Это был, пожалуй, самый страшный момент моей жизни.
Мне доводилось и стоять под нацеленными на меня стволами, и найти момент, чтобы перебежать через мост, по которому работал снайпер, и ночевать в подвале большого здания, от которого после бомбежек и обстрелов этой ночью остались развалины. Пришлось и прорываться под огнем на совершенно не бронированном микроавтобусе, по которому палили из разных видов оружия таким образом, что по окончании этой поездки никакому ремонту он не подлежал. С тех пор я к продукции компании Фольксваген отношусь с большой теплотой — белый Transporter без стекол, весь в дырах, откуда валил пар, все-таки доехал до места.
Так вот во всех этих ситуациях я более-менее сохранял присутствие духа и способность соображать. А леденящий и парализующий не только тело, но и способность мыслить страх я испытал тогда, когда был заложником.
При этом меня никто не захватывал, в заложники я пошел добровольно, пробыл им всего пару дней. Надо мной никто не издевался, меня не морили голодом. Не то что не били, но даже и не угрожали. Меня, как и других в этой роли тогда, в 1995-м по дороге из Буденновска в Чечню использовали как живой щит. В автобусе у окна сидел я, а у прохода — Шамиль Басаев. А над дорогой летали российские вертолеты и почему-то при свете дня пускали осветительные ракеты. В какой-то момент одна из них не полетела вверх, а упала на поле, мимо которого мы проезжали, и сухая трава загорелась. Я в этот момент повернулся к окну, увидел появившийся огонь и подумал, что вертолеты получили приказ об атаке колонны автобусов.
Это был, пожалуй, самый страшный момент моей жизни. По моим ощущениям, мне предстояло умереть, причем не как человеку, который на что-то решился, совершил какие-то действия, а как тому, которого походя использовали так, как считали нужным другие. Умереть без воли и, в общем-то без особого смысла.
Ну и, соответственно, большего облегчения, чем когда через несколько секунд выяснилось, что никакой атаки нет, я тоже не испытывал, даже тогда, когда эта поездка закончилась, нас отпустили и Басаев просил прощения.
Наши в Газе находятся в гораздо худшей ситуации. Они в руках не просто у террористов, а у извергов, подонков, которые хотят их не использовать, а стремятся убить, а не убивают некоторых, потому что им нужен товар для торга. Их пытают, насилуют, над ними издеваются, им угрожают.
Поэтому у меня лично, несмотря на гораздо более мягкий опыт, но все же опыт заложника, нет сомнений в порядке приоритетов.
Если мы считаем, что наше государство отличается от фашистской России, мы обязаны спасти всех, кого только возможно — и выше приоритета нет, и быть не может.