666. 15. Правда
Пэк Хиран появился в роскошном костюме с золотой нитью и рубашке цвета лунного света. Словно сам считал себя одновременно и солнцем, и луной. Более того, под пиджаком у него был пристёгнут изящный револьвер.
— Прошу оставить оружие перед входом.
Пэк Хиран искоса посмотрел на вежливо обратившегося к нему охранника.
— Зачем? Думаешь, если я начну стрелять, вы даже десятками не сможете меня остановить?
— Если так переживаешь, положи ствол и рядом со своим хозяином. Хотя господин президент вообще умеет пользоваться оружием? Всё-таки страна у нас вроде как военная.
— Базовую подготовку он проходил.
— Но людей наверняка не убивал. А ведь это самый быстрый способ научиться хорошо стрелять.
Он ухмыльнулся, словно даже самому себе показался забавным. Обведя взглядом собравшихся у входа людей, Пэк Хиран остановился на служанке, которая смотрела на него как зачарованная.
— Невежливо так пялиться на чужое лицо.
Пэк Хиран поднял ладонь, словно говоря, что всё в порядке.
— Понимаю. Наверняка впервые в жизни видишь настолько красивого человека, как я. Я сам уже больше двадцати лет живу с этим лицом, а всё равно каждый раз любуюсь собой в зеркале. Твой хозяин тоже смазливый, но он же как бумажная кукла — на такого даже не встанет, разве нет?
От столь откровенного выражения лицо служанки сначала стало пунцовым, затем побелело. Пэк Хиран, тут же потеряв к ней интерес, обратился к другому слуге.
— Иди и скажи своему хозяину: прибыл почётный гость, пусть лично выйдет встречать.
Все присутствующие разом повернули головы. Взгляды спускавшегося по лестнице Ли Хоюна и стоявшего посреди холла мужчины встретились. Прозрачные, сияющие глаза отразили друг друга.
Пэк Хиран и правда был красив. Белоснежные волосы и ресницы придавали утончённому лицу нереальную, почти мистическую атмосферу. И при этом черты его не были исключительно нежными, так что рост и телосложение, почти не уступавшие Ку Ёнсо, вовсе не казались неуместными.
Не столько красавец, сколько прекрасный человек. И в то же время силач, которому почти никто не мог противостоять в ближнем бою. Всё, что говорил начальник секретариата, оказалось правдой.
Хоюн чувствовал, что и тот рассматривает его. Глаза, нос, губы, родинка на правой щеке, прикрытые одеждой худые плечи и запястья, стройное, но ещё не вполне сформировавшееся тело. Мужчина словно разобрал его взглядом по частям, одну за другой, а затем усмехнулся. Хоюн невольно дёрнулся.
— Здравствуйте, господин президент.
Слова были вежливыми, но тон — развязным. Он даже не потрудился склонить голову. Хоюн, скрывая вспыхнувшее раздражение, улыбнулся.
— Добро пожаловать в резиденцию, директор Пэк.
Обед для одного бандита был приготовлен тщательнее, чем государственный ужин для иностранного лидера. Начальник секретариата заранее предупредил, что Пэк Хиран чрезвычайно любит роскошь и тщеславен. «Уж теперь-то этот бандитский ублюдок почувствует, что его приняли как следует», — подумал Хоюн.
Однако Пэк Хиран не выглядел ни польщённым, ни довольным.
Хоюн молча наблюдал, как тот сам щедро наливает себе алкоголь и залпом выпивает. «Вольхагвиинджу». Этот напиток подавали лишь особо почётным гостям; по правилам следовало наливать половину бокала, подносить к свету, любоваться мягким сиянием и пить медленно.
Хоюн не понимал, то ли этот ублюдок из Болотных земель просто не знает застольного этикета, то ли знает и демонстративно пренебрегает им. Одно было ясно: на самого Хоюна ему совершенно плевать.
— У господина президента нет аппетита? Вы только и делаете, что смотрите, как ест другой. Так и у меня скоро аппетит пропадёт.
Сказав это, Пэк Хиран руками с хрустом разломил панцирь лобстера. Сок и соус брызнули на белую скатерть, оставляя пятна. Шеф-повар, уже подошедший с инструментами, чтобы разделать лобстера для гостя, прежде чем тот сам коснётся его, растерянно застыл.
Хоюн усилием воли сохранил улыбку.
— Обязанность хозяина — следить, хорошо ли ест почётный гость. Директор Пэк любит морепродукты?
— Рад это слышать. Шеф-повар, готовивший этот обед, имеет больше двадцати лет опыта…
— Хотя мясо всё-таки жестковато. Даже повара президентской резиденции не такие уж выдающиеся.
Перебив его, Пэк Хиран разорвал мясо лобстера и сунул в рот. И снова — не вилкой и ножом, а руками. Затем высунул алый язык, слизнул сок с губ и принялся с причмокиванием облизывать пальцы. Зрелище было таким, что слов не находилось.
Ли Хоюн сжал кулаки. Этот мужчина намеренно игнорировал президентский авторитет и унижал его. Вёл себя так, словно правитель подземного мира стоит выше земного главы государства.
Но вступать с ним в открытую борьбу нервов было нельзя. Ведь именно Хоюн устроил эту встречу, надеясь наладить отношения. Нужно было хоть как-то создать между ними благожелательную атмосферу.
— Похоже, директор Пэк любит яркую одежду. Хотите, я познакомлю вас со своим личным портным? Он может специально под вашу фигуру…
— Не стоит. Я не хилый самец. Мне не нужна одежда, которая визуально делает тело крупнее.
Пэк Хиран криво улыбнулся. В этой улыбке было одно лишь издевательство, но убиравшая тарелки служанка снова смотрела на него зачарованно.
Хоюн прикусил губу. Среди унижения и стыда всплыла одна мысль.
«Если бы я был Ку Ёнсо, разве этот мужчина осмелился бы вести себя так же? Если бы я был президентом, который не оглядывается на чиновников и народ, а подчиняет их врождённой харизмой?»
От этой мысли стало более мерзко. Как в детстве, когда, подвергаясь жестокому обращению матери, он ненавидел не её, а Ёнсо, так и сейчас сильнее насмехавшегося над ним Пэк Хирана ненавидел Ёнсо. Ненависть и зависть к нему яростно разгорались в груди.
— Я закончил. К сожалению, у меня нет времени ждать, пока господин президент будет ковыряться в тарелке. Мне пора спать днём.
Пэк Хиран откровенно зевнул и поднялся. Затем бросил на стол салфетку, которой кое-как вытер пальцы и губы. Хотя другой человек ещё даже не закончил есть. Он не просто переходил границы здравого смысла и приличий — он словно специально растаптывал их.
Хоюн безмолвно смотрел, как удаляются белоснежные волосы и золотой костюм. Хотелось заорать, чтобы тот остановился, или швырнуть вилку в его наглый затылок.
И всё же он до самого конца соблюдал приличия и проводил гостя. Но сдерживать готовую взорваться ярость смог ровно до того момента, когда дверь закрылась.
Он схватил бронзовую статуэтку и швырнул в закрытую дверь. Бум! Тяжёлая фигурка с глухим мощным ударом врезалась в неё и покатилась по полу.
Даже тяжело дыша от не утихавшей ярости, он чувствовал боль в запястье. Хоюн обхватил его другой рукой и ощутил себя жалким. Он был человеком, который не способен выдержать даже собственную вспышку гнева.
Ощущение, будто внутри груди горит уголь, никак не проходило. Хоюн не мог уснуть до глубокой ночи. В конце концов растрёпанный выбрался из постели и накинул кардиган. Ему казалось, если подняться в висячий сад и посмотреть на ночное небо и озеро, станет хоть немного легче.
Он тихо спустился по лестнице и уже подошёл к двери, когда из-за неё донеслись негромкие голоса ночных охранников. Хоюн инстинктивно затаил дыхание и прислушался.
— Этот Пэк Хиран… тебе не кажется, что он слишком уж похож на господина президента?
— Значит, не мне одному показалось. Почти как братья по отцу. Хотя нет — раз оба похожи на госпожу Со Рихи, правильнее сказать, братья по матери.
В тот момент детские воспоминания разошлись по сознанию кругами, словно по воде бросили камень.
Хоюн родился в этой стране, но детство провёл за границей. Мать настояла на этом, утверждая, что ребёнок родился слабым и должен восстанавливаться в мягком климате.
Но, переехав туда, она вовсе не стала заниматься сыном. Пока младенца растила няня, мать постоянно уезжала путешествовать. И никогда никого с собой не брала.
Словно не хотела, чтобы ей мешали, или будто скрывала какую-то тайну.
Куда именно она уезжает, тоже никогда не рассказывала. Но каждый раз возвращалась в новой одежде, и эти наряды выглядели особенными — словно их создавали специально для одной-единственной женщины.
А если все эти платья дарил один и тот же человек?
Если она уезжала не путешествовать, а встречаться с кем-то?
Если причина, по которой, когда ему было четыре или пять лет, она исчезла на несколько месяцев, заключалась в том, что она рожала ребёнка?
«Няня, мама ведь меня не любит и поэтому ушла навсегда, да?»
«Нет, молодой господин. Разве госпожа президента может вас не любить? Она скоро вернётся».
«Врёшь, я всё знаю. Почему мама меня не любит? Потому что я слишком слабый? Потому что докучаю ей?»
«Ну что вы. Вы такой красивый и добрый ребёнок».
Да. Мать не ненавидела его. Вернее было сказать, что ей было совершенно всё равно. Её сердце всегда находилось где-то в другом месте. Например… у тайного любовника.
Хоюн прикрыл рот рукой. Мысль, только что пришедшую ему в голову, нельзя было произносить вслух даже наедине с собой. К горлу подступила тошнота.
До ванной он не успел. Осев прямо на месте, он изверг содержимое желудка.
Шум, видимо, дошёл до охранников, и те открыли дверь. Увидев хозяина, стоящего на четвереньках и блюющего на пол, они сильно растерялись.
— Г-господин президент! Вы в порядке?
Шум разбудил и остальных слуг. Прибежавший слуга поспешно поддержал его. Другой принёс тряпки и стал убирать испачканный пол.
Хоюн чувствовал, как по щекам ручьями текут слёзы. Он не понимал, были ли это обычные физиологические слёзы от рвоты или слёзы от потрясения после внезапно открывшейся правды. А может быть, они были вызваны стыдом оттого, что его увидели в таком виде.
Он ведь хотел стать жестоким и страшным хозяином, лишь бы никто не увидел его настоящего — слабого и жалкого. Тошнота никак не проходила.
На следующий день Хоюн заперся в комнате, сославшись на плохое самочувствие. Лучше бы он сбежал от всего в сон, но нервы были слишком напряжены.
Закрыв глаза, он представил лицо, которое теперь невозможно было забыть. Чем больше он думал о беловолосом мужчине, чьи происхождение и возраст были неизвестны, тем сильнее тот казался похожим на него самого. Если бы Хоюн родился более мужественным, вероятно, выглядел бы именно так.
В конце концов он вызвал начальника секретариата. Пока тот ехал в резиденцию, Хоюн заставил себя подняться с кровати и переодеться в одежду, в которой можно принимать людей. Самочувствие было настолько плохим, что раздражал даже жёсткий воротник рубашки.
— Расскажи о Пэк Хиране. Не то, что уже докладывал. Слухи какие-нибудь есть?
Начальник секретариата не спешил отвечать. Значит, содержание было не самым подходящим для разговора с президентом, который сегодня и без того был особенно раздражён. Хоюн надавил костяшками на пульсирующий висок.
— Говори. Если знаешь и молчишь, я прострелю тебе голову.
— Дело в том… что ходят слухи, будто директор Пэк Хиран и господин президент — братья. Но это просто болтовня праздных людей, которые прожигают время в салонах…
— Господин президент, лично я совершенно так не думаю. И, полагаю, остальные люди, если обладают хоть каплей здравого смысла…
Хоюн сухо провёл ладонью по лицу. Головная боль, начавшаяся у виска, теперь охватила всю голову. Словно бронзовый обруч затягивался вокруг черепа.
— Господин президент, если головная боль настолько сильная, может быть, вызвать врача…
Услышав резкий окрик, начальник секретариата коротко поклонился и быстро исчез. Хоюн, пошатываясь, добрался до дивана. Голова болела уже настолько, что хотелось стонать, но сегодня он собирался выдержать и не звать того мужчину.
Если в Пэк Хиране он видел своё лицо и лицо матери, то тот мужчина время от времени напоминал ему Ку Ёнсо. Из-за редкого для обычных людей крупного телосложения, отчётливых надбровных дуг, высокого прямого носа? Нет. Скорее дело было в поведении.
В первый раз, когда они соединились телами, мужчина тянулся к нему словно человек, который наконец получил то, чего желал долгие годы. Несмотря на боль, к которой Хоюн никак не мог привыкнуть, мужчина обращался с ним мягко и бережно. Проявлял ненужную заботу даже после того, как ему говорили, что хватит…
А действительно ли невозможно, чтобы это был Ку Ёнсо? В голове вдруг поднялось подозрение.
Именно Ёнсо познакомил его с тем, что называется «сексуальным влечением» и «похотью». Даже когда они были просто «друзьями», дистанцию он держал непозволительно маленькую. Как бы невзначай прижимался рукой или бедром, естественным жестом гладил плечо или притягивал за талию.
После случая с поцелуем вместо рук он начал ощупывать его тело горячим взглядом. Хоюн вспомнил день, когда они вместе делали учебное задание. Взгляд, скользнувший внутрь расстегнувшегося воротника, когда он нагнулся поднять ручку. Ощущение, от которого пробирало холодом и мурашками. После этого Хоюн даже попросил сделать петли на рубашках уже и плотнее, чтобы пуговицы не могли легко расстегнуться.
Ведь мужчину нашла няня. За последние годы, наблюдая его истерики, она должна была прекрасно понять, насколько сильно он ненавидит Ку Ёнсо. Она не могла привести к нему этого змеёныша. Просто искала человека, который гарантированно ничем не болен и умеет хранить тайны, и случайно попался мужчина похожего телосложения.
К тому же Ёнсо был главой Церкви Ку. Этот ублюдок даже взялся за совершенно несвойственное ему ремесло мясника, лишь бы подавать пример верующим — разве стал бы он заниматься таким? Ему наверняка и так едва хватает сил управлять главной обителью своей секты.
— Не может быть. Да, это абсолютно невозможно…
Мысль, возникшая только что, была всего лишь его фантазией. Просто этот ублюдок Ёнсо занёс своих червей даже ему в голову, вот мозг на мгновение и помутился. Хоюн попытался унять мелкую дрожь во всём теле.
Приглашать Ёнсо на мероприятие, где чествовали тех, кто в течение года особенно много сделал для поддержки бедняков, уже стало само собой разумеющимся. Просто потому, что не было никого, кто заботился бы о неимущих внимательнее него.
Обычно тексты с перечислением его заслуг писали помощники, однако в этом году Хоюн сам взялся за перо. Потому что теперь, помимо Ёнсо, появилась ещё одна тварь, за которой приходилось следить.
«Господин Ку Ёнсо в этом году в районах с недостаточным доступом к медицинской помощи…»
После сообщения о том, что в горной местности, где попасть в больницу было непросто, женщина умерла, рожая дома близнецов, Ёнсо отреагировал незамедлительно.
Прежде всего он организовал там временный медицинский пункт, где бесплатно мог получить лечение любой человек, независимо от принадлежности к ц
Церкви Ку, и начал продвигать строительство больницы. Кроме того, он распорядился выявить и другие районы, откуда дорога до больницы занимала на машине больше часа, и пообещал организовать туда регулярные врачебные выезды. Скорость, с которой всё было приведено в движение, позволяла представить, каким количеством людей он мог распоряжаться. Строители, врачи, медсёстры — стоило ему сказать слово, и они откладывали собственные дела и шли помогать.
Остановившееся перо с резким скрипом скользнуло по бумаге. На гладкой блестящей поверхности осталась глубокая линия — такая же глубокая, как комплекс неполноценности Хоюна. Он скомкал лист и швырнул его, но вместо красивой дуги тот безжизненно шлёпнулся на пол.
Нанять врачей и отправлять их по деревням. Построить больницу. Услышав ту трагическую новость, он тоже думал об этом. Но в отличие от Ёнсо не сумел сразу же воплотить задуманное. Потому что у него не было столь же преданных людей.
Пусть их пути и разошлись, он всё равно оставался позади. Казалось, дня, когда он догонит Ёнсо, не наступит никогда.
Хоюн убрал стопку документов с края стола и достал лежавшую под ними книгу. «Святой нашего времени». Биография Ку Ёнсо. Написать целую биографию сектантского лидера, которому ещё и тридцати нет, — смешно.
Но чем дальше он листал, тем меньше хотелось смеяться.
«Президент выслушал отчаянные просьбы жителей деревни, изобразил скорбь и пообещал провести водопровод. Однако прошёл год, а в деревне так и не появился ни сам президент, ни кто-либо из его людей.
Тогда один из жителей предложил обратиться с мольбой к Ку Ёнсо. Но больших надежд никто не питал. Неужели глава Церкви Ку отправится в такую глушь только потому, что его попросил один верующий?
Однако через несколько дней Ку Ёнсо действительно приехал в деревню. Он лично осмотрел маршрут, по которому должны были пройти трубы, а ещё через несколько дней последователи Церкви Ку приступили к работам.
В день, когда из крана хлынула чистая вода, жители деревни плакали от волнения. Некоторые даже заявляли, что считают себя не народом президента, а народом Ку Ёнсо».
Хоюн пробормотал это с кривой усмешкой и стиснул зубы. Бумага в его руке с хрустом смялась.
Но ещё больше его бесило то, что на мероприятие в этом году придётся пригласить Пэк Хирана. Хоюн поднял телефонную трубку и коротко провернул диск, вызывая начальника секретариата.
— Господин президент, вы меня вызывали?
Когда тот вошёл в кабинет, Хоюн стоял спиной к двери. Не отрывая взгляда от окна, он спросил:
— Подумай ещё раз. Его правда нужно приглашать? Мы оба знаем, каким образом этот бандитский ублюдок заработал свои деньги.
— Я полностью разделяю ваше мнение, господин президент, но при такой сумме пожертвований его невозможно проигнорировать. Если обойти директора Пэка и наградить кого-то другого, неизвестно, как он отреагирует…
Хоюн вспомнил список пожертвований Пэк Хирана, который начальник секретариата передал вместе с перечнем тех, кого собирались наградить на «Дне помощи». Незнающий человек восхитился бы его щедростью, но Хоюн сразу понял: это была весьма продуманная схема управления наличностью и ухода от налогов.
— Перепроверь цифры. Вдруг там ошибка. Этот бандитский ублюдок и правда настолько хорошо соображает?
— Дело в том… Похоже, это скорее работа его советника, Юн Сурён, чем самого Пэк Хирана. Говорят, она исключительно умна. До того, как стать одним из руководителей «Овольдана», была первой на юридическом факультете Первого университета.
— Первой на юридическом? Как Ку Ёнсо?
Слова вырвались сами. Начальник секретариата ничего не ответил. Хоюн повернулся и посмотрел ему прямо в глаза.
— Следи за Юн Сурён. Возможно, она опаснее Пэк Хирана.
Начальник секретариата склонил голову.
Пэк Хиран и сегодня явился в наряде, словно был главным героем вечеринки. Свободная светло-лиловая рубашка колыхалась, как подол платья девушки, впервые вышедшей в свет. Цвет и ткань совершенно не сочетались с его крупным телом, но белоснежные волосы, длинные ресницы и ярко-алые губы каким-то образом делали образ естественным.
Ку Ёнсо, напротив, был одет в предельно скромный серый костюм. Более того, в тот же самый, в котором приходил в прошлом году. Хоюн мысленно фыркнул. Ну да, ещё бы. Но перед людьми всё равно пришлось улыбнуться и протянуть руку.
— И в этом году встречаемся здесь. Поздравляю.
Закончив рукопожатие, Ёнсо отпустил его руку лёгким движением, словно погладил по тыльной стороне ладони. Хоюн дёрнулся, как кошка, к которой неожиданно прикоснулись.
— Благодарю вас, господин президент.
Ёнсо мягко улыбался так, словно совершенно не осознавал, что только что сделал. Стыд Хоюна мгновенно превратился в ярость. Но камеры и люди смотрели. Он стиснул зубы и подавил эмоции.
«Лжец. Мошенник. Когда мы встречаемся глазами, он почти открыто показывает своё желание, будто требует, чтобы я его заметил, а перед другими изображает святого».
Желание Ёнсо было мерзким и заставляло содрогаться. И всё же ощущалось совершенно иначе, чем когда другие люди смотрели на него подобным образом. Потому что он уже посадил похотливого червя и в голову самого Хоюна. И этот червь реагировал только на Ёнсо… На этом месте Хоюн прикусил язык, заставляя себя перестать думать.
В ту ночь Хоюн, разумеется, снова не мог уснуть. В голове царил хаос. Может быть, если полностью погрузиться в воду, мысли тоже хоть немного смоет. Он бесшумно, словно призрак, прошёл в ванную.
Пока горячая вода наполняла ванну, Хоюн смотрел на золотую люстру под потолком. Теперь мать жила, переезжая из одной зарубежной виллы в другую, но пока она была хозяйкой этой резиденции, интерьер становился всё роскошнее и вычурнее с каждым днём. Иногда одного взгляда хватало, чтобы закружилась голова. И одновременно горло сдавливало ощущение, что он тоже обязан стать чем-то, чем мать могла бы гордиться.
А было ли такое вообще хоть когда-нибудь?
Когда его только объявили наследником президентского поста, кажется, ему на короткое время удалось её порадовать. Но сорванная помолвка и то, как после вступления в должность он терялся перед чиновниками, наверняка не вызывали гордости. А когда Ёнсо, выбравший путь сектантского лидера, стал влиятельнее него самого, он, должно быть, окончательно превратился в жалкого и невзрачного сына.
— Может, если Ку Ёнсо просто умрёт, я наконец стану свободен?
Хоюн произнёс это в пустоту. Но от чего именно свободен? На собственный вопрос он не смог сразу ответить.
Вдруг под носом стало горячо. Хоюн инстинктивно понял: кровь. Видимо, организм не выдержал переутомления последних дней, когда он почти не ел и не спал.
Он растерянно замер, и большая рука мужчины, нащупывая дорогу в воздухе, приблизилась. Осторожно коснулась маленького лица Хоюна. Тот наверняка сразу понял, что случилось.
Хоюн весь напрягся. Мужчина мог решить, что это чрезвычайная ситуация, и снять повязку. Мог крикнуть или сам выйти наружу и позвать кого-нибудь.
Но мужчина, как и обещал, не произнёс ни слова. Лишь почти невесомо уложил Хоюна и подложил под затылок подушку. Хоюн поспешно протянул к нему руку. Слава богу. Под пальцами оказалась ткань, закрывавшая глаза мужчины.
— Если понял, что сегодня ничего не получится, тогда проваливай.
Голос дрожал. Мужчина послушно поднялся. Даже несмотря на то, что эрекция, похоже, не спала, он не колебался ни секунды. Послышался шорох надеваемой одежды.
Щёлк. Мужчина прикрыл дверь так, чтобы звук всё-таки был слышен. Хоюн был уверен: всякий раз, входя или выходя, тот намеренно давал о себе знать, чтобы его успокоить.
Он раздражённо сорвал повязку и вытер ею кровь из носа. Желания что-либо делать не было, поэтому он просто лежал и смотрел в потолок, когда вдруг раздался стук, словно кто-то всё это время ждал снаружи. Хоюн испуганно приподнялся.
Дверь бесшумно открылась и закрылась. Няня укутала тело Хоюна одеялом, достала платок и помогла остановить кровь. Он спокойно позволял ей ухаживать за собой, как в детстве. И вдруг ему стало интересно, кто же на самом деле тот мужчина.
Ку Ёнсо и сегодня проводил руками по напряжённому до предела телу.
Чёрная ткань на его глазах полностью перекрывала зрение и была завязана так, что развязаться сама не могла.
Ему хотелось увидеть, как белая, словно нетронутый снег, кожа окрашивается персиковым румянцем, но нарушать обещание он не собирался. К тому же отсутствие зрения делало остальные ощущения особенно тонкими и острыми, а это тоже было неплохо.
Влажный пот в ладонях. Сжавшийся от напряжения низ живота. Едва заметно дрожащие плечи. Тонкие руки, которые, куда ни возьмись, словно целиком помещались в его ладонь.
Слегка прохладная и гладкая кожа на тыльной стороне ладоней и стоп напоминала внешнюю манеру Хоюна держаться. Но если поцеловать, она мягко прогибалась — и это тоже было очень похоже на него. Сам Хоюн содрогался от поцелуев в подъём стопы, зато, когда тело раскрывалось до самого нутра и он, задыхаясь от боли и наслаждения, плакал, уже почти не понимал, что с ним делают.
Тогда, если повезёт, можно было даже коснуться его губ своими. Если у Хоюна ещё оставались силы соображать, за это немедленно прилетала пощёчина или удар ногой. Но от резкого движения натягивалась слизистая и без того тесно раскрытого входа, менялся угол проникновения, и иногда получалось задеть внутри не то место. Даже всхлипывая от боли, Хоюн словно не мог успокоиться, пока не выплеснет злость.
Ёнсо позволял ему бить и пинать сколько угодно. Даже такие движения казались очаровательными. Более того, ему нравилось ощущение, что Хоюн наконец выпускает на нём чувства, которые всё время подавляет.
У Хоюна была тонкая талия, узкий таз и совсем не гибкое тело, поэтому каждый раз в начале близости он напрягался и страдал от боли почти как впервые. Но чем больше тело увлажнялось от пота, тем сильнее расслаблялось, и тогда он начинал издавать прекрасные звуки, похожие на пение птицы.
Ёнсо был уверен: Хоюну гораздо тяжелее переносить удовольствие, которое он ему дарит, чем боль.
Хоюн получил строгое сексуальное воспитание. Он презирал распущенных и развратных посетителей салонов. Поэтому даже если секс был лишь «лечением», он всё равно не смог бы простить себе того, что испытывает внебрачное наслаждение, словно один из них.
Ёнсо было жаль, что мать через няню привила ему такую болезненную тягу к чистоте, но для него самого в этом был и повод для радости. Благодаря этому он мог владеть Хоюном единолично. Окружённый горячими внутренними стенками, он вошёл ещё глубже. Всхлипы Хоюна сладко щекотали слух.
На жёсткой кровати Ёнсана лежали плоская подушка и чисто выстиранное, но грубое хлопковое одеяло. По сравнению с пуховыми одеялами, которыми он пользовался в Высокогорье, всё это выглядело убого. Но крепкое тело Ёнсо почти никогда не ощущало бытового неудобства.
Куда важнее было то, что человек, стиравший это бельё, наверняка и сегодня вечером молился за Хоюна.
Сесть кругом, взяться за руки и молиться о здоровье президента, посвятившего себя народу, о том, чтобы его воля исполнилась. Это был добровольный ритуал самовнушения.
Тук-тук. В дверь постучали. Ёнсо, вешая верхнюю одежду на плечики, сказал:
В комнату нерешительно вошла женщина. Вьющиеся каштановые волосы, большие глаза — лицо, которое объективно можно было назвать красивым.
— Простите, что так поздно. Но мне хотелось кое-что сказать брату Ку Ёнсо…
Ёнсо не упустил из виду, как она незаметно заперла за собой дверь. Когда женщина шевельнула рукой, очертания тела без белья под одеждой проступили ещё отчётливее. Он едва заметно поднял бровь. Намерение уже было совершенно очевидно.
Он медленно подошёл к ней. Она вздрогнула и сжалась. Ёнсо протянул руку мимо неё, приоткрыл дверь примерно на ладонь и сказал:
— Вы пришли сюда не для того, чтобы испытать меня. Вы пришли испытать саму себя. Наверное, не были уверены, можно ли доверять мне, когда я выгляжу всего лишь обычным человеком.
— Я лишь передаю учение согласно откровению. Верить или нет — решать вам. Я хочу, чтобы вы сами нашли ответ.
Лицо женщины пылало, казалось, она вот-вот заплачет. Ёнсо мягко улыбнулся.
— Даже если решите покинуть Ёнсан, лучше сначала позавтракайте. Для спуска с горы нужны силы. Если захотите, я попрошу кого-нибудь из братьев проводить вас.
Не зная, что сказать, женщина выскочила из комнаты почти бегом. Звук быстрых шагов постепенно стих. Ёнсо спокойно закрыл дверь, будто ничего не произошло.
Пришла ли она действительно проверить главу Церкви, действовала ли по чьему-то поручению или хотела особых отношений с ним — ему было неинтересно. Даже если бы явилась более красивая женщина, мужчина или человек с лицом Хоюна, он ответил бы точно так же.
Честнее было бы сказать, что он просто не способен возбудиться, если перед ним не Хоюн. Но истина не всегда являлась добродетелью. Верующим Ёнсана была нужна не его «искренность», а «искреннее поведение». На самом деле именно внутри лжи они находили больше счастья и смысла.
Что же до Хоюна… Тут всё было иначе. Ёнсо не считал, что обманывает его. Ведь «способ» первой нашла няня Хоюна. Он лишь добровольно предложил себя на эту роль. И без возражений принял условия: повязка на глазах, ни единого звука и уход ровно в полночь.
Ему было жаль, что Хоюн каждый раз страдает от боли, принимая его. Но вместо того чтобы из-за этого прекращать, Ёнсо хотелось дать ему столько же удовольствия.
Ему нравилось каждый раз находить новое место: то, куда достаточно сильно надавить — и Хоюн со всхлипом втягивает воздух; то, которое стоит едва пощекотать — и он начинает мелко дрожать; то, которое, если ласкать во время проникновения, заставляет его невольно издавать сладкие звуки.
Когда же следующая встреча? Ёнсо посмотрел на календарь и нашёл точку, поставленную так, чтобы только он понимал её значение.
Старейшины считали, что он покидает Ёнсан, чтобы навещать родителей в Высокогорье. И каждый раз, возвращаясь, Ёнсо обязательно привозил столько угощений, чтобы хватило всем детям Ёнсана.
Возможно, кто-то даже верил, что он использует сыновний долг лишь как предлог для поездок, потому что хочет угощать детей Ёнсана сладостями из внешнего мира. Его устраивало и это. Люди Ёнсана могли быть ещё счастливее, когда в созданном им ложном мире добровольно выбирали верить в ещё более красивую ложь.