Проклятая кровь. Глава 10. Часть 4
Перевод является ознакомительным и любительским (может содержать ошибки и неточности).
5469980473919500 (Марина, Сбер) — если захотите поддержать канал, помочь с покупкой глав или угостить кофейком.
Юн Су думал, они пойдут в больничную столовую или хотя бы в кафе поблизости, но Вон Хёк направился к своей машине на парковке. Юн Су не смог игнорировать его взгляд, когда он резко открыл дверь пассажирского сиденья — в его глазах была тяжесть, которую трудно было не заметить. Если обычно Вон Хёк напоминал темно-синее озеро, то сейчас он был похож на черное море.
Они ехали недолго. Больница была университетской, расположенной в Синчхоне, а Вон Хёк привез его в японский ресторан в Кванхвамуне. Таких мест в этом районе было много. За лобби находился зал среднего размера, а вокруг него — несколько приватных комнат с одинаковыми дверями. Цены были высокими, но не запредельными. Место, куда бизнесмены или госслужащие могли привести своих гостей без лишнего пафоса.
Менеджер, увидев Вон Хёка, почтительно кивнул и провел их в самую дальнюю комнату. За закрытыми дверями других комнат слышались сдержанные разговоры и смех.
Менеджер не стал принимать заказ — просто открыл дверь и вышел. Вон Хёк спокойно прошел внутрь и сел за низкий стол. Юн Су, чувствуя себя не в своей тарелке, сел напротив.
Вон Хёк молчал. Его слегка наклоненное лицо казалось одиноким. Юн Су отвел взгляд, осматривая комнату. Пространство было минималистичным: комод, керамика и на стене — автограф бывшего премьер-министра.
Потом его взгляд упал на пиджак, висящий на вешалке. Серая ткань выглядела дорогой. Видимо, кто-то забыл его здесь. Непонятно, почему персонал до сих пор не убрал его.
Раздвижная дверь открылась. Две сотрудницы бесшумно вошли и расставили на столе десяток блюд: мясо, морепродукты, а в центре — большое блюдо с сашими. Красное, белое, некоторые кусочки под светом лампы блестели так, будто вот-вот зашевелятся.
Вон Хёк первым взял палочки. Юн Су неуверенно последовал его примеру. Механически поднял белый кусочек, обмакнул в соевый соус и отправил в рот. Хруст заполнил все пространство во рту, но вкуса он не почувствовал.
— Хоть что-то вкусное для тебя существует?
Вон Хёк усмехнулся, отхлебнул воды из стакана. Юн Су снова посмотрел на сашими. Мягкая поверхность красных и белых кусочков будто гипнотизировала. Осторожно открыл рот:
Вон Хёк рассмеялся, но Юн Су не присоединился. Вместо этого снова взглянул на пиджак на стене. Неуверенно пробормотал:
— Надо бы объявить о находке. Хозяин наверняка ищет.
Вон Хёк даже не взглянул в ту сторону. Юн Су нахмурился:
— Не понимаю, что вы имеете в виду.
Он взял палочками жирный кусок с глянцевым блеском и положил ему в тарелку. Подчеркнуто добавил:
— Съешь десять таких кусков. В основном с брюшной части.
— Когда доешь — расскажу. Про хозяина пиджака.
Вон Хёк убрал палочки, подпер подбородок и уставился на Юн Су. Его взгляд стал еще тяжелее. Рука, сжимавшая палочки, дрогнула.
Юн Су поднял кусок с тарелки, положил в рот. Разжевал. Жир и сок разлились по языку. Проглотил — и взял следующий. И так снова и снова.
Вон Хёк все так же сидел, подперев лицо, и смотрел. Не отрываясь. Будто ему было совсем не скучно. Когда Юн Су дошел до девятого куска, ему вдруг показалось, что он — кукла, которой нужно доказать, что она умеет есть.
Проглотив десятый кусок, он поднял глаза. Вон Хёк кивнул, убрал руку от подбородка. Его спокойное лицо повернулось к пиджаку. В зрачках застыла тьма.
Пальцы сами разжались — палочки со звонком упали на пол. Металлический лязг, две палки, катящиеся по полу. Юн Су замер, а Вон Хёк невозмутимо продолжил:
Рука, только что поднявшая палочки, застыла. Он уставился в пол, сглатывая пустоту. Повернуть голову и посмотреть ему в лицо вдруг стало невыносимо трудно.
— В одиннадцать утра вышла первая статья о том, что мой отец покупал несовершеннолетних. К полудню все новостные порталы пестрели этим.
Вон Хёк встал. Его шаги гулко раздавались в тишине, а Юн Су все смотрел на пол, отражавший свет.
— В три часа дня отец позвонил мне. Я не ответил.
Он наклонился, поднял вторую палочку, которую Юн Су так и не смог взять. Его пальцы были тонкими и твердыми.
— В пять вечера он пришел сюда. Забронировал эту комнату, заказал сет. Ничего не ел — только сашими. Только куски еще живой рыбы. Все до одного.
Он положил палочки на стол. В профиль его лицо казалось безмятежным, почти отрешенным.
— Он съел все за десять минут, потом привязал веревку к той вешалке и повесился. И умер очень тихо. Менеджер зашел только через час, когда стало странно, что нет никаких звуков. К тому времени он уже был мертв. Образцово-показательное самоубийство.
Вон Хёк тяжело вздохнул и сел рядом с Юн Су. Пальцы сжали палочки так, что кости побелели. Он попытался что-то сказать, но губы лишь дрогнули. Его вдруг затрясло — куски, которые он только что проглотил, будто шевелились в желудке.
Его голос был ровным. В дрожащем зрении его лицо казалось каменным. Глядя на него, Юн Су вдруг осознал: все, что он рассказал, для него — обыденность. Будничный кусок жизни.
Вон Хёк усмехнулся, закрыл глаза. Опустил руки на пол, запрокинул голову — будто медитировал. Юн Су положил палочки на стол. Звук получился громче, чем я ожидал.
— После смерти отца я единственный, кто приходит в эту комнату. Договорился с владельцем. Конечно, не за бесплатно. И снова доказывает практика, что за деньги можно все.
— Иногда. Раз десять в год. А последние четыре месяца — чаще.
Вон Хёк украдкой взглянул на Юн Су. Его веки беспомощно дрожали. Четыре месяца. Юн Су не мог не понимать значение этого срока.
Тонко вздохнув, Юн Су повернул лицо. Поднял стакан с водой и поднес его к губам. Теплая влага смочила пересохшее горло. Он лишь хотел промочить горло, но, очнувшись, обнаружил, что стакан совершенно пуст. Глубина вырвавшегося вздоха стала тяжелее.
— А что еще делать в ресторане? Есть. Доказать, что ты ещ жив.
— Ты никогда не думал поступить, как твой отец?
Вон Хёк громко рассмеялся. Молча прикусив нижнюю губу, Юн Су подумал, что задал глупый вопрос. Вон Хёк, усмехнувшись глазами, произнес:
— Отец — это отец, а я — это я.
— О Юн Мин ошибся. Ему не следовало отдалять и без того чужих друг другу отца и сына.
Вон Хёк пробормотал так тихо, что было едва слышно. Глаза Юн Су уставились на его лицо, казавшееся пустым. Некоторое время Вон Хёк молчал, затем медленно опустил голову. Улыбка, застывшая на его губах, была полна самобичевания.
— Ну, если, как ты сказал, О Юн Мин ошибся, значит, ошибся. Но я ненавидел его на самом деле по другой причине.
— Он выставил напоказ мои истинные чувства.
Взгляд Вон Хёка столкнулся с взглядом Юн Су. Его лицо, казавшееся еще более уставшим, чем раньше, напоминало странника, вернувшегося после долгого пути. Сухие глаза изучали каждую черту Юн Су.
— Я хотел, чтобы мой отец умер, но ненавидел себя за эти мысли, поэтому подавлял их. О Юн Мин стал заместителем тех чувств, которые я не мог выразить. Если точнее, я ненавидел не его, а ту злобную эмоцию, что таилась во мне. Но я перенес свое презрение на Юн Мина, потому что так мне было легче. Вот и все.
— Но теперь я понимаю, что это не имело значения. Даже если бы не Юн Мин, я все равно нашел бы способ это проявить. Достаточно взглянуть на то, что я делал последние четыре месяца из-за тебя.
Бормочущие губы медленно сомкнулись. Вон Хёк, устало проведя рукой по лицу, стиснул зубы. Казалось, он мысленно перебирал слова, которые не решался произнести вслух.
Тишина, наполнившая комнату, осела на плечах двоих, как пыль. Ни Вон Хёк, ни Юн Су не говорили ни слова. Юн Су не знал, как на него смотреть — фокус его взгляда беспрестанно расплывался. Зрачки, дрожавшие, словно готовые погаснуть, внезапно стали четкими. Внезапно большая рука Вон Хёка обхватила его щеку.
В ответ Юн Су лишь закусил нижнюю губу. Ненавидеть или любить? Ему было трудно определить свои чувства к Вон Хёку. Люди не так просты, а Вон Хёк — тем более. Поэтому Юн Су считал, что не может втиснуть его в рамки таких примитивных понятий. Его колеблющееся лицо медленно покачалось из стороны в сторону. Вон Хёк горько усмехнулся.
— Тогда... Сможешь продолжать работать со мной? В одной команде?
Кивание прекратилось. Нет, это не так. В этом он был уверен. С теми, кто тебе неприятен, можно работать в одной команде. Так устроена социальная жизнь — иногда этого не избежать. Проблема в людях, которых невозможно описать такими простыми словами. Есть те, кто, просто появившись в поле зрения или в мыслях, заставляет тебя много думать и переживать. С такими работать в одном пространстве — тяжело. Иногда даже простого разговора с ними достаточно, чтобы ты словно плутал в тумане. Просто работая рядом с ними — ты становишься дураком.
— Простите. Думаю, это будет сложно.
— Вот так вот и надо отвечать.
Вон Хёк произнес это с одобрением в голосе. Температура в горле внезапно понизилась. Юн Су, прежде мямливший, теперь говорил спокойно:
— Я переведусь в другой отдел.
— Думаешь, перевод в другой отдел что-то изменит?
Запинающиеся слова оборвались. Он не мог заставить себя договорить. Это было невозможно. Глаза закрылись, будто от досады. Вон Хёк, улыбаясь, ущипнул Юн Су за щеку.
Короткий вздох вырвался наружу.
— Не переводись. Если уйдет наш ас, компания только потеряет.
Голова резко поднялась. Молчаливый взгляд Вон Хёка изучал Юн Су.
— Раз уж зашла речь, переведусь в этом году.
— Что? Куда вы собираетесь переводиться?
— В управление стратегического планирования. В любом случае, мы с матерью уже обсуждали, что после десяти лет работы репортером я перейду туда на руководящую должность. Срок сдвинется на пару лет, но ничего страшного.
Он закончил фразу так, будто это действительно не имело значения, и тяжело вздохнул. Рука, державшая лицо Юн Су, была довольно горячей.
— Жаль, что не увижу больше это лицо, но уступать должен тот, кому тяжелее. Главное — газета тебе подходит, и среди всех «National Daily» — идеальное место для тебя. Так что оставайся.
— Конечно, мы еще увидимся. Никуда от этого не деться, так что смирись.
Вон Хёк только улыбнулся, его задумчивый взгляд мягко скользнул по лицу Юн Су. Внезапно его тело наклонилось, и без предупреждения губы коснулись чужих губ. Плечи Юн Су вздрогнули.
В отличие от обычного, поцелуй был осторожным. Будто в первый раз — он нежно притянул его губы, затем проскользнул языком. Как будто исследуя неизведанное пространство, он медленно провел языком по внутренней поверхности. Во рту скопилась сладкая слюна. Легкая дрожь пробежала по губам. Ладони вспотели.
Они уже целовались так однажды. В ту ночь, когда Вон Хёк впервые остался у него дома и они спали в одной кровати, он поцеловал его точно так же. Даже не веря, что такое возможно, Юн Су все равно думал, что этого никогда не случится. Но когда это произошло, это принесло ему огромное отчаяние. Разочарование ослепило его. Наградило глазами, которые не могли правильно читать эмоции человека по имени Ча Вон Хёк. Возможно, на всю жизнь.
Губы, в последний раз сильно прижавшись друг к другу, медленно разомкнулись. Напряженные плечи не хотели расслабляться. Рука Вон Хёка, нежно потрепавшая лицо Юн Су, опустилась.
— Я проиграл О Юн Мину. Во многих смыслах.
Тихий голос отозвался в голове. Зрачки, медленно поднявшиеся, четко уловили Вон Хёка. Тот слабо улыбнулся и открыл рот:
— Кан Юн Су, тебе нечего мне сказать?
В ответ только дрогнули ресницы. Мерцающий силуэт оставил в сознании долгий след. Черты лица, всегда похожие на правильный ответ. Он любил этого человека. Он был самым компетентным начальником, которого знал Юн Су. Какими бы ни были другие чувства, в этом он мог быть уверен.
Ча Вон Хёк был тем, кто сделал из него репортёра Кан Юн Су.
Слабые, но твердые слова сорвались с губ. Вон Хёк горько усмехнулся. Спокойно кивнул и произнес густым баритоном:
1 класс, 1 группа. О Юн Су. Мечта — стать полезным человеком.
Вскоре после поступления в начальную школу классный руководитель дал задание написать самопрезентацию. Как и у большинства школьников, в ней нужно было указать имя, мечту о будущей профессии, состав семьи, увлечения и таланты. Со всем остальным Юн Су справился легко, но графа «Кем я хочу стать» поставила его в тупик. Он почти никогда не задумывался о том, кем станет, когда вырастет.
В те годы Юн Су помнил своё прошлое лишь в самых обрывочных деталях. Он не мог вспомнить ничего из того, что происходило до семи лет, и ему приходилось заполнять анкету, опираясь только на воспоминания последнего года. Он изо всех сил пытался выудить что-то из скудных обрывков памяти, но так и не смог понять, кем же он хочет стать. Главным человеком в жизни Юн Су была мать. Всё его время было посвящено разговорам и общению с ней. Но написать в графе «Мечта» просто «мама» было нельзя.
Тогда мама сама вписала за него эту строчку. «Полезный человек» — так звучала первая мечта Юн Су. На вопрос, что значит «полезный человек», она лишь ответила: «Поймёшь, когда вырастешь». Ли Се Ён, его мать, часто отвечала на вопросы сына загадками, и это определение не стало исключением.
Восьмилетний мальчик с трудом, но запомнил эти странные для его возраста слова. Не понимая до конца, что значит «полезный человек», он всё же решил, что должен им стать. Но сколько он ни думал, образ такого человека оставался туманным, и он не знал, как им можно стать. Видя его растерянность, мама дала чёткий совет: «Сначала учись. С этого всё начинается».
С младших классов Юн Су жил в районе, где царила невероятная академическая конкуренция. Бывали дни, когда он посещал по три-четыре дополнительные школы и репетиторов. Его семья не бедствовала, но и не была богатой. Почти все деньги мать тратила на его образование — почти три миллиона вон в месяц. И ни разу не пожалела об этом.
К счастью, Юн Су хорошо справлялся с учёбой. Уже в средней школе он стабильно входил в топ-10 лучших учеников, и этот результат держался до второго семестра одиннадцатого класса. Он был уверен, что без проблем поступит в желаемый университет на желаемый факультет.
Но в день выпускного экзамена он осознал, что его уверенность была самонадеянностью. Закончив тест, он сразу понял — в тот университет на тот факультет он не попадёт. И оказался прав. Сколько он ни сверял ответы, до проходного балла ему не хватало слишком много. Им овладел страх: «Мама снова ударит меня». Ким Сон Хун, наблюдавший за ним, лишь усмехнулся: «Просто пересдашь в следующем году, чего ты так переживаешь?» Но Юн Су не мог объяснить ему, насколько одержима его мать его оценками.
Отказавшись от предложения Сон Хуна пойти в игровой клуб, он сразу отправился домой. Если уж быть наказанным, лучше получить это побыстрее. Он мог вытерпеть и удары, и лишение еды. Но больше всего он боялся презрительного взгляда, который чувствовал всем телом каждый раз, когда не оправдывал её ожиданий.
Открыв дверь, он застыл на пороге. В прихожей стояли незнакомые мужские туфли. Из гостиной доносился тихий разговор матери с кем-то.
— Всё-таки твой отец — странный. Лучше бы просто присылал деньги, а не следил за каждым шагом нашей жизни.
— Конечно. Что хорошего в том, что я связана с этим человеком?
Мать взяла сигарету и уже собиралась закурить, но, заметив Юн Су, замерла. Её брови резко сдвинулись.
— Ты почему так рано? Говорил же, что будешь ужинать с Сон Хуном.
Голова Юн Су, который говорил запинаясь, повернулась в сторону матери. Его взгляд встретился с взглядом мужчины, и густые брови того дрогнули. Юн Су, пристально смотревший на это лицо, отступил на шаг, напрягшись. Он подумал, не знаменитость ли это. За всю жизнь он ещё не видел настолько красивого мужчины.
Мать, держась за лоб, как будто у неё болела голова, поднялась с места. Она быстрыми шагами подошла к Юн Су, схватила его за руку и почти насильно повела в комнату. Его неуверенные шаги покорно последовали за ней. Лицо матери, смотрящей на Юн Су, оказавшегося в комнате словно в заточении, было холодным.
— Мам… Но у меня же был сунын.
П.П. Сунын — национальный экзамен для поступления в вузы в Южной Корее.
Дверь резко закрылась. В исчезающей щели мелькнуло лицо мужчины, наблюдающего за Юн Су.
В тишине комнаты он ждал, пока мать вернётся, положив перед собой листок с предполагаемыми баллами и процентилем. Юн Су с детства почти никогда не перечил матери. Не потому, что боялся её ударов или язвительных слов — к этому он уже давно привык, и они его не пугали.
Он боялся самой матери. Если Юн Су хоть как-то сопротивлялся, она начинала кричать и причинять себе боль: рвала на себе волосы, царапала кожу. Это зрелище было настолько пугающим, что по коже бежали мурашки. Ему казалось, что она вот-вот сойдёт с ума. Поэтому Юн Су всегда слушался её.
Спустя довольно долгое время дверь открылась. Но вошла не мать. В комнату уверенно зашагнул тот красивый мужчина. Юн Су растерянно посмотрел на него, затем перевёл взгляд в сторону гостиной. Матери там не было.
— Она ненадолго вышла. Кто-то разбил стекло её машины. Позвонили из охраны.
Мужчина ответил спокойно. Веки Юн Су, выражающие недоумение, заморгали. Кто и зачем вдруг разбил стекло её машины, которое ещё недавно было целым? Мужчина подошёл ближе. Зрачки Юн Су непроизвольно расширились. Вблизи его черты лица были настолько идеальными, что невольно хотелось восхититься. Лет ему было, наверное, чуть больше двадцати, но из-за необычайной внешности он казался намного старше.
Его голос был настолько тёплым, что каждая клеточка Юн Су откликалась. Ему казалось странным, что незнакомый человек ведёт себя с ним так дружелюбно. Но что было ещё страннее — Юн Су не испытывал неприязни к этой уютной атмосфере.
Он медленно покачал головой. Взгляд мужчины упал на лист, лежащий на кровати. Спокойно подняв его, он внимательно изучил цифры. Дойдя до последней, кивнул и сказал:
— Думаю, у тебя есть шансы поступить.
Ответ был до банальности простым. Юн Су интуитивно понял, о каком университете идёт речь.
— На какой факультет вы поступили?
Ах… Нижняя губа Юн Су слегка приоткрылась. В образовавшуюся щель прокрался вздох. «Неужели мир может быть настолько несправедливым?» — подумал он. Его недоуменный взгляд устремился на мужчину. Тот улыбнулся, словно читая его мысли. Юн Су снова подумал: «Улыбается он или нет — в любом случае он чертовски красив».
— Я хочу поступить только на один факультет. Если не туда, то вообще никуда.
Мужчина снова улыбнулся. Юн Су почувствовал, будто над ним подшучивают. Его глаза недовольно сузились. Хотя внешне он выражал недовольство, на самом деле ему было не так уж и неприятно. Конечно, если бы это был кто-то другой, он бы разозлился, но с этим человеком таких эмоций не возникало.
Пальцы Юн Су медленно опустились и начали теребить край школьного пиджака. Как ни крути, этот человек был странным. Они явно виделись впервые, но Юн Су не чувствовал ни капли отторжения. А он вообще-то был избирателен в общении. Эта внезапная близость явно объяснялась не только привлекательной внешностью или доброжелательным тоном. Было что-то большее, что-то, что нельзя было описать словами.
Рука мужчины скользнула по простыне. Он аккуратно положил листок с баллами и пробормотал:
— Упрямство — это хорошо. Ты ведь такой милый. Так тебя хотя бы не обидят.
Взгляд Юн Су устремился на мужчину. Улыбка на его лице медленно исчезла. Почти бесстрастное выражение лица напоминало спокойную, но непрозрачную водную гладь. Оно выглядело опасным, но в то же время завораживающим — как вода, в которую так и хочется погрузить руку.
Не успел Юн Су закончить фразу, как раздался звук открывающейся входной двери. Мать, резко закрыв дверь, вошла в гостиную и увидела мужчину. Её взгляд был ледяным. Мужчина спокойно встретил её глаза.
— С чего бы вдруг разбилось стекло в машине? Опять своего водителя подослал?
— Я пришёл один. Какой водитель?
В уголке губ мужчины мелькнула улыбка. Глаза матери сузились.
— Ну, водитель рядом был, конечно.
Из уст матери вырвался раздражённый возглас. Мужчина усмехнулся и посмотрел на Юн Су. Тот переводил взгляд с матери на незнакомца, не понимая, что происходит, как вдруг пальцы мужчины коснулись его шеи. Юн Су вздрогнул, плечи напряглись.
Тихий голос прозвучал прямо у уха. Подняв голову, Юн Су встретился со спокойным, изучающим взглядом.
— Нельзя просто так позволять незнакомым людям трогать себя. Будь то мужчина или женщина.
— Всегда будь осторожен. Ладно?
Последние слова прозвучали особенно мягко. Мужчина резко развернулся, и мать бросила на него колкий взгляд. Она всегда была нервной, но в тот момент её глаза буквально источали холод. Удивительно, но мужчина оставался невозмутимым. Спокойным, тёплым взглядом он скользнул по её лицу, а затем, словно ничего не произошло, прошёл мимо. Шаги его раздались в прихожей, дверь открылась и закрылась — он ушёл, даже не попрощавшись.
После его ухода в воздухе повисло странное напряжение. Мать, словно сдерживая гнев, продолжала тереть лоб, а Юн Су украдкой наблюдал за ней, размышляя, когда же можно будет наконец обсудить свои результаты.
Он ждал и ждал, но мать не поворачивалась. Не выдержав, Юн Су заговорил первым. Его неуверенный голос прозвучал в гостиной:
— Мам… Я набрал меньше, чем ожидал. Придётся подавать документы в менее престижные вузы. Прости…
Губы его сжались. Взгляд скользнул по затылку матери. Та не реагировала. Тень на её лице казалась ещё темнее. Голова Юн Су опустилась. Именно такая мать пугала его больше всего. Крики и пощёчины были куда лучше, чем это невыносимое молчание, за которым могло последовать что угодно.
Голос матери заставил его вздрогнуть. Зрачки расширились.
— Всё в порядке. Мы просто начнём сначала.
Лицо матери медленно повернулось к нему. К удивлению Юн Су, оно было спокойным. Даже теплым. Его веки дрогнули.
— Я же говорила тебе: стань полезным человеком. Ты уже заложил основу. Теперь всё зависит от тебя.
Её голос звучал неестественно ровно. Пальцы Юн Су судорожно сжали рукав. Он ничего не понимал. Почему мать вдруг перестала интересоваться его баллами? Почему она заговорила о «полезном человеке» — фразе, которую он уже почти забыл? Он не мог её понять.
— Я не знаю… Чего ты от меня хочешь.
Мать пробормотала что-то, словно разговаривая сама с собой. Её тёмные зрачки казались бездонными, словно их глубина не имела конца.
— Не живи, как я, Юн Су. Делай то, что хочешь. Живи так, как тебе нравится. Не позволяй никому ограничивать тебя.
Дрожь в зрачках Юн Су замерла. Он вздохнул, глядя на мать, которая пристально смотрела на входную дверь. Ту самую, через которую только что вышел тот мужчина. Она разглядывала её, будто пыталась что-то понять. Потом её взгляд снова устремился к Юн Су — и, возможно, это был самый тёплый взгляд, который он видел за последнее время. В его поле зрения возник силуэт, похожий на солнечный свет, который он так любил, — настолько прекрасный, что слова «красивый» было недостаточно.
— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Юн Су.
С этими словами на её губах появилась улыбка. Загадочные слова матери по-прежнему было трудно понять, но Юн Су смутно подумал:
Может быть, мать хотела найти утешение во мне?
Юн Су был её единственной надеждой. Зеркалом, которое показывало ей, упавшей в пропасть, что она тоже могла бы жить по-другому.
И именно поэтому она ненавидела его — и в то же время любила.
За окном слышался свирепый зимний ветер. Звук, в котором, казалось, сквозь шум угадывалось трение крупных ветвей.
Тусклый свет лампы, льющийся с потолка, заполнял больничную палату. Однако его было слишком мало, и все очертания казались размытыми. Белые стены без узоров, больничная кровать с медицинским оборудованием, да простой стул перед ней.
На стуле сидел Юн Су, а на кровати лежал его хён. Его бледное лицо, освобождённое от кислородной маски, странным образом светилось в полумраке.
Когда Юн Су услышал, что Юн Мин не хочет показываться ему, потому что недоволен своим видом, он невольно подумал: «Хочу увидеть это своими глазами». Хотел увидеть тот самый облик, который так не нравился самому Юн Мину. В памяти Юн Су не было ни единого момента, когда бы Юн Мин не выглядел прекрасно. Независимо от чувств к нему, это восприятие оставалось неизменным.
Медленно подняв зрачки, Юн Су пристально разглядывал лицо брата. Первое, что бросилось в глаза, — глубокие тени, лежащие под выразительными чертами. Они были чёрными, густыми. Даже тени казались такими же утончёнными, как само лицо, будто вырезанное с вниманием к каждой морщинке. Кожа, возможно, стала чуть грубее из-за того, что он провёл в палате больше суток, но это не имело никакого значения — форма, запечатлённая в ней, была по-прежнему притягательна.
За время работы журналистом Юн Су повидал немало актёров, приходивших в редакцию. Среди них встречались и те, чья красота вызывала восхищение. Но такие впечатления обычно были мимолётными. Человек с прекрасной улыбкой терял шарм, когда его лицо становилось бесстрастным, а тот, чьё спокойное выражение казалось завораживающим, мгновенно тускнел, стоило ему хоть немного измениться.
С Юн Мином такого не было. Вне зависимости от ситуации и выражения его лица, он всегда притягивал взгляды. Помимо просто красивой внешности, в нём была особая аура. Юн Су с детства привык к его облику и харизме, и, возможно, именно поэтому он был так строг к внешности других. Красивых людей было много, но таких, как Юн Мин, чья внешность каждый раз заставляла окружающих напрягаться, — единицы.
— Ты по-прежнему чертовски красив. В чём проблема?
Пробормотав это, Юн Су повернул голову. Он уже собирался встать, подумав, что стоит выйти и попить воды, как вдруг ощутил вокруг себя твёрдые руки. Дыхание перехватило. Силы покинули тело, зато температура стремительно поднялась.
Человек позади слабо усмехнулся и прикоснулся губами к его шее. Голова, опустившаяся на плечо, была настолько горячей, что казалось, можно обжечься. Пальцы, лежавшие на коленях, дёрнулись и сжались. Ещё раз коснувшись губами его плеча, мужчина прошептал:
— Разве я так красив? Если бы ты сказал раньше, я бы показывал тебе своё лицо чаще.
Ноги мгновенно ослабли. Носки кроссовок мелко задрожали. Пульс участился настолько, что голова начала болеть.
Медленно повернувшись, Юн Су встретился взглядом с тем, кто был за его спиной. Первым, что бросилось в глаза, были губы, тронутые лёгкой улыбкой. Затем — глаза с едва уловимым смешком, прямой нос, чётко очерченный подбородок. Всё было таким, каким он знал его. Даже тепло, исходящее от ладони, которая теперь лежала поверх его руки.
О Юн Мин не изменился. Возможно, с тех самых пор, как Юн Су впервые его узнал.
— Ты что, иглу сюда втыкал? Сильно опухло. Мне больно за тебя, Юн Су.
Захватив запястье Юн Су, Юн Мин поднял его руку. На белой коже отчётливо виднелся синеватый синяк. Лёгкий поцелуй, а затем язык скользнул по воспалённому месту. Ощущение, будто он касается самых сосудов, заставило кожу покалывать. Пальцы непроизвольно сжались.
— Но у меня есть только ты. Ты даже кровь для меня отдал без раздумий.
Тихий голос прозвучал в ушах, заставив зрачки Юн Су дрожать всё меньше. Спокойное лицо Юн Мина смотрело на него.
— Я позабочусь, чтобы такого больше не повторилось. Так что не волнуйся.
Шёпот самому себе вырвался наружу. Взгляд Юн Мина, на мгновение отведённый в сторону, снова вернулся к Юн Су. В тёплых глазах читалась уверенность, будто он заранее знал каждое его слово.
— Как я могу не волноваться? Я не считаю, что на Чхэ Чжон Уку всё закончится. Скорее, всё только начинается. Ты будешь использовать меня как предлог, чтобы становиться ещё большим монстром, и тогда появятся новые жертвы. И эти жертвы никогда тебя не оставят в покое. И так будет снова и снова. И тогда…
Голос Юн Су ускорялся, щёки пылали, сами собой наворачивались слёзы. Они катились по лицу и падали на простыню. Юн Мин, наблюдавший за ним с невозмутимым выражением, медленно поднял руку. Нежно провёл пальцами по мокрому лицу, стирая следы слёз. Но кожа никак не хотела высыхать — слёзы возвращались снова и снова.
— Юн Су, а почему я не могу стать монстром?
Вопрос прозвучал мягко. Юн Су, тяжело дыша, прямо посмотрел на него. На бесстрастном лице Юн Мина читалась невыразимая горечь. Голова Юн Су резко замоталась. Капли слёз падали на простыню.
— Нельзя. Теперь уже нельзя. Ты и так сделал достаточно… Я не хочу… Нет…
Рука Юн Мина опустилась. Он обнял дрожащие плечи, успокаивая, как ребёнка. Напряжённая спина постепенно расслаблялась.
— Маме бы это не понравилось, хён…
Из мокрых губ вырвался угасающий голос. Рука, гладившая по плечу, вдруг замерла. Глаза, до этого смотревшие в белую простыню, медленно поднялись. Перед Юн Су предстало задумчивое лицо Юн Мина с опущенными веками.
Тихие слова были похожи на тьму, в которую не проникает даже лунный свет. Веки Юн Су, сдерживавшие слёзы, становились тяжелее.
— Родители родили меня монстром, и я жил как монстр. Если теперь ты говоришь, что я не могу им быть, значит, мне нужно начать жизнь заново. Разве я на это способен?
На губах Юн Мина появилась горькая улыбка. Ресницы дрожали от отчаяния. Последняя крупная слеза упала на простыню, оставив после себя влажный след.
Каждый рождается в своей собственной оболочке. Даже если внешне все люди выглядят одинаково, кто-то появляется на свет с благородством, достойным святого или бога, а кто-то — с уродством, схожим со зверем или чудовищем. Чтобы скрыть свою истинную природу, люди надевают защитные маски. Под ними святой может выглядеть как зверь, а зверь — как святой.
Для родителей О Юн Мина не было ничего удивительного в том, что он — монстр, одетый в одежды святого. Мужчины в их роду из поколения в поколение жили как зло, прикрывающееся добродетелью, и Юн Мин был лишь частью этой истории. В любом коллективе он легко становился воплощением справедливости, а затем использовал эту позицию, чтобы перестраивать всё вокруг по своей воле.
Более того, его стратегический ум и способность к управлению работали тем лучше, чем больше была контролируемая им группа. Юн Мин умел быстро завоевать поддержку даже в самых безнадёжных ситуациях, и эта поддержка, как снежный ком, привлекала всё новых сторонников. В его глазах каждый человек был ступенькой на его пути.
В этом смысле О Юн Мин был самым выдающимся продуктом многовекового инбридинга в этой семье. Долгий план по сохранению превосходных генов наконец достиг своей кульминации в нём. Хотя цвет этого «цветения» был далёк от прекрасного.
Юн Мин знает, что он монстр. Знает, что он уродлив. Но для него это неважно. В конце концов, у каждого есть своё добро и зло, а его критерии — лишь одни из многих. Общество может устанавливать свои стандарты, но в конечном счёте каждый сам решает, что для него правильно, а что нет. И каждый сам несёт за это ответственность.
О Юн Мин никогда не боялся отвечать за свои поступки. Даже если это угрожало его жизни. Потому что без такой решимости ему пришлось бы начать жизнь с чистого листа.
Оболочку, в которой ты родился, нельзя сбросить. Если настаивать на этом — придётся переродиться.
— Я хочу бросить журналистику.
Глухой голос нарушил тишину. Брови Юн Мина дрогнули. Юн Су отвернулся. Сухие губы шевелились, выдавая бессвязные слова.
— Я не буду работать. Просто буду жить тихо. А ты брось политику. Давай просто… будем обычными людьми. Никому не причиняя вреда. Просто тихо. Оба. Тогда… тогда, может быть…
Губы Юн Су замолчали. Юн Мин медленно поднял голову, его лицо окутала густая тень. В глазах у Юн Су потемнело.
— Если ты так поступишь, маме это не понравится.
— Она ведь презирала это больше всего. Ничего не делать, просто дышать, как кукла, рядом с отцом. Если ты повторишь её путь, мама будет очень грустить.
Юн Мин усмехнулся с бессилием. Его взгляд стал пустым, но спорить было невозможно — он был прав. Мать не хотела, чтобы Юн Су повторил её судьбу. Именно поэтому он так фанатично цеплялся за карьеру журналиста.
«Не живи, как я, Юн Су. Не позволяй никому ограничивать себя. Живи своей жизнью».
Голос, который он никогда не забывал, звучал у него в голове. Слова, которые мать сказала ему в начале зимы, когда он вернулся домой после выпускных экзаменов. Она хотела, чтобы он стал человеком, который что-то значит. Чтобы он сам распоряжался собой — а не был тем, кем распоряжаются другие.
Юн Мин приблизился к его лицу, пока тот стоял, потеряв дар речи. Он внимательно разглядывал его черты — брови, зрачки, переносицу, губы, линию подбородка и шеи — будто запоминая, затем тихо пробормотал:
Спокойный, но глубокий голос разлился волной в его ушах. От неловкости мочки ушей покраснели. Юн Мин усмехнулся и потрогал его мягкую щеку.
— Думаю, мама сделала это нарочно.
— Нас с тобой. Мы оба ужасно упрямы. Наверное, она специально сделала нас такими, чтобы мы никогда не сплелись.
— Наверное, она знала, что если мы сплетёмся — это будет ад.
Юн Мин слабо улыбнулся и прижался к его лицу. Их губы встретились — холодные и напряжённые с одной стороны, горячие и требовательные с другой. Разомлевшие губы дрожали. Казалось, нагрелась не только кожа, но и мозг.
Странная штука. Все поцелуи несут тепло, но ни один не раскаляет каждую клетку тела так, как это делает поцелуй с ним.
— Я буду жить как монстр и дальше. Если тебе это не нравится… исправь меня, Юн Су. Полностью — вряд ли, но хотя бы немного. Хотя бы для тебя.
Его усталый голос скользил по дрожащим губам. Юн Су молчал — он понимал, какой вес имеют эти слова. И чем тяжелее они становились, тем труднее было разомкнуть губы.
Юн Мин, словно зная причину его молчания, легко поцеловал его в щёку. Оставшаяся влага мгновенно испарилась с его кожи. Лицо стало сухим и гладким. Из груди вырвался лёгкий вздох.
— Я подожду. Пока ты не придёшь ко мне.
Расстояние между ними внезапно увеличилось. Достаточно, чтобы можно было коснуться друг друга — или, возможно, уже нет. Юн Мин просто смотрел на него. Неустойчивое изображение в глазах Юн Су расплывалось.
Возможно, это уже второй раз. Когда-то в больничной палате, после попытки суицида в доме в Ханнам-доне, Юн Мин говорил то же самое. Что будет ждать. Три года, тридцать, триста — пока Юн Су не придёт.
Прошло уже три года, но дистанция между ними осталась прежней. Хрупкий промежуток, который можно сократить одним движением, но который тут же восстанавливается, стоит только прикоснуться. Юн Су ещё не готов прийти к нему. Юн Мин знает это.
— Просто… пока пусть будет так.
Твёрдый голос оборвал его попытку найти компромисс. Юн Су растерянно посмотрел на него. Тени под бровями выглядели одинокими. Возможно, в них мелькнула влага.
Знакомый голос коснулся его оцепеневших ушей. В этом тихом, тёплом баритоне, который он никогда не мог не любить, звучали слова, пугающие своей чуждостью. Они вытаскивали наружу яростный конфликт, запрятанный в глубине сердца.
— «Пока» — больше не существует. Ты должен выбрать, Юн Су. Придёшь ли ты ко мне навсегда — или нет. Только тогда я смогу отпустить тебя. Ты должен дать мне понять, что есть вещи, которые даже судьба не может изменить. Чтобы я наконец смог тебя отпустить. Я не знаю, что будет со мной дальше, но хотя бы ты должен стать счастливым.
В шесть лет у Юн Мина одновременно появились мать и младший брат.
Мать, вернувшаяся после долгого путешествия, была самым тёплым и прекрасным человеком из всех, кого он знал. В её объятиях, мягких, как полуденное солнце, Юн Мин думал, что факт её долгого отсутствия уже не имел значения. Само её существование было убедительным.
А ещё был брат. Первый младший брат Юн Мина. Только начавший ходить двухлетка напоминал маленькое белое травоядное животное. Он был красивым. Красивым иначе, чем мать. Если мать — это пышно распустившийся цветок, то брат — нераскрывшийся бутон. Лепестки ещё не расправились, но было ясно: когда он расцветёт, его цветок станет куда больше и прекраснее, чем у матери. Юн Мин был в этом уверен.
У брата было имя, но никто в доме его не использовал. Ни отец, ни мать, ни слуги — все звали его просто Малышом. Настоящее имя было слишком неудобным для повседневного обращения. О Се Ён. Такое же, как у матери — Ли Се Ён. А та Ли Се Ён была полноправной хозяйкой особняка в Ханнам-доне. Кто посмел бы называть двухлетнего ребёнка так же?
Имя дал отец, О Сын Чжо. На вопрос, почему оно совпадает с именем матери, он лишь отмахнулся: «Какая разница?» — словно намекая, что имя брата вообще не имеет значения.
Присутствие брата было таким же призрачным, как его неназываемое имя. Он прятался внутри, лишённый возможности проявить себя миру. Отец запретил выпускать его из дома без надобности. Мать и слуги молча подчинились этому жестокому приказу. Юн Мин, конечно, был недоволен. Брат хотел выходить на улицу, а Юн Мин хотел похвастаться им перед людьми. Но все просто говорили «нельзя», и это бесило.
Брат хорошо ладил со старшими, особенно привязавшись к Юн Мину. Тот, в свою очередь, с удовольствием заботился о нём, проводя с ним почти всё свободное время. Одарённый в учёбе, Юн Мин стал для брата одновременно другом и учителем. Он взял на себя простые уроки, которые обычно вели взрослые. Особенно хорошо у него получалось обучать языку — потому что он понимал брата лучше других.
Хён. Мама. Дерево. Дом. Цветок.
Брат выучил от Юн Мина много слов. Особенно «хён» — это было второе слово после «мама», которое он освоил. Юн Мину было удивительно слышать, как это звучит из его маленького рта, и он постоянно просил повторить. Сначала получалось нечётко, но со временем — всё лучше. Брат даже придумал свои вариации:
Юн Сок ворчал, что ему надоело это слушать, но Юн Мин не уставал. Каждый раз, когда брат называл его «хёном», он чувствовал себя счастливым.
С каждым годом брат осваивал всё больше слов, а потом начал складывать их в предложения. «Цветок расцвёл», «Хён вернулся из школы», «Я пел для мамы». Его фразы становились сложнее, но одно слово он так и не мог произнести.
«Малыш» — так он называл себя. Потому что все в доме звали его так. Даже Юн Мин. Он не решался произнести настоящее имя — ведь Се Ён уже была одна, и называть брата так же казалось странным.
— Дайте Малышу имя, — сказал Юн Мин отцу на День детей, когда тот спросил, что он хочет в подарок.
Брови отца нахмурились. Он швырнул газету на стол с раздражением.
— У него есть имя. В чём проблема?
— Это не имя. Вы просто дали его спонтанно, потому что он похож на маму. И потому что хотите, чтобы он стал ещё больше похожим.
Отец скривился, видя, как восьмилетний сын спорит с ним. Юн Мин редко перечил ему. Наглый и властный самец, конечно, не мог спокойно смотреть на дерзкого ребёнка. Мать вздохнула, дотронувшись до виска. За столом повисло молчание.
— Просто сделай это, — тихо сказала она.
Отец недовольно посмотрел на неё.
— Всё равно мы не будем выпускать его на улицу. Зачем ему имя?
— Юн Мин говорит об этом уже несколько месяцев. Юн Сок тоже. Потом они станут ещё настойчивее. Дайте имя, пока не стало хуже. Это ведь не трудно.
Губы матери сомкнулись. Отец, стиснув зубы, взял кусок багета и начал яростно жевать. Небольшой кусок исчезал у него во рту неестественно долго. Проглотив, он неохотно посмотрел на Юн Мина.
— Ладно. Если так хочешь — придумай сам. Не знаю, сколько иероглифов ты знаешь… Но если подберёшь что-то достойное, используя родовой иероглиф — дам ему это имя.
Юн Мин кивнул. Отец, скрипя зубами, встал из-за стола и направился в подвал за кухней. Мать последовала за ним.
Юн Мин внутренне вздохнул с облегчением. Он был благодарен отцу за его недальновидность. Тот не знал, что Юн Мин уже выучил тысячи иероглифов. Он был уверен: «Ну откуда ребёнку знать столько?»
Юн Мин перебрал все известные ему иероглифы, пытаясь подобрать подходящее имя. Фамилия О (吳) и родовой иероглиф Юн (倫) были неизменны. Всё зависело от последнего знака. Он составил десятки комбинаций, но ни одна не казалась правильной. Только сейчас он понял, как трудно назвать человека.
Юн Мин сидел за столом, выводя иероглифы, когда брат потянул его за руку. Он повернулся и увидел его — весь в красных лепестках, будто только что катался в цветах. Нахмурившись, Юн Мин взял его за плечи.
— В са… — брат запнулся, указывая на улицу, и вдруг замолчал.
Теперь Юн Мин заметил: он говорил странно, словно что-то прятал во рту. Он спустился со стула и приоткрыл его губы пальцем.
Брат упрямо сжимал рот, но Юн Мин просунул внутрь большой палец. Между зубов мелькнуло что-то красное. Брови Юн Мина дёрнулись. Он вытащил это — и брат вцепился в его руку.
Лицо брата исказилось, он выхватил у Юн Мина цветок, огляделся и сунул его в стакан с водой. На поверхности запрыгали красные лепестки. Юн Мин наконец понял и вздохнул.
— Малыш… Цветок не оживёт, просто попав в воду.
— Мама сказала — в воде живёт!
— Это если у него есть стебель. А так…
Он замолчал, глядя в его большие глаза. Как же он старался: нашёл цветок, сорвал, нёс во рту, боясь, что тот погибнет. Как сказать ему правду?
— Когда вырастет — отдам хёну!
Брат сиял. Юн Мин посмотрел на стакан. Цветок плавал, будто нашёл свой дом. Казалось, он и правда может вырасти — даже без стебля.
Есть ли иероглиф, означающий цветок?
Мать, Ли Се Ён, использовала «Ён» (英) — «цветущая красота». Юн Мин всегда считал, что этот знак идеально ей подходит. Она была как праздник, притягивающий взгляды даже в молчании. Брат тоже станет таким — но другим цветком. У матери — свои лепестки, у него — свои.
Пальцы Юн Мина заскользили по словарю. Он искал иероглиф, похожий, но с другим звучанием. Перелистывая страницы, он наконец нашёл:
«Су» (秀) — «превосходный», «красивый». Сочетание «риса» (禾) и «внутренней силы» (乃) — как спелый колос. По сути, распустившийся цветок.
Он провёл ручкой по бумаге, выводя: Юн (倫) и Су (秀).
Брат дёрнул его за штанину — поиграй со мной. Юн Мин улыбнулся и погладил его по голове. Тот уставился на него.
— Будем звать тебя Юн Су. Отныне и впредь.
— Твоё имя. Теперь ты — Юн Су.
Глаза брата сузились. Юн Мин понял: четыре года его звали одним именем — а теперь вдруг другое. Он постучал пальцами по столу, затем взял стакан с цветком и поднёс к нему.
— Теперь я буду звать тебя Юн Су.
Брат резко отвернулся, показывая вид, что не слушает. Видно, он все еще был в замешательстве. Его мир был тесен. Среди десятка знакомых лиц его общение, то, что он видел и слышал, было крайне ограниченным. Особенно слово «Малыш» — в его маленьком мире это было самое часто употребляемое обращение. Он никак не мог спокойно принять, что его теперь будут называть иначе.
— Если «Малыш» станет Юн Су, этот цветок вырастет очень большим.
Он как мог ласково успокаивал брата. Глаза того, упорно смотревшие в сторону, дрогнули. Он украдкой взглянул на Юн Мина, затем снова отвел взгляд. Внимательно осмотрев стакан с водой, он поднял голову. В его взгляде читались сомнения.
Голос брата внезапно стал громче. Его маленькое лицо, полное нетерпения, отражалось в прозрачной воде, когда он уставился на бутон цветка. Юн Мин невольно улыбнулся.
Он еще не понимал. То, что он сорвал, по сравнению с ним самим — всего лишь осенний лист.
— Да. Вырастет таким же большим, как ты.
Его голос сразу же стал радостным. Юн Мин кивнул и протянул руку. Один за другим он коснулся черт его лица, словно лаская саму весну. Глаза, темные и чистые, как черный камень, без единого изъяна, смотрели на Юн Мина. Он легонько поцеловал эти сверкающие глаза и произнес:
Самый прекрасный цветок в этом мире — мой брат.
Голова, прислонившаяся к окну, поднялась. Водитель указал в сторону.
Юн Мин посмотрел туда, куда он показывал. В первую очередь в глаза бросился высокий парень. Рядом с ним, почти облокотившись на бампер машины, сидел юноша хрупкого телосложения. Траурный костюм, слишком большой для его тела, делал его и без того худую фигуру еще более беспомощной.
Парень держал во рту сигарету. То, как он затягивался и выпускал дым, выдавало в нем курильщика, но, похоже, он делал это нечасто — его постоянно пробивал кашель. Водитель удивленно покачал головой.
— Старшеклассник, а уже курит.
— Ха. Да он уже сколько лет как выпустился.
Юн Мин невольно усмехнулся. Было понятно, почему он так сказал. На вид парень и правда казался необычным для взрослого мужчины. Старшеклассник. И Юн Мин, и водитель понимали, что скрывалось за этим словом. Просто не произносили это вслух.
Юн Мин взял конверт, лежавший на сиденье. Грубая коричневая поверхность была прохладной на ощупь, но внутри сохраняла тепло. Тепло матери, писавшей завещание. В то же время в памяти всплыл ее презрительный взгляд, когда она передавала его Юн Мину. Конверт был теплым, но это тепло не согревало.
Его зрачки внимательнее, чем когда-либо, рассмотрели парней. Из слабого, почти готового упасть тела вырвался дым, застывший у губ. Его бледное лицо казалось ярче утреннего солнца. Вокруг не было ни единого растения, но казалось, будто где-то рядом должен был цвести пышный цветок. Он излучал такую атмосферу.
— В любом случае, вам должно быть приятно. Вы говорили, что не виделись восемнадцать лет? Я, конечно, не знаю всех деталей, но встреча с братом после стольких лет разлуки — это большая радость. Хотя место, конечно, не самое подходящее — похороны матери.
Юн Мин машинально пробормотал в ответ. Приятно. Встретить брата спустя восемнадцать лет. Он еще раз взглянул на его отрешенное лицо. И вдруг засомневался, сможет ли он разглядеть это маленькое, красивое лицо как следует.
Произнеся это тихо, Юн Мин открыл дверь и быстрым шагом направился к брату, сжимая конверт. Брат, только что убравший сигарету ото рта, поднял голову. Его ясные глаза, совсем как в детстве, блестели. На мгновение у Юн Мина зарябило в глазах.
Юн Мин спокойно обратился к нему. Брат, с выражением легкого непонимания, медленно кивнул.
Юн Мин невольно улыбнулся. Он ответил. Ответил на имя, которое дал ему он. Цветок в стакане уже вырос большим и теперь смотрел на Юн Мина.
Он почувствовал, как каждая клетка его тела напряглась. Сдерживая бурю внутри, он сохранял бесстрастное выражение лица. Его застывший взгляд напоминал тот идеал, который Юн Мин бессознательно искал почти двадцать лет. Образ, который не было возможности ни показать, ни вспомнить, глубоко запрятанный в памяти. Цветок, одно существование которого было раем.