голосом Сынмин, вновь целует, облизывая, как сумасшедший, потираясь пахом об чужую руку и двигая своей в такт, — проверить не могу что говорю это, но ебанныйврот, как же я хочу тебя...
Ли смотрит ему в глаза как-то хмельно, безумно — очень хочешь? — а потом, смазано целуя напоследок, опускается на колени. Сынмин хлопает ресницами в завороженном смятении — он совершенно определенно на это не намекал, ему вообще было плевать как, просто нужно было, чтобы его касались, были рядом когда так страшно и так хорошо. На него смотрят в ответ, пока расстегивают штаны. Смотрят, пока приспускают их вниз вместе с бельём. Смотрят, пока ловят на подставленный язык головку. А потом — закрывают глаза и берут в рот.
Сынмин задыхается от первого же движения.
— Бля-ять… сука, что ты творишь! — он запрокидывает голову — и мгновенно обратно опускает; отвести взгляд кажется чем-то немыслимым. Когда угодно, но сейчас нельзя упустить не секунды. Он уже чувствует себя на волоске от смерти.
Все это немыслимо — до сумасшествия плохо-хорошо. И так непохоже на их прошлые ночи — будто к чертям съедает тормоза, барьеры, замки, рамки и прочую сдерживающую ересь.
Минхо отсасывал ему. Стоя на коленях, в пыльной заброшено-лагерной траве. На — еб твою мать — настоящем, горном, кемпинге. Сразу сильно, тесно, глубоко, до — блять — искр из глаз, до неконтролируемых стонов на каждом выдохе. Трахал Сынмина своим ртом.
Следить за ритмичным скольжением губ было… Неописуемо странно. Ли, кажется, тоже, потому что в какой-то момент он торопливо запускает ладонь под пояс своих штанов, и Сынмин видит, смотрит жадно, как он трогает себя, часто двигает рукой в общем для них обоих темпе, и хочется тоже его потрогать, очень хочется..
— Иди сюда, — едва слышно бормочет он, подтянув старшего к себе за плечи, целует мокро, глубоко, с языком, так как никогда раньше себе не позволял. А после — скользит пальцами под чужое белье.
Они ласкают друг друга — теперь уже быстро, дышат рот в рот, прижавшись лбами. Минхо теперь кажется задыхается от всего; Сынмин вылизывает его покрасневшие губы; и это было грёбаное безумие, невозможное нигде и никогда, кроме этого места и этого момента. Он ловит его громкие выдохи, напоминающие иногда звериные рыки.
В руке мокро и тепло. Расслабленно и хорошо. Многострадальная красная кофта из их машины служит теперь полотенцем, и хочется извинится перед предыдущим хозяином. Но чуть-чуть страшно повторить судьбу польского бобра.
Ли валится на него тяжелым расслабленным грузом. Сынмин выдыхает преувеличенно, будто чужой вес выбивает весь воздух из тела, Минхо мурчит-хихикает куда-то в грудь.
Утренняя роса лезет за шиворот прохладой. Так приятно, совершенно не отрезвляюще. Минхо еще секунду улыбается, чуть сбрасывает негу с глаз приподнимаясь на локтях, отрывает какую-то травинку, Сынмин не успевает разглядеть что это, но вроде какие-то мелкие цветочки. Прилепляет мокрую растительность на скулу разнеженно-лежащего Кима.
— Для каноничного образа, “Scars” же снимаем, епта! — тянется снова, рвет еще что-то совсем близко к уху — крепит цветочек уже себе на нос, улыбается, и он почти сразу слетает. Он упорно клеит ее обратно, но теперь на скулу, ассиметрично Сынминовской. Тащит камеру и снимает их несколькими пролетами. Мягкий и теплый солнечный луч касается его головы, высвечивает все в каком-то новом качестве. Хочется разглядывать. Желательно еще целую вечность.
— Тебе 32, какой же хуйне ты страдаешь…
— Я сегодня сдохну, какая разница сколько мне? И страдаю я тут только из-за тебя, ебанный любитель классики репертуара k-pop-группы "stray kids" и кемпингов! Вообще-то тебе уже половина от шестидесяти!
Ким улыбается, чмокает влажно в нос, смеется на карикатурно скривившееся лицо. Минхо осознает что его раскрыли и зарывается аккуратно куда-то шею. Кусается мягко, но настойчиво и дразняще.
— Знаешь, с нашими грехами в аду нас ждут должности. Причем неплохие такие. Мне нравится. Будем продолжать тусить вместе) — ребрами он чувствует удовлетворенную вибрацию, не рык, а скорее довольно-согласное мурчание. Щекотно и хорошо. Руки сами собой тянутся прижать ближе. Они останутся здесь на целую вечность.
(1) — love poem (iu)
(2) — always here (seung-mong-mong)
(3) — limbo (lee know)
(4) — youth (lee know)
лишь вольный перевод отдельных строчек, потому что вы сюда не лирику песен читать пришли ;)