loewe love.
— Я мечтаю переехать в какое-нибудь отдаленное место на юге, где моя жизнь будет наполнена заботами о собаке, двух котах, прекрасной жене и маленьком домике, заставленным уютной мебелью, книгами, с ветхими страницами и старыми сервизами. природа, окружающая меня, наполняла бы вдохновением и порывами сотворить что-то, что в последствии будет вспоминаться чем-то очень теплым и родным, имеющим значимость только для меня. Не вспоминать твою ухмылку, когда не даешь покоя в комнате ожидания. НЕ ПРИКАСАЙСЯ, БЛЯТЬ, КО МНЕ! ОСОБЕННО ПЕРЕД КАМЕРАМИ, СУКА! — пальцы со всем возможным напряжением впиваются в мышцы плеч, Сынмин на это только улыбается, секундно кривится от боли, не вырывается из хватки.
— Твое тело желало и желает совершенно обратного, не ври, Иен-а. — Ким поднимает бедро, коленом мягко упирается в напряженный пах. Чонин жмурится несдержанно. Очень сложно поддерживать зрительный контакт с человеком, в чьих глазах пламя. Геенна. Ад в чужих глазах. Затягивает.
— Сукккаааааа, какая же ты сука, Ким Сынмин. Я тебя ненавижууууу. — жгучая мантра слетает с языка. неубедительно.
— Я всегда знал что ты хочешь меня. — дьявол щурится, смеется, заставляет его бояться собственных эмоций, накапливать и заполнять сосуд в мозгу, чтобы однажды его, обычного смертного порвало на тысячу частей, до мельчайших атомов разорвало грудную клетку, в которой так долго теплела боль.
У них отъезд на съемки через пару часов. Они едва пришли в себя после предыдущих. Минхо в дальней комнате смачно материт что-то. Ликс в уборной через стену истерично ржет над выроненной из-за неожиданности прямо на пол какой-то баночки. Общага кипит к скорому выселению.
Чонин кипит в ненависти к собственному предателю-телу. Желание — лечь на пол, забраться под сроднившуюся кровать на которой беспечно развалилось подпирающее его же пах бедром, через несколько слоев ткани, тело. Хочется бесконечно выть побитой собакой. Коробки, почти наполовину собранные, стоящие в углу у входа в комнату помогают отвлечь сознание чтобы не двинутся в поиске трения. Это скоро закончится. Да. Определенно. Сынмин не посмеет лезь к нему при Чане. Пройдет время — он найдет себе новую жертву и отстанет. Ну пожалуйста. Чонин никогда не придет на своих двоих в общежитие Феликса. Даже под страхом смертной казни. У него стоит на все эти выходки — вот что самое страшное.
К Сынмину невозможно привыкнуть. Кажется, ну, вот, почти серая мышь, незаметная, относительно тихая, и вот — тебе по заднице прилетает мягкий-дразнящий удар. Не ради боли, не ради звука, аккуратно, специально останавливаясь на секунду пальцами между ягодиц, просто с целью подразнить, завести, довести, уебать себя же чужой реакцией, увидеть ответ. На Чонина же пиздец весело смотреть видимо. Когда он отвернется показательно в гримерке, стерпит усмешку и , уткнется в наушники и телефон, заговорит с Минхо в порыве отвлечь. Или захватит шею резко, если где-то в переходах коридора, предупреждающе-хищно скалясь, угрожая самыми низкими словами. В глазах напротив — всегда чистый восторг и незамутненное удовольствие, напряжение в паху за секунду до выхода в свет софитов.
Времени все меньше, мечты об отдыхе под одеялом в последние разы этой комфортной квартиры заполняют сознание. Просто подрочить — всегда быстрее, и потом нет лишних мыслей. Надо хоть раз проявить мужество, годами проб и ошибок вырабатывающееся.
— Волосы назад и пятки сверкают, милый!
— Не уйдешь сам — я тебя силой отсюда выведу.
— Вперед, baby-bread, мне уже интересно)
Чонин с силой тянет парня вверх, пытается стащить с вероломно занятой постели. Сынмин легко вцепляется в его руки в ответ. Они борются еще секунд двадцать, но мышцы уставшие за день отказываются играть в это ребячество. С почти-стояками. У Кима тоже под штанами давно все в боевой готовности. Сынмин не отставал от него почти весь день — оно и понятно. Не помогает даже ущипнуть за сосок, он только ухмыляется в ответ.
— Ну, хей, это не серьезно, чувак! Мне такими темпами до двери из твоей комнаты как до трех оргазмов. — одну из рук Сынмин кладет на пах Яну, специально лишь слабо касаясь домашних штанов. Чонин губу кусает настолько сильно, что боль вынуждает дернуть головой в сторону. Боковое зрение цепляется за одну из наспех недо-упакованных коробок. Торчащая бляшка loewe рождает в голове гениальное решение для всех насущных и очень вредных характером проблем. — Сдаешься? — еще секунда — он у картонной развалины — вторая — снова на матрасе, но уже с тонкой деталью одного их еще не ношеных костюмов. Храни Бог и капитализм всякий бренд занимающийся качественными кожаными изделиями. Храни пресвятые JYPE и div1 их амбасадорства и рекламные контракты.
Чонин с размаха тянет не сопротивляющееся, не ожидающее подвоха тело, резко переворачивает на живот, ремень в секунду оказывается криво но жестко сцепляющим крестом руки за спиной материалом, узловатые пальцы быстро зацепляют руки в захвате дорогой кожи. Плотность домашней кофты поможет не оставить следов после, а остальное Яна ебать и не должно. Удивленный сдавленный звук где-то ниже ласкает слух самой прекрасной, скошенной, завышенной, полный полу-паники, пародией на Ligeti Trois Bagatelles.
— Когда я говорил выметаться — я именно это и имел ввиду. Съебаться из моей комнаты. Обеспечить мое существование отсутствием своего довольного личика перед моими глазами до следующих съемок. Но ты не умеешь слушать, я правильно понял? Ну ты хотя бы попытайся. — Сынмин чуть выворачивает плечи, ему явно неудобно. Он говорит что-то невнятно но едко в матрас, и не пытается повторить так, чтобы можно было расслышать. — Успокойся и замолкни. Сейчас мы с тобой тихо пройдем в твою комнату, ты тихо ляжешь на свою кровать и больше не будешь ебать мне мозги. Понял, или мне нужно тебе в рот запихнуть что-то чтобы не гавкал? Будешь хорошим мальчиком — так уж и быть — выебу. И не смей жаловаться на что-то завтра. — сдавленный кивок в постель, предвкушение и уже заранее — облегчение.
Резкий подъем, кожа ремня натягивается, сдавливает хрупкие мышцы сильнее, но Сынмин горделиво молчит и не пытается поменять положение. Когда они подходят к двери — комната Феликса как-то слишком вовремя защелкивается на замок. Минхо гремит на кухне чем-то металлическим, а потом, судя по деревянному звуку дверец шкафчика — пиздит остатки общего чая к себе в новый дом. Им очень везет. Чонин для верности вплетает пальцы в чужую шевелюру ниже затылка, чуть натягивает напоминая о плачевном согнутом положении еще больше. Ким ему невесело — и многообещающе на дне зрачков — улыбается, прогибается так, как требует Янова рука.
— Ну конечно, ты, блять, р-растянут! Очевидно же было. По д-другому просто быть не могло. Ты такая сука. Я каждый раз в лютом ахуе. — Сынмин горделиво ухмыляется. Даже в своем нынешнем положении — грудью в матрас, за неимением свободы рук чтобы держатся, задницей кверху, так казалось бы унизительно. Он что-то язвит, щека упирающаяся в простыню смягчает звук, и хочется отомстить, показать ему его же собственную разъебанность, снять такого, и чуть позже еще кадры — в самые ближайшие моменты беспамятства.
Первые осторожные толчки, чужие руки на спине чуть дергаются, в явном раздражении, в желании свободы. Поясница болезненно прогибается. Чонину по человечески жалко его, он всерьез думает остановится и поменять положение тел в пространстве, может даже развязать руки — Сынмин не пытался вырваться ни секунды за время их похода.
— Доброе утро, нестесняюсь спросить, а че ты такой медлительный? А, хотя — не торопись, потрахаемся за минуту до того как за нами заедут. Ты же там вообще спать не планировал, правда, милый? — Сынмин добивает контрольной пулей прямо в эмпатию. Улыбается ехидно еще, даже в голосе слышно. Пошел нахуй блять. Ебанная сучка не умеющая держать мозг подальше от языка. Злость вскипает в Чонине предрассветной туманной усталостью мозга, тянущим ощущением внутри, ладонью на чужой заднице. Нахуй самоконтроль, перед ним не ванильная девчонка лет девятнадцати к которой пальцем прикоснутся страшно, того и глядишь развалится. Перед ним самый настоящий Сынмин, который уже порядком заебал. Жесткий и глубокий, резкий толчок вырывает опасно громкий почти-скулеж из чужого рта. Он нарвался, заслужил и теперь должен отмаливать свои грехи. Звук все же заставляет остановится и прислушаться к дому — впервые ругань Минхо со кухонными приборами, названия части которых они даже не знают, приносит облегчение, а не головную боль. Неупихиваемые в коробки единицы личной боевой техники их бренд-шефа самой охуенной столовой “Лимино-дайпожратьчёнибудь” — спасение и свобода действий на ближайшие минут пятнадцать. Ровно столько времени нужно этому гению знаменующему наш век, чтобы впихнуть невпихуемое туда, куда он сам хочет. Вне зависимости от габаритов, уровня усталости и времени суток. Это немного конечно, но Чонин успеет вернутся в постельку, прям почти как хороший мальчик.
Новые, на этот раз более спокойные движения, и Сынмина гнет еще сильнее, но он умный — кусает уже чуть мятую простынь широко, напрягает челюсти чтобы больше и правда не издать ни звука, сдержанно кивает на легкое похлопывание по бедру. Чонин решает вырубить мозг. Двигается внутрь размереннее, наблюдает за выражением лица, почему-то радуется чужой эмоции несдержанности, легкому оскалу цепляющемуся за ткань. Появляется какое-то детское желание сунуть пальцы в рот хищнику. Рот занят — он тянется к выгнутым ладоням, невесомо касается, и его указательный оказывается в плену уже наверняка онемевшей руки. Сынмин тихо заигрывающе и гартанно рычит. Сверкает глазами, специально ловит взгляд, резко выгибает палец почти до боли и улыбается. Чонин вырывается из не сопротивляющейся хватки и ускоряет темп толчков. В его движениях читается даже не между строк — ты поплатишся. Ким закрывает-зажмуривает глаза, старается сдержать признаки неудобства на лице, но сжимает кулаки, на простыни под ним уже образовалось влажное пятно. Он сжимается сам. Весь. Чонин опасно близко к грани оргазма — так горячо, так много, так тесно для неработающего мозга. Так охуенно. Пожалуй этот аспект — самое положительное, что можно извлечь из вечной возни с этим заебывающим в Яне все живое одногруппнике. Так приятно. Почти ничем не обязывающе в этом положении.
Сынмин видимо все понимает и мстительно расслабляется — Чонин сбивается с темпа, хотя волна возбуждения не сильно сходит с его напряженного тела. Мысль моментальная — и секунда для исполнения — он тянется к лопаткам, секундно давит расслабляюще затекшие мышци, шепчет первое унизительное пришедшее в голову о чужой расхлябанности, а затем резко дергает наверх за сплетение рук. Пара толчков, едва сдерживаемый рев-стон-дрожь тела в руках, он отпускает назад, но последнего порыва сжаться хватает. Чонин задирает чужую толстовку выше, доводит парой движений себя и изливается грязно и мокро, специально на поясницу, часть ягодиц и даже парой капель на простыни. Быстро натягивает спортивки обратно на пояс, шепчет еще что-то, что даже осознать не успевает, Сынмину обжигающим самолюбие потоком прямо в ухо, еще секунду наслаждается глубоко и резко дышащим, оседающим на постели телом, с выражением лица готовым на убийство, мучимым отсутствием новой стимуляции, еще не осознавшим расстегнутость пряжки “кандалов”.
— Ты поплатишься за это. — тихо, раздраженно-распаленно, предсказуемо, очевидно, и возможно просто уже дофантазируемо Чониновым мозгом, догоняет его у почти закрытой двери чужой комнаты.
Зато чистая и прохладная постель принимает его так, будто не хочет прощаться, позволяет почти моментально уснуть и сохранить ментальное здоровье на дополнительные 1:34. Блаженство в мести страждущего.