Барбер в Нью-Йорке. 4. Безумные дни
Утро Пьета Боселли, консильери «Отеля Нью-Йорк», начинается несколько иначе, чем у остальных. Едва рассеивается призрачная тьма, он, минуя снующих горничных, первым делом отправляется на склад кофейных зёрен.
Помещение наполнял их тёплый аромат — словно стоишь посреди ячменного поля осенней порой. Там Боселли мурлыкал себе под нос песню своей любимой певицы Пегги Ли. Под дребезжание вентилятора и гул вентиляции он ещё и щёлкал пальцами. Пританцовывая в такт, он, как всегда, делал поворот и останавливался перед большой машиной для обжарки.
На барабан, в котором обжаривались зёрна, он смотрел с нескрываемым удовольствием. Для Боселли с его изысканным увлечением — собственноручно заваривать себе кофе — это было прекрасное начало дня.
Он вдыхал аромат первой приготовленной порции и пробовал кофе, словно сомелье. Сваренный исключительно из отборной арабики, тот неизменно выдерживал проверку и на вкус, и на аромат — по всем статьям. После этого Боселли с довольным видом отправлялся дальше.
Следующей остановкой была спальня Эдгара Хана. Убедившись, что тот, кому он служил, проснулся, Боселли направлялся в комнату, где подавали завтрак. Там его уже ждали приготовленный им кофе и газета.
Обычно Боселли мог спокойно наслаждаться чашечкой кофе до прихода Хана. Но сегодня он позавтракал немного раньше. Пока он тщательно промокал губы салфеткой, рядом стояла тёмно-фиолетовая коробка — та самая, которую Мэй Янь выбрал в магазине подарочной упаковки.
Когда Боселли, закончив завтрак, уже собирался встать, дверь спальни открылась и вошёл Хан. Вернее, шагнул внутрь — и замер.
— Ого. Крепкий у тебя желудок.
Всё ещё держась за дверную ручку, Хан чуть нахмурил одну бровь. Смуглая рука с длинными пальцами и коротко подстриженными ногтями указала на подарочную коробку.
— Ты завтракал с этим под боком?
— Будет беда, если горничные случайно увидят её содержимое во время уборки.
Ответив, Боселли улыбнулся, блеснув белыми зубами.
Покачав головой, Хан подошёл к столу.
— На это место я теперь точно никогда не сяду.
Он ещё раз подчеркнул это, усевшись во главе стола, подальше от фиолетовой коробки. Разумеется, это была шутка, и веселья в его голосе хватало.
— Кстати, сегодня я не смогу присутствовать на свадьбе.
Боселли положил коробку на колени.
— А я думал, тебе до неё и дела нет.
Хан развернул газету. Несколько раз моргнув, он пробежал глазами по строчкам и вдруг остановился. Затем опустил газету.
— Если хочешь пойти на свадьбу, поезжай в Чикаго завтра.
— Нет, дон. Разве можно откладывать на завтра то, что нужно сделать сегодня?
Боселли всё так же улыбался, но губы сжимал с заметным усилием. Из носа вырвался глубокий вздох. Хан, ничуть этим не обеспокоенный, снова развернул газету.
— Дело действительно не в этом.
Боселли ещё раз подчеркнул это, обращаясь к плотной бумаге, от которой тянуло нефтью. Из-за неё донёсся равнодушный ответ:
— Я знаю. Ты ведь хочешь увидеть, как я женюсь, Пьет.
— Видимо, сильно завидуешь Пирло.
— До смерти завидую. Потому и уезжаю сегодня в Чикаго, дон.
На эту колкость Хан больше ничего не ответил. Допив кофе до последней капли, Боселли поднялся. Даже на скрежет отодвигаемого стула Хан не выглянул из-за газеты. В конце концов Боселли тяжело вздохнул и направился к двери.
Перед тем как выйти в коридор, он коротко попрощался. Хан лишь махнул рукой из-за газеты.
Боселли осторожно закрыл дверь. Постоял, глядя на плотно сомкнувшиеся створки, и снова вздохнул. Удивительно, что от такого вздоха не просел даже покрытый ковром мраморный пол.
— Старею, наверное. Подумать только, хочу увидеть, как дон с кем-нибудь встречается…
Вот, значит, что чувствует вечно ворчащий отец. Шагая по устланному ковром коридору, он всё качал головой.
От горечи кофе Хан поджал губы. Сегодняшний утренний кофе тоже явно приготовил Боселли. Теперь, когда никто не видел, он отодвинул чашку подальше.
Прошлой ночью Мэй Янь заснул, молясь, чтобы этот день так и не наступил. Но за заходом луны неизбежно следовал восход солнца. Чтобы не проспать, он ложился, подвязав шторы, и сегодня утренние лучи, как всегда, заливали его лицо, а бестактные настенные часы возвестили, что пора вставать.
Утро, приходившее каждый день, едва ли могло сегодня сделать для него исключение, и всё же Мэй Янь, словно обиженный этой несправедливостью, уткнулся лицом в подушку и ещё долго колотил ногами по постели.
После завтрака он отправился в комнату, отведённую для стрижки. Теперь он обходился с Эдгаром Ханом без всякой неловкости даже в отсутствие Пьета Боселли. Оставшись с ним наедине, он больше не чувствовал, что задыхается от напряжения.
На сегодняшней свадьбе этот мужчина наверняка будет важным гостем, поэтому Мэй Янь решил постараться особенно. Вообще-то барберы по роду своей профессии вечно жаждут перемен. Раз уж случаю предстояло уделить особое внимание, хотелось и причёску немного изменить.
Однако Хан, не слишком любивший проборы, перехватил его руку, едва Мэй Янь попытался разделить волосы острым концом расчёски.
Голос прозвучал очень тихо. Благодаря этому Мэй Янь мигом вернулся к первоначальному настрою. В тот самый миг он вспомнил, как боялся Эдгара Хана, — страх, о котором успел ненадолго забыть.
Но даже сквозь страх нужно было сказать то, что он собирался.
— Мне сегодня тоже обязательно идти?
Мэй Янь спросил осторожно. Хан лишь смотрел в зеркало с безучастным видом. Пока тот не заговорил, он изнывал от тревоги.
— Так вот почему ты с утра такой несчастный.
— У тебя всё на лице написано.
Хан запрокинул голову, откинувшись на спинку кресла.
— Хотя за маджонгом ты, кажется, не такой.
Мэй Янь заговорил, рассеянно перебирая пальцами тонкий конец расчёски.
— И то, что меня против воли заставляют туда идти, тоже всё…!
— Да. Из-за меня. Это я заставляю тебя идти.
— Почему? У вас же полно других людей. Есть кого взять с собой.
Хан ответил, сдерживая подступающее раздражение. Не то чтобы он не понимал, чего опасается этот барбер. Наверняка боялся, что его там унизят.
Но тем самым он выставлял в смешном свете и самого Хана. Мысль о том, что кто-то может унизить человека под его началом, а он ничего не предпримет, была ему глубоко неприятна.
«За кого он вообще меня принимает?»
— Заканчивай скорее. Тебе ведь ещё самому собираться.
Вслед за решительными словами прозвучала на удивление мягкая фраза. Словно он снял одну маску и надел другую — трудно было поверить, что это произнёс тот же человек.
Ладно… Велят ползти — придётся ползти. Мэй Янь сомкнул губы, с которых так и рвался вздох, и потянулся за гелем для укладки.
Когда, закончив работу, он вернулся в спальню, там его ждал Луис. Ах да, сегодня ведь должны были снять швы со лба. Сверившись с календарём, Мэй Янь понимающе кивнул.
За здоровье прислуги в особняке отвечал другой врач, но почему-то к одному лишь Мэй Яню приставили Луиса, личного врача Эдгара Хана. Об этом он тоже узнал совсем недавно от садовника, а вот причины никто не знал. Кроме самого хозяина особняка.
— По возможности не трогайте. Если не уверены, что удержитесь, лучше заклейте пластырем.
Мэй Янь, невольно потянувшийся ко лбу, тут же опустил руку. Луис посмотрел на него как на безнадёжного дурака и лишь небрежно кивнул.
Когда врач ушёл, Мэй Янь осмотрел свой лоб в зеркале. И подумал: если кто-нибудь изобретёт крем, убирающий шрамы, то наверняка заработает целое состояние.
Стрелки настольных часов приближались к десяти утра. Эдгар Хан сидел в гостиной, одетый мрачнее обычного. Разумеется, выглядел он всё равно безупречно. Продуманный до мелочей наряд — вплоть до нагрудного платка и часовой цепочки «Альберт» — мог служить образцом того, чем должен быть костюм для мужчины.
И всё же трудно было представить, что в таком виде идут на свадьбу. Скорее уж на похороны — это было бы куда понятнее. Из-за смуглой кожи Хан предпочитал светлые костюмы или добавлял яркий акцент с помощью галстука, но сегодня почему-то оделся во всё чёрное с головы до ног.
Впрочем, возможно, такой наряд был вполне закономерен. Не будь барбера, сегодня Хан вообще не пошёл бы ни на какую свадьбу.
Между ножками дивана, словно вставшими на пуанты, прямо вытянулись ноги в брюках с безупречно отутюженными стрелками. Приподнятые над полом броги беззвучно отбивали такт, а затем снова опустились на персидский ковёр.
Он разок встряхнул рукой, подзаводя наручные часы. Проверив время, обхватил шею сзади и потянул её сначала в одну сторону, потом в другую. А затем и вовсе запрокинул голову за спинку дивана.
Выступающий кадык качнулся. Эдгар Хан крайне редко кого-либо ждал. Вернее, вряд ли вообще нашёлся бы человек, который заставил бы его ждать.
Утопая в мягкой тканевой обивке, Хан тяжело вздохнул. Он любил неторопливость, но скуку терпеть не мог. Хотя только что посмотрел на часы, он без всякой цели снова поднял руку. На поднесённом к глазам циферблате усердно двигалась лишь секундная стрелка.
Тут раздался голосок тише муравьиного писка. Хан поднял голову со спинки дивана. Посмотрел на лестницу, но барбера не увидел. Оливково-зелёные глаза под густыми бровями медленно проследовали вверх по ступеням.
На площадке, где лестница делала поворот, осторожно выглядывало белое лицо Мэй Яня.
— Хан… Я не умею завязывать галстук…
Голос становился всё тише, и под конец он почти беззвучно шевелил губами. Словно комар жужжал над ухом. Хан прищурился.
А-а, галстук. Хорошо ещё, что вокруг стояла мёртвая тишина, — иначе он едва ли разобрал бы хоть слово.
Глаза снова раскрылись, и взгляд остановился на воротнике рубашки, который Мэй Янь наверняка застегнул на все пуговицы. Когда барбер надевал рубашку Хана, воротник болтался вокруг его шеи даже застёгнутый доверху. Теперь же прилегал как надо.
Хан почувствовал, что не зря велел сшить ему одежду по мерке. Видимо, благодаря длинной шее рубашка ему и правда шла. Даже больше, чем ожидалось, так что старания принарядить его тоже себя оправдали. Почёсывая щёку, Хан подумал: наверное, ради этого люди и заводят себе кого-нибудь.
— Не стой там, иди сюда, Мэй Янь.
Мэй Янь всё ещё прятался за лестничными перилами и смотрел на него испуганными глазами. Хану вдруг вспомнилась история, которую мать рассказывала ему в детстве. Об олене, убегавшем от охотника.
— Пока я сам к тебе не поднялся. Живее.
Пальцы, теребившие перила, с головой выдавали его нерешительность. Стоило Хану поторопить его, как рука соскользнула с навершия лестничного столба.
Когда Мэй Янь вышел из укрытия, Хан поднялся с дивана. Туфли, двигавшиеся с раздражающей медлительностью, замерли у края лестничной площадки. Начиная с них, Хан скользнул взглядом по фигуре барбера.
Ноги были такими прямыми, что оставалось лишь пожалеть об одной, покалеченной; выше шли складки брюк на бёдрах и пиджак, застёгнутый на одну пуговицу. Итальянский крой со шлицами подчёркивал стройную фигуру, позволяя невольно представить даже то, как она выглядит сзади.
Костюм и впрямь сидел безупречно. К тому же цвет подобрали под волосы — словно облитые тушью. Глубокий чёрный, самый простой и первозданный из цветов. Но на этом барбере он терял свою привычную сущность. Становился самобытным, роскошным.
Хан двинулся навстречу, когда спустившийся Мэй Янь ступил на ковёр. Остановившись друг перед другом, они смотрели в разные стороны. Мэй Янь — прямо перед собой, на уровне своих глаз. Хан — ниже, на его лицо.
Тот ответил, протягивая галстук.
Хан взял галстук и обвёл вокруг длинной тонкой шеи. Дожил до тридцати, а галстук завязать не умеет. Словно услышав эту невысказанную насмешку, Мэй Янь зашевелил пальцами под полами пиджака.
— Просто я таким не занимался, вот и не запомнил.
Он с опозданием добавил оправдание. Но от этого почувствовал себя более жалким. Вообще-то галстуки ему завязывать доводилось. Даже на чужой шее.
Он крепко зажмурился. В ушах загрохотал скрежещущий звук, словно от него вот-вот лопнут барабанные перепонки.
— Если ещё понадобится завязать, приходи ко мне.
Хан, понятия не имевший о происходящем, произнёс это неприветливо. Он смотрел только на собственные руки. Но, как ни странно, после этих слов звук, терзавший уши Мэй Яня, начал понемногу стихать.
Мэй Янь медленно открыл глаза и увидел большие руки — грубые, мощные с виду. Но уверенные движения оказались довольно тонкими, и он лишь молча смотрел на них, чуть расширив глаза.
— Не знаю, придётся ли мне ещё когда-нибудь его надевать…
Пока он говорил, рука, затягивавшая узел, поднялась к самому подбородку. Мэй Янь невольно резко отпрянул.
Хан едва не дёрнул его за галстук, как собаку за поводок, но вовремя сдержался и мягко подхватил барбера под затылок. Там чёрные волосы щекотливо касались шеи.
С этими словами он медленно притянул его голову обратно. Пряди, обвившие пальцы, оказались мягче, чем он ожидал, и Хан невольно перебрал их указательным и средним. Для того, кто всего лишь хотел не дать ему сбежать, прикосновение получилось довольно осторожным.
Вдруг ему вспомнился рассказ о львицах, которые, поймав маленькую добычу, не сразу её убивают. Вопреки ожиданиям, конец у той истории был трагический. Львица вылизывала детёныша антилопы как собственного, а потом всё-таки съела.
Наверное, эта история вдруг всплыла в памяти из-за ощущения, с которым он держал сейчас шею, которая не заполнит целый кулак. Завязав галстук, Хан отвернулся и пошёл к дивану.
— Надо было лучше купить тебе хорошее платье, вроде тех, что носят женщины.
Он произнёс это, забирая пальто с подлокотника дивана. Из-за спины тут же прилетел резкий ответ:
— Да говорю же, это не женская одежда!
Послышалось тихое сердитое сопение. Неужели эти слова так его задели? Хан перестал натягивать кожаную перчатку и оглянулся через плечо.
Голос мигом утратил весь напор. Мэй Янь несколько раз шевельнул плотно сжатыми губами и отвёл взгляд в сторону.
Тут по ковру глухо застучали шаги. Хан приближался широким шагом, и он неловко переступил ногами. Когда тот протянул руку, он не успел уклониться и весь сжался.
Кончики пальцев потянулись к голове, которую Мэй Янь отвернул так резко, словно получил пощёчину. Он открыл крепко зажмуренные глаза.
Смуглая рука оказалась возле его уха. Хан подхватил чёрную прядь, словно щепотку соли для блюда, и потёр между пальцами. При каждом движении рука задевала округлый край уха.
То ли от щекотки, то ли от невыносимого стыда за собственную недавнюю реакцию Мэй Янь почувствовал, как краснеет до самых ушей.
Хан всё заметил, но сделал вид, будто ничего не произошло. Пряди на висках, обычно наполовину закрывавшие уши Мэй Яня, теперь были аккуратно подстрижены по их контуру. Он провёл пальцем вдоль этой линии — словно заправлял волосы за ухо.
Вопреки теплоте этого жеста, отвернулся он с бесстрастным лицом. Натянул одну за другой кожаные перчатки, затем надел пальто. Хотел было накинуть на плечи шарф, но небрежно бросил его на диван. Потом, будто что-то вспомнив, снова поднял и спросил Мэй Яня:
Тот, стоявший в глупом оцепенении, тут же опомнился и шарахнулся.
Среагировал он как лампочка, которая загорается с запозданием.
Свадьба проходила в саду у дома Пирло. Если с Бауэри, хранившей память о перестрелках между бандами, свернуть на Канал-стрит и пройти ещё пять кварталов, окажешься у его дома. Маленькая Италия, 202-я улица. Поток гостей тянулся туда уже за квартал.
Мэй Янь шёл следом за Эдгаром Ханом, глядя только на его пятки. С низко опущенной головой он походил на преступника, совершившего тяжкое злодеяние. А поскольку ещё и держал руки сложенными перед собой, казалось, что его ведут прямиком в тюрьму.
Музыка, встречавшая гостей, почему-то будто разливалась по всей улице. Чем ближе она становилась, тем сильнее Мэй Янь стискивал пальцы, и кончики их уже налились тёмно-багровым.
По сравнению с особняком на Лонг-Айленде дом Пирло выглядел смехотворно скромным, но был довольно уютным и симпатичным. Ради младшей дочери, мечтавшей о роскошной свадьбе под открытым небом, он превратил весь сад в оранжерею, и гости наперебой хвалили эту замечательную выдумку.
Стоило войти в нарядно обустроенную оранжерею, как их обдало теплом. Ледяной ветер, гулявший по Маленькой Италии, словно остался в другом мире.
— Боже мой. О, не может быть…!
Едва Эдгар Хан появился, Пирло поспешил к нему чуть ли не бегом. При виде приближающейся лоснящейся физиономии Мэй Янь почувствовал тошнотворное отвращение.
Пирло жалел даже жалкие двадцать долларов на зарплату, и Мэй Янь думал, что тот едва сводит концы с концами. Когда человек день за днём твердит при тебе: «Деньги, деньги», — поневоле решишь, что он на всём экономит.
Но сегодня, придя сюда, он всё понял. Денег у Пирло было более чем достаточно. Просто платить такому китайцу, как он, было жалко.
— О, господи. Дон, вы пришли… Я просто… право же…
Ну и устроил представление. Увидев, как тот даже смахнул слезу, Мэй Янь мысленно усмехнулся.
— Ты ведь сам прислал мне приглашение.
— Да-да, разумеется! Ваш приезд — величайшая радость для меня, дон. Но что вы действительно приедете… Право же, ха-ха, я и мечтать не смел!
Пирло явно наслаждался поднявшимся вокруг волнением. Как же: хозяин парикмахерской в Маленькой Италии знаком с самим Эдгаром Ханом из «Отеля Нью-Йорк»! Его самодовольство было настолько очевидным, что Мэй Янь с отвращением закатил глаза.
Фу, вы только посмотрите. Достаточно взглянуть на красные, как у Санта-Клауса, щёки, которые он от широкой ухмылки никак не мог опустить.
— Огромное спасибо, что пришли, дон. Вы оказали такую честь моей дочери, посетив её свадьбу…
Пирло протянул руку, согнувшись в глубоком поклоне, но Хан словно её не заметил. Оливково-зелёные глаза обвели зал и снова остановились на хозяине.
— Не знал, что у тебя столько знакомств. Даже сомневаюсь, стоило ли мне приезжать.
— Что вы такое говорите! Вы не представляете, как я ждал вашего приезда, дон…!
Пирло был поразительно настырным и совершенно не понимал намёков. Отрицательно замахав руками, он снова протянул одну для рукопожатия. Видимо, решив, что Хан просто её не заметил, на этот раз он согнулся под прямым углом. При виде такого пресмыкательства Мэй Янь не выдержал и рассмеялся.
В тот же миг Пирло, уткнувшийся физиономией чуть ли не в землю, широко раскрыл глаза.
Смех оборвался — Мэй Янь, видимо, зажал себе рот. Хан слегка повернул голову и встретился с ним взглядом. Уголки губ плавно приподнялись, обозначив на щеке ямочку.
«Вот видишь. Я же говорил, что стоило прийти».
Казалось, именно это и означала его улыбка, и Мэй Янь остался растерянно смотреть ему в затылок.
Теперь Хан и вовсе спрятал обе руки в карманы пальто. Рука Пирло, всё ещё висевшая в воздухе, его нисколько не занимала.
Чёрные туфли сдвинулись с места. Мэй Янь, до сих пор прятавшийся за мужчиной, как за щитом, испуганно шагнул следом. Но Хан, словно больше не собирался его укрывать, безжалостно отступил в сторону.
— Мой личный барбер. Очень способный, я сам его переманил.
Мало того — он обнял Мэй Яня за плечи и вывел на шаг вперёд. Так они и оказались лицом к лицу: Мэй Янь, у которого застыла даже родинка на щеке, и Пирло, у которого застыли даже два жиденьких усика, придававших ему подлый вид.
— Личный… барбер? А-ха-ха, а ведь в прошлый раз я сам говорил, что хотел бы стать вашим личным барбером, дон…
— Конечно, помню. Я ведь не идиот.
Хан произнёс это с ласковой улыбкой.
— Но он, кажется, справляется лучше тебя.
Мэй Янь впервые видел такую улыбку и не знал, куда себя деть. А то, что Хан ещё и нарочно наклонялся к нему, стараясь ласково заглянуть в глаза, совершенно сбивало с толку.
— Вы ведь, кажется, уже знакомы.
Мэй Янь смотрел на Хана глазами рыбы, выброшенной на берег. Выпученными, словно от подскочившего внутриглазного давления. Обязательно было заходить так далеко? Разве недостаточно было показать, как этот тип из кожи вон лезет, лишь бы пожать ему руку?
Однако Хан на этом не остановился. Он даже похлопал Пирло по спине.
— Я вообще не из тех, кто позволяет талантам пропадать впустую.
— В отличие от кое-кого, кто эксплуатирует их за жалкие двадцать долларов.
Он по-прежнему улыбался, но голос звучал предельно сухо. Пирло сначала покраснел, как варёный осьминог, а затем в одно мгновение побледнел. Его пылавшие яростью глаза смотрели прямо на Мэй Яня, и тот словно слышал крик у него внутри.
Заглядывая в эти мысли, тот почувствовал, как из самых недр поднимается странное упоение. Вот оно. Именно это Эдгар Хан хотел дать ему испытать.
— Здравствуйте, господин Пирло.
Мэй Янь шагнул вперёд. Расправил перекошенные плечи и с уверенной улыбкой протянул руку.
Густое, тягучее упоение, зародившееся где-то внутри, заставляло сердце биться чаще. Взгляд прояснился, словно мозг наконец получил свежий кислород, а тяжесть под ложечкой, будто от несварения, исчезла. Торжество. Мэй Яню редко доводилось испытывать его за всю свою жизнь. Всё тело словно не знало, что делать с этим новым чувством.
Хан с интересом наблюдал за ним. Анфас черты казались невыразительными, но в профиль лицо оказалось довольно рельефным. Он думал, что в нём примечателен лишь округлый лоб, а между тем и переносица, и линия носа были вполне красивыми.
А губы, изогнувшиеся широкой дугой… Тут он едва не рассмеялся. Улыбка была такая, будто барбер вдруг возомнил себя важной персоной. Забавная физиономия. Даже по тому, как он вытянул шею, которую до сих пор втягивал в плечи, всё было понятно. Таким он был в новинку, и Хан не мог отвести глаз.
Едва их руки разъединились после рукопожатия, Хан снова заслонил Мэй Яня собой. Намеренно или нет, но рост за сто девяносто и широкие плечи позволяли скрыть его целиком. Пирло, сверливший взглядом округлую макушку за его плечом, вздрогнул и поднял глаза.
— Любому человеку хочется покрасоваться. А в такой радостный день — особенно.
Теперь Мэй Янь спокойно разглядывал место торжества. Он вертел головой во все стороны, и никто не делал ему замечаний. Это почему-то ещё больше поднимало настроение.
Взгляд прошёл под свадебной аркой, украшенной белыми каланхоэ, и двинулся по красиво оформленной дорожке. Вдоль неё, вплоть до белого помоста, где должен был стоять ведущий церемонии, расставлены цветочные композиции, по которым можно было представить и букет невесты.
Шарообразные светильники, развешанные в оранжерее, и всевозможные огни. Когда он рассматривал их, в карих глазах золотились блики, словно солнечная рябь на воде. Взгляд неторопливо скользнул дальше, минуя подсвечники, старые на вид, но по-своему изящные. И…
— Такой день идеально подходит, чтобы похвастаться: сколько людей я знаю, с какими людьми дружу. Но…
— На мой самонадеянный взгляд, одного меня для этого вполне достаточно.
Глаза Мэй Яня, уже переходившие к пышно разросшимся вьющимся растениям, вдруг застыли на чём-то.
— Ты, случайно, не отправил приглашение ещё и в «Цинбан»?
Хан всего лишь немного понизил голос, но можно было представить, как стиснулись его челюсти. Слова звучали изысканно, а голос — зловеще, словно он оскалился. И как раз в этот момент кто-то за дальним столиком поднял голову, будто вопрос донёсся даже туда.
Словно по волшебству, мелодия струнного трио оборвалась. Наверняка музыканты просто переходили к следующей части, но Мэй Яню даже эта короткая пауза показалась кем-то подстроенной.
Гомон разговоров отдалился. Посреди праздничного оживления Мэй Янь почувствовал, будто один оказался отрезан от всех.
Смотрит. Смотрит. Смотрит сюда. Разомкнутые губы судорожно зашевелились.
Хан, видимо, не расслышал и даже не повернул головы. Тут Мэй Янь встретился взглядом с мужчиной в чёрном чанпао. Тот в знак приветствия чуть наклонил поля шляпы. Словно уже одного этого хватило, чтобы перепугаться, Мэй Янь потянул Хана за полу пальто.
— Давайте… давайте уже сядем на наши места. У меня нога… кажется, немного болит.
Изо всех сил стараясь не коситься в сторону, он широко распахнул глаза и смотрел только на красивое лицо перед собой. Уголки губ, растянутых в улыбке, чуть дрогнули, и Хан перевёл взгляд. В ту самую сторону, куда Мэй Яню меньше всего хотелось, и он невольно вскинул обе руки.
Обхватил его чётко очерченные скулы и рывком потянул к себе. Голова Хана поддалась, опустилась, и их глаза оказались совсем близко. От этой неожиданной выходки глаза, которые, казалось, могли светиться в темноте, резко расширились.
— Я же говорю… у меня нога болит.
Мэй Янь повторил это, не отводя взгляда. Обычно, стоило повязать ему полотенце на шею, он застывал так, что даже родинка на щеке казалась окаменевшей. Теперь же он широко улыбался. Пусть улыбка и была до ужаса натянутой, Хан почему-то не мог пошевелить руками в карманах. Хотя следовало бы сбросить с себя эти руки за такую наглость.
Последнее Мэй Янь проглотил, настойчиво ожидая ответа. Затем его каштановые глаза, с белками, видневшимися под радужкой, заметались из стороны в сторону. На таком близком расстоянии лишь глаза Хана неподвижно наблюдали за ними.
Он думал не столько о внезапной выходке барбера, сколько кое о чём другом. О том, как естественно Мэй Янь держится, оказавшись лицом к лицу со взрослым мужчиной. И обо всём остальном: прекрасно зная, кто перед ним, без страха хватает его за лицо и заставляет наклониться, сам даже не отрывая пяток от пола.
«Слышал, этот мужчина — любовник Чэня».
Вдруг вспомнилось замечание, которое обронил Ван Юйхан, и Хан в итоге решил объяснить всё так: для барбера, привыкшего трахаться с мужчинами, это, наверное, совершенно естественно. Или наружу вырвалась привычка так обращаться с Чэнем. Настолько въевшаяся в тело, что ему уже было всё равно, кто перед ним.
— Я понял. Теперь убери руки, Мэй Янь.
Несмотря на жёсткий тон, Хан обхватил его кисти так, словно хотел отогреть. Маленькие руки барбера были настолько холодными, что, казалось, вытягивали из него тепло.
Он осторожно снял их со своего лица, словно вынимал из книги высохший хрупкий кленовый лист. Не отбросил, а плавно опустил. Будто обращался с тонкой стеклянной вещицей. Хан решил, что не сбросил эти нахальные руки сразу лишь потому, что они были холодными.
— Господин Пирло. Не проводите нас к нашим местам?
Мэй Янь высунулся из-за его спины. Пирло, впервые увидевший его таким общительным, заметно растерялся. Неудивительно: до сих пор Мэй Янь только смотрел на него глазами дохлой рыбы и изображал немого.
Не успев даже выказать недовольство, он повёл их к столу.
Мэй Янь то сжимал, то разжимал обе руки у пояса. До него дошло, какую безумную выходку он только что устроил.
«Я с ума сошёл. Схватил за лицо самого Эдгара Хана! Можно подумать, жизнь у меня резиновая! Надеюсь, он не злопамятный и не вздумает потом меня отчитывать? Ладно, надо подумать о другом. О форме лица, о размере — о чём-нибудь таком. Точно. Лицо-то у него маленькое, с кулачок. Сам здоровый, руки большие, ноги большие — я думал, и лицо будет крупное».
Из-за этих бесполезных мыслей он так и не заметил, что руки согрелись. Даже когда вытирал вспотевшие ладони о брюки только что сшитого костюма.
— Свадебная церемония скоро начнётся. Дамы и господа, просим всех занять свои места.
Когда раздалось объявление о начале церемонии, пустовавшие то тут, то там столы стали заполняться. Мысли Мэй Яня, до сих пор блуждавшие неизвестно где, тоже понемногу вернулись на место.
Он снова украдкой посмотрел через свадебную дорожку. Мужчина, которого он искал, наслаждался шампанским, даже не сняв федору.
От постоянных взглядов искоса глаза быстро устали. Если он и допустил ошибку, то в том, что сел слишком далеко. Казалось, зрительные нервы натянулись, уже и голову заломило, и Мэй Янь потёр веки.
К счастью, это был не Чэнь. Лицо совсем другое, а он, как последний идиот, обознался и сам себя перепугал. Мэй Янь облегчённо вздохнул и закрыл глаза. А когда зазвучала музыка, под которую должен был выйти жених, открыл их снова.
Зато сюда пришёл другой знакомый. Чжоу Лунь. Правая рука Су Чэна и человек из «Цинбан».
К тому времени, как речь ведущего церемонии подходила к концу, небо потемнело. Набухшие кучево-дождевые облака, казалось, готовые вот-вот разразиться ливнем, быстро плыли над головой. Солнцу ещё полагалось сиять вовсю, но небо было хмурым — лишь один луч пробивался сквозь слои облаков.
Несмотря на погоду, на свадьбе царила тёплая, радостная атмосфера. Мэй Янь смотрел на спины жениха и невесты, стоявших на коленях перед помостом и слушавших напутственную речь. Сегодня он был поистине безупречным гостем. Хотя итальянской речи не понимал, смеялся вместе со всеми и хлопал, когда раздавались аплодисменты.
Вот только все его мысли были совсем о другом.
— А теперь молодожёны пройдут по свадебной дорожке. Дамы и господа, прошу всех встать.
Стулья дружно отодвинулись, словно по команде. Мэй Янь тоже поспешно поднялся вслед за остальными. Когда все встали, Чжоу Луня стало плохо видно. Тут рядом раздался совершенно сухой голос:
— Понимаю, ты рад увидеть старого знакомого, но хватит вертеть головой.
Мэй Янь испуганно обернулся. Хан, до сих пор даже не снимавший перчаток, словно собирался уйти при первой возможности, теперь складывал их.
Он задал вопрос, но тот даже не взглянул на него, лишь поднял обе руки. Видимо, приготовился аплодировать.
Зазвучал свадебный марш Мендельсона, и жених с невестой, сегодня ставшие мужем и женой, повернулись к гостям. Хан тут же принялся хлопать в размере две четверти — причём совершенно механически.
— Я же говорил. Что бы ты ни делал, у тебя всё на лице написано.
— Да я не рад. Просто что-то не так…!
— Сейчас просто хлопай. Времени пообщаться я тебе дам сколько угодно. Это ведь невежливо.
И зачем так говорить? Прищурившись, Мэй Янь посмотрел на упрямо обращённый вперёд подбородок. Потом резко отвернулся к свадебной дорожке.
Друзья жениха и подруги невесты выстроились по обе стороны и разбрасывали собственноручно сорванные цветы каланхоэ. Молодожёны, шедшие под цветочным дождём, казались прекрасными героями фильма. Всё в точности как в книге. Только там, на её страницах, Мэри было грустно, а здесь никакой Мэри не было.
Мэй Янь взял из корзинки горсть риса и, как в книге, бросил на свадебную дорожку. Ему, похоже, понравилось: он стал бросать ещё и ещё, а Хан равнодушно наблюдал за ним. Решив, что тому тоже хочется поучаствовать, Мэй Янь великодушно протянул корзинку.
Хан лишь на мгновение окинул его недоумённым взглядом с головы до ног. Затем смуглая рука зачерпнула целую пригоршню риса и небрежно рассыпала, словно корм для птиц. Корзинка опустела, и Мэй Яню осталось только скрести ногтями по плетёному тростниковому дну.
После церемонии началась вторая часть праздника — свадебный приём. Вокруг звучала всё та же итальянская речь, но с самыми разными акцентами. Здесь собрались выходцы из Неаполя, с Сицилии и Сардинии. Мэй Яню казалось, будто он слышит сразу несколько языков, и от этого в ушах стояла полная неразбериха.
«Хотя у нас ведь то же самое. Стоит выехать за пределы Шанхая — и кругом речь, в которой ни слова не разберёшь».
Вино, которое жена Пирло, по её словам, сама приготовила в день рождения дочери, оказалось кислым и сильно терпким. Виноград, переживший холодные ночи, обычно кислит, зато тем и ценится, объяснила она перед тем, как отойти. Бойкая была женщина.
Хан из вежливости пригубил вино, а сидевший напротив Мэй Янь тем временем снимал с пиццы листья базилика.
Услышав тихий зов, он поднял голову.
— Я сейчас отойду минут на десять.
— Ты ведь так хочешь встретиться с тем бандюганом из Чайна-тауна.
— Да не хочу я с ним встречаться.
— Вот я и говорю: сам оставлю вас наедине.
Он положил кое-как сложенную салфетку.
— Уже начинаю сомневаться, не соврал ли ты, что тебе противен Чэнь.
От этих слов Мэй Янь разозлился.
Дерзость вырвалась сама собой. Не сдержал характер, выпалил — и тут же, как обычно, испугался последствий. Но Хана это, похоже, совершенно не задело. Доставая из кармана пальто сигареты «Пэлл-Мэлл», он отозвался:
Этот мужчина, не любивший многословия, прекрасно знал силу коротких, ясных фраз. Чем меньше слов, тем весомее они звучат. Мэй Янь молча сомкнул губы. Лишь смотрел, как Хан, склонив голову к плечу, берёт сигарету в рот.
— Ну что ж, приятно побеседовать. Только хоть ради меня не задерживайся.
Тот поднялся. Под затянутым словно водяным мхом небом горели огни, и в их свете кончики волос, более светлых, чем его кожа, блеснули золотом.
Мэй Янь проводил его взглядом до выхода из оранжереи, затем быстро огляделся. Чжоу Луня на месте не было. Видимо, ушёл совсем недавно: еда на тарелке осталась нетронутой.
Тогда Мэй Янь повернулся в другую сторону — к дому Пирло. Чжоу Лунь стоял там. За пределами оранжереи, у угла дома, почти скрытый от чужих глаз, он смотрел прямо на Мэй Яня. Тот запихнул в рот остаток пиццы и вскочил.
Стоило Мэй Яню сделать шаг следом, как Чжоу Лунь тоже делал шаг вперёд. Казалось, он нарочно дразнит его, хромого, и это злило. Хотелось крикнуть, заставить остановиться, но Пирло был не из тех, кто спокойно стерпел бы, что по его дому разгуливает китаец — да ещё и не один, а целых двое.
В конце концов Чжоу Лунь начал широкими шагами подниматься по лестнице.
Вспылив и повысив голос, Мэй Янь поспешно огляделся. Тот сунул руки в карманы пальто и обернулся.
«Куда ты, блядь, идёшь, ублюдок?»
Чжоу Лунь с весельем смотрел сверху-вниз на него, который беззвучно ругался, широко разевая рот. Так они все десять минут в догонялки проиграют. В голове Мэй Яня затикала секундная стрелка.
Хан не велел ему вернуться к определённому времени, но сказал, что отойдёт «на десять минут». А значит, вернуться нужно было непременно за эти десять минут.
Мэй Янь поставил одну ногу на ступеньку. Тут Чжоу Лунь вытащил руку из кармана и поднял указательный палец, направив его наверх. Увидев, что тот снова поднимается, он стиснул зубы и пошёл следом.
Держась за перила, вышел в коридор. Тот тянулся по прямой, но Чжоу Луня нигде не было видно. Мэй Янь осторожно двинулся вперёд, оглядываясь по сторонам, и миновал висевшую слева картину в духе Ватто.
Напротив картины была дверь. Вернувшись к ней, Мэй Янь облизнул пересохшие губы. Почему-то даже шагать к двери он стал бесшумно.
Игра в догонялки незаметно превратилась в прятки. Он медленно потянулся к ручке, и тут дверь распахнулась.
Высунувшаяся рука схватила его за грудки и втащила внутрь. Одна нога отчаянно дёрнулась в коридоре и тоже исчезла.
Едва дверь закрылась, Мэй Яня толкнули к стене, и он поморщился. Чжоу Лунь поправил съехавшую набок федору и осклабился, обнажив желтоватый, неровно выросший зуб.
В отличие от Чэня, выходца из Гонконга, Чжоу Лунь был родом из провинции Хэйлунцзян, и в нём текла кровь монгольских кочевников. Щёки, обожжённые суровыми северными ветрами, всегда краснели, а толстые губы вечно были обветренными.
От его глумливой физиономии Мэй Янь так разозлился, что захотелось в неё плюнуть.
Когда он резко отшвырнул чужую руку, Чжоу Лунь поднял обе ладони и отступил на несколько шагов, словно оказался под прицелом снайпера. Даже это он проделал шутовски, и Мэй Янь цокнул языком. Он раздражённо поправил воротник рубашки. А если бы галстук развязался? Вот о чём он сейчас думал.
— В «Отеле Нью-Йорк» с тобой, видимо, хорошо обращаются?
Чжоу Лунь спросил с той же ухмылкой, словно резкость Мэй Яня ничего не значила. Тот, одёргивавший лацканы, вскинул на него злой взгляд.
— Очень хорошо. Просто замечательно. По одежде разве не видно?
Он чуть задрал подбородок и криво усмехнулся. Даже тонкие брови приподнял, всем своим видом вызывающе красуясь перед собеседником. Но вскоре улыбка перекосилась. Мэй Янь почувствовал, будто что-то застряло в желудке. Не потому, что солгал, — просто собственное хвастовство вдруг напомнило ему о прошлом.
Тогда у него тоже не было ничего, кроме собственного тела. Этого тела с покалеченной ногой. И всё же было время, когда с ним обращались так, как не со всяким прирождённым краснобаем станут.
Ровно два года назад. Именно тогда нищий работник прачечной, человек с самого дна, начал носить хорошую одежду, есть вкусную еду и пить дорогой алкоголь.
Мэй Янь выглядел так, словно, жуя мясо, неожиданно раскусил оставшуюся в нём кость. Чжоу Лунь смотрел на него с видом человека, которому всё известно.
На мгновение закрыв глаза, Мэй Янь снова открыл их и задал вопрос. Ради этого он и пошёл за Чжоу Лунем, даже согласился на эти дурацкие догонялки.
Тот покачал головой, всё так же ухмыляясь. Мэй Янь нахмурился.
— Тогда какого чёрта ты сюда пришёл?
— На халяву поесть на свадьбе.
Голос стал заметно ниже, выдавая недоверие. Чжоу Лунь широко усмехнулся.
— Позавчера ночью Пирло приходил в Яппи, Мэйжэнь.
Ха! Из горла Мэй Яня вырвался смешок — словно застрявшая там рыбья кость.
— Сальный итальянский ублюдок. До китаянок он охоч, пиздец как.
— А потом устроил дебош. Напился в хлам.
Он снова умолк и впился в него взглядом. Чжоу Лунь достал из-за пазухи нечто похожее на свадебное приглашение. Такое же, какое получил Эдгар Хан.
— Так напился, что даже вручил нам приглашение на свадьбу дочери.
— Что «и»? Я тебе и объясняю: получили приглашение, вот и пришёл.
Он ответил с невинным видом и даже пожал плечами. Доверия это не внушало. Мэй Янь прищурился и спросил снова:
— Не пизди. Пришёл, потому что получил приглашение? Думаешь, я в это поверю?
— Ты думаешь, босс Чэнь послал меня за тобой?
Глаза Чжоу Луня с мутными белками сузились, под нижними веками собрались припухлые складки. Он смотрел с издевательским вопросом.
— Что-то ты слишком много о себе возомнил, принцесса.
Мэй Янь огрызнулся, мгновенно вспыхнув.
Чжоу Лунь был прав: такая мысль у него действительно мелькала. Но стоило немного подумать, и становилось понятно, что страх попросту глупый. Откуда Чэню, сидевшему в Чайна-тауне, знать, что он сюда придёт, чтобы заранее всё подстроить?
— Поумерь нрав. Я правда пришёл повеселиться на свадьбе.
Да. Этого достаточно. Все его тревоги — что что-то не так, что предчувствие недоброе, — были совершенно излишни.
Мэй Янь отвернулся. Судя по беглому осмотру, это была комната невесты. Когда она закончит приветствовать гостей, то вернётся сюда переодеться в вечернее платье. Он поспешно взялся за дверную ручку.
Чжоу Лунь позвал негромко. Можно было просто не отвечать, но Мэй Янь не смог. Выдохнул через нос и обернулся.
— Знаешь, что босс Чэнь сказал мне перед тем, как я сюда пошёл?
На его безучастный ответ Чжоу Лунь отреагировал всё той же ухмылкой. Судя по тому, как тянул время, собирался выдать какую-нибудь идиотскую шутку. Мэй Янь уже начал поворачивать ручку.
— Сат сэй, го пок кай. (Убей этого ублюдка.)
Это был кантонский. Чэнь родился и вырос в Гонконге и знал кантонский, но весь словарный запас Мэй Яня ограничивался выражением «поккай» — «чёрт побери». Слишком уж часто он слышал это ругательство, пока был с Чэнем.
Едва шевельнув губами, Мэй Янь потянул дверь на себя. И вышел из комнаты, не оглядываясь.
Когда он вошёл в оранжерею, невеста как раз выходила оттуда с подругами. Повезло. Хорошо, что вовремя поторопился, подумал он и облегчённо перевёл дух.
Мэй Янь вышел без пальто и успел промёрзнуть насквозь. Осознал это только в оранжерее, когда перестал видеть пар от собственного дыхания. Пока он лихорадочно переставлял ноги, внутри, наоборот, всё горело.
Эдгар Хан уже вернулся за стол. Он сидел вполоборота, глядя куда-то в сторону, и в его глазах была такая скука, словно сам взгляд тяжело вздыхал. Здесь он определённо выделялся больше всех. Как Эмпайр-стейт-билдинг среди американских небоскрёбов, он обладал какой-то силой, заставлявшей окружающих смотреть на него.
И действительно, на него то и дело украдкой поглядывали. Наверняка гадали, почему от выходца с Сицилии веет не Средиземноморьем, а калифорнийским солнцем.
Не слишком ли он задержался? Не зная, какую любезность сейчас услышит, Мэй Янь весь напрягся. От холодного воздуха во рту пересохло, и, подходя к столу, он то и дело сглатывал.
Хан, подпиравший висок кулаком, выпрямил голову.
Мэй Янь ответил, слегка кивнув.
И тут же приобрёл вид человека, которому бейсбольной битой ударили по затылку.
— Я шучу, Мэй Янь. Перегнул палку.
Хан действительно улыбался. Похоже, считал, что удачно пошутил. От этого лицо Мэй Яня каменело ещё сильнее.
С двумя здоровыми ногами легко отпускать такие шуточки. Разумеется, этот мужчина прав. Он не прибежал — правильнее сказать, «почти прибежал».
«Но если однажды у тебя самого откажет рука или нога и ты услышишь подобную шутку, сумеешь ли удержаться и не выхватить револьвер?»
— Опоздал на целых пять минут.
Мрачные фантазии тут же рассеялись. Хан напомнил о времени.
— Нарушил договорённость — придётся понести наказание.
Рука с часами опустилась на колени, пальцы сплелись. Улыбка стала ещё заметнее.
Наказание? Какое ещё наказание? От неожиданности узкие глаза Мэй Яня широко раскрылись.
— Ну… Раз это наказание, придётся заставить тебя делать что-нибудь неприятное.
— Вот только из того, что тебе не нравится… По крайней мере, насколько мне известно…
В наступившей паузе Мэй Янь судорожно сглотнул.
— …когда с тобой обращаются как с женщиной. Больше ничего не припомню.
К тому времени, как Хан договорил, руки Мэй Яня у пояса сжались в кулаки.
Обе вещи, которые только что назвал этот мужчина, были для него чем-то большим, чем простая неприязнь. Они продолжали воздействовать на его психику. Люди называли это «слабым местом» или «травмой».
Слабое место и травма. Но Мэй Янь считал, что это совершенно разные вещи. Слабые места бывают у тех, кому есть что терять, а травмы — у тех, кто, подобно ему, ничего не имеет.
Ответ прозвучал непреклонно. Хан подпёр подбородок и приподнял густую бровь.
— Я ещё даже не сказал, что за наказание.
— Знаю. Но если тебе понравится, это уже не наказание.
В глазах, до сих пор скучавших, словно появился наконец достойный предмет для развлечения. Мэй Янь не смог скрыть, как скривились его губы. В конце концов он решил прибегнуть к тому, что умел лучше всего. Смириться и опустить руки.
— И что вы собираетесь меня заставить делать?
— Дай подумать. Что бы выбрать?
Уже всё решил, а теперь тянет время и изображает мучительные раздумья. Когда только и делаешь, что обманываешь и обираешь людей, притворяться тоже научишься. В этом он — вылитый Чэнь Хаожань.
Наблюдая за этим спектаклем, Мэй Янь мысленно поливал Эдгара Хана грязью. Понимал тот это или нет, но лишь провёл пальцами по губам и снова сцепил руки. Затем встретился с ним взглядом, словно ему только что пришла в голову великолепная идея.
— А. Каждое утро будешь брить меня в ципао.
Даже небрежно брошенный камень может убить мирно плавающую лягушку. В него полетел булыжник, по сравнению с которым прежнее убийственное «Как, с такой ногой?» казалось пустяком. Всё, что Мэй Янь хотел забыть, так и не забылось, и теперь его словно оглушило.
По залу плыла мелодия «Санта-Лючии», неаполитанской канцоны*. Пока невеста с подругами отсутствовали, гостей развлекали друзья жениха. Они поднялись на помост, играли на мандолине и весело пели.
П.П. *Итальянская песня; здесь речь о неаполитанской песенной традиции.
Гости хлопали и подпевали. Развеселившийся Пирло с женой отплясывали перед помостом тарантеллу, держа в руках тамбурины. Среди всего этого веселья неподвижен был лишь Мэй Янь.
*Быстрый итальянский народный танец.
Он подошёл к Хану с так и не оттаявшим взглядом. Глаза были направлены на него, но будто смотрели куда-то далеко, совсем в другое место.
— Не принимай так близко к сердцу. А то и правда застав…
— Значит, вам всё-таки нравится такое. Зачем было притворяться, что нет?
Белая рука упёрлась в стол, и скатерть колыхнулась, словно занавеска. Они стояли так близко, что носки туфель соприкасались, но Мэй Яню будто и этого было мало — он ещё и наклонился.
Хан поднял подбородок, и их лица сблизились ещё сильнее. Они оказались под таким выразительным углом друг к другу, что даже случайный взгляд непременно задержался бы на них.
Давно уже никто не перебивал его и не заставлял смотреть на себя снизу-вверх. Хан подумал, что сегодня ему довелось испытать немало нового.
— Так благородно себя вели, что я уже решил, будто один я здесь дурак. А вот видите. Я был прав.
Совершенно непонятные слова. Густые брови с резким изломом сдвинулись. И тут он вспомнил одно утро. Наверное, тот день, когда они сидели друг напротив друга, а между ними лежал договор.
«Тогда где это будет происходить? Или сам дон изволит приходить ко мне в спальню?»
И сейчас глаза Мэй Яня были ещё мертвее, чем тогда, когда он наговорил всего, сам себя введя в заблуждение.
Намёк понял бы даже неопытный девственник. А Хан был мужчиной искушённым. Уж он-то не мог не понять, что имеется в виду. Если вычеркнуть секс и выпивку из его бунтарской юности и последовавших за ней двадцатых лет, от той жизни почти ничего бы не осталось.
Однако его распущенность вовсе не означала, что ему было всё равно, с каким полом спать. Если бы во время службы ему не признался в чувствах сослуживец, он, пожалуй, так и не узнал бы о существовании на земле «геев» и до конца жизни оставался бы в полном неведении на этот счёт.
Иными словами, все свои двадцать восемь лет — срок и долгий, и короткий, смотря с чем сравнивать, — он прожил гетеросексуалом.
— Понимаю, тело не в вашем вкусе. Но недовольных пока не было.
— Погоди. Закрой-ка рот, Мэй Янь.
— Надо будет переписать договор. Чтобы хоть немного быстрее выплатить этот долг.
Но сейчас Хана раздражала не дерзость Мэй Яня, приписывавшего ему подобные склонности. Ему не нравилось другое: готовность стать предметом общего пользования, лишь бы выбраться из затруднительного положения.
— Значит, вы знали, что такое ципао. И что его носят женщины.
— И всё равно дразнили меня, будто моя одежда — женская.
— Лучше бы сразу сказали прямо…!
Мэй Янь всё-таки разрыдался. Губу, до этого будто невзначай отпускавшую одну колкость за другой, придавили верхние зубы. Словно признавая: на самом деле ему вовсе не было всё равно.
Кажется, Хан начал понимать. Почему утром барбер так вспылил, когда он пошутил о его чанпао. Это была лишь догадка, и делать поспешные выводы не стоило, но общая картина уже вырисовывалась.
«Санта-Лючия» закончилась лишь после того, как оба куплета пропели дважды. Похлопывая по корпусу мандолины, мужчины принялись обсуждать, что спеть дальше.
Когда гости разразились смехом, Мэй Янь отвернул голову. А затем и вовсе повернулся спиной. Каждый раз, когда он шмыгал носом, спина вздрагивала.
Как раз в это время в оранжерею вошла невеста, переодевшаяся в куда более удобное платье. Хан без колебаний взял пальто Мэй Яня и поднялся. Тот всё ещё яростно вытирал слёзы рукавом пиджака.
— Я прекрасно понимаю, что задел твою гордость.
Мягкий голос застал того врасплох, прозвучав у самого уха.
— Любого бы задел. Я не подумал.
Хан шептал тихо, но отчётливо слышалось всё: и как язык касался нёба, и как передние зубы прижимались к нижней губе. Набросив пальто на ссутулившиеся плечи, он на этом не остановился. Придержал Мэй Яня за плечи и наклонился, словно собирался положить подбородок на одно из них, заговорив ещё ближе к мочке уха.
— Я не знаю в точности, как с тобой обращались раньше.
— Но теперь, кажется, начинаю понимать.
— И я ни разу не смотрел на тебя в таком смысле.
От этих слов Мэй Янь вспыхнул.
— Но с тобой обращались несправедливо и извращённо. Так что те, кто это делал, — подонки.
— И то, как я только что тебя дразнил, относится к тому же.
В этот миг перед ним промелькнули отголоски прежних утешений: требования забыть, выдаваемые за простые слова поддержки, взгляды людей, старательно изображавших участие.
Всё началось с труппы пекинской оперы, куда он попал, чтобы в семье стало одним ртом меньше. Однажды застёгнутая не на ту петлю пуговица потянула за собой все остальные — вплоть до сегодняшнего дня. Когда он опомнился и посмотрел в зеркало, было уже поздно. Чтобы одеться как следует, пришлось бы заново расстегнуть всё, что застегнул до сих пор, но, к сожалению, возвращать время назад он не умел.
Возможно, здесь, в Америке, он мог начать застёгивать пуговицы заново. Но и эту возможность давно упустил. С того дня два года назад, когда из Гэтсби превратился в Ян Гуйфэй.
Слова Эдгара Хана были не попыткой легко отделаться привычными «прости» и «я виноват», а скорее честным признанием: «То, что я только что сделал, было неправильно». Впервые. Никто ещё не говорил Мэй Яню ничего подобного. И никто не приносил искренних извинений.
Он и представить не мог, что услышит такое от мужчины, который давил ногой на простреленную плоть и постоянно совершал жестокие преступления.
Пора бы перестать плакать, но слёзы почему-то всё лились. Теперь Мэй Янь уже рыдал навзрыд.
— Чэнь так над тобой издевался?
Он лишь отчаянно замотал головой. Слишком горячее отрицание порой равносильно признанию, и Хан решил, что тот просто пытается скрыть подробности своих отношений с Чэнем.
Неужели между ними было что-то, о чём можно вспоминать с нежностью? Впрочем, телесная близость тоже привязывает, и с этим приходится считаться. Один из них, наверное, немало дорожил другим. Просто, возможно, выражал это совершенно неправильно.
Хан терпеть не мог слёз. Женщине он ещё мог их вытереть, но при виде плачущего мужчины хотелось врезать тому между ног. Однако с Мэй Янем такого желания почему-то не возникало.
Он поднял голову и посмотрел на свадебную дорожку. Невеста в белом платье ампир поднималась на помост с корзинкой конфет.
— Кажется, невеста собирается бросать конфеты. Какой допотопный обычай.
Последние слова сопровождались цоканьем языка. Хан молча посмотрел на Мэй Яня, который всё ещё стоял к нему спиной и плакал. Затем равнодушно поднял глаза к искусственным цветам омелы. Они висели прямо над макушкой, густо покрытой чёрными волосами.
Пусть вытереть ему слёзы он не мог, но дать конфету, пожалуй, сумел бы.
Тот повернул к нему заплаканное лицо.
Нью-Йорк и Чикаго, некогда кишевшие бесчисленными преступными группировками, объединились под именем «Отель Нью-Йорк». Начался второй золотой век мафии, обеспеченный набиравшим силу наркобизнесом.
Выращенный в Турции опийный мак отправляли на Сицилию, а полученный там после окончательной очистки героин через Францию ввозили в Америку, где продавали на вес золота. На эти деньги «Отель Нью-Йорк» сплотил мафию и избирателей.
Однако «Отель Нью-Йорк» не посягал на самостоятельность других организаций. Он не поглощал их и признавал их право жить по собственным порядкам. В них видели партнёров по бизнесу, а если им требовалась юридическая помощь, оказывали всестороннюю поддержку, не жалея ни сил, ни средств.
Все эти сделки заключались исключительно при условии, что дружба с «Отелем Нью-Йорк» останется нерушимой.
— Ах, Боселли. Прости, что заставил тебя ждать.
Если в Нью-Йорке был Эдгар Хан, то в Чикаго — Мухаммад Санджар. Выходец из Турции, мафиози Санджар был нуворишем, который в 1920 году бежал в США и сколотил огромное состояние на подпольной торговле спиртным.
Располагая избытком денег, он завязывал дружбу с мафиози, а затем начал помогать наёмным убийцам нелегально въезжать в страну и сам зажил как полубандит. Именно тогда этот албанец, в котором не было ни капли итальянской крови, принялся копировать порядки сицилийских мафиозных кланов и довольно убедительно им подражать.
И вот, сам того не заметив, он уже стал боссом чикагской семьи. Просто смех, да и только.
— Что вы. Хм, я прождал всего каких-то полчаса.
Пьет Боселли поднялся со своего места. Он даже нарочито взглянул на наручные часы, с порога нанеся Санджару укол.
— Ради встречи с семьёй Санджар и такого времени не жалко.
— Ха-ха-ха! А ты всё так же любишь пошутить!
Следом за кнутом он вовремя предложил и пряник. Чёрные усы Санджара дёрнулись; выдавив из себя смех, он занял почётное место. Цветом лица он напоминал кофе с молоком. Похлопывая по выпирающему животу, Санджар принялся разглагольствовать:
— Я ведь тоже с самого утра хлопотал, готовился. Раз уж ко мне пожаловал сам консильери «Отеля Нью-Йорк», разве мог я не позаботиться о достойном приёме?
Один из стоявших рядом подручных протянул ему портсигар. Он предложил Боселли сигару, но тот с учтивой улыбкой решительно отказался.
— Позвольте сразу перейти к делу.
В ответ на такую непреклонность Санджар лишь откинулся на спинку дивана.
— Это подарок от нашего «Отеля Нью-Йорк».
Боселли поставил на стол коробку, стоявшую рядом с ним.
Жёлтые зубы зажали зажжённую сигару. Блеснул и тут же скрылся золотой клык. Высушенные и измельчённые табачные листья тлели алым, оставляя белёсый пепел. Сигара горела медленнее сигареты, и в гостиной повисло молчание.
Выпускаемый клубами едкий дым окутал комнату. Постукивавший по подлокотнику рукой с сигарой Санджар выпрямился.
— Подарок от «Отеля Нью-Йорк»? Заинтриговали.
— Вы останетесь вполне довольны.
По черноватым губам скользнул язык, похожий на жабий. От горечи табачной смолы язык пощипывало. Санджар протянул руку, массивную, как кирпич.
Вплоть до того мгновения, когда открылась тёмно-фиолетовая коробка, Боселли не сводил глаз с его лица.
Тот неподвижным взглядом уставился в коробку. На мягкой подстилке из тонкой обёрточной бумаги лежало лицо с широко распахнутыми глазами.
Голова, серая, как оштукатуренная цементом стена, была отсечена по шее. Срез оказался на редкость ровным, словно над ним потрудились в мясной лавке. Дыра во лбу уходила насквозь до самого затылка — работа Жозефины, выстрелившей из подаренного Райндерсом дерринджера.
Санджар встретился глазами с этим лицом. Белки его глаз, подёрнутые желтоватым жиром, постепенно наливались кровью. Веки, собранные в несколько складок, спокойно моргнули.
Лишь теперь Боселли смог не спеша насладиться чашкой кофе.
Пальцы, похожие на сосиски, между которыми была зажата сигара, мелко задрожали от его слов.
— Ведь мы поймали убийцу Райндерса.
— Если он никак не связан ни с кем из семьи Санджар, вам, безусловно, следовало бы обрадоваться…
Бах! Санджар ударил кулаком по столу и вскочил.
Ремень, проходивший под пупком, туго натянулся. Огромный, как холм, живот часто вздымался и опадал от тяжёлого, прерывистого дыхания. Боселли и глазом не моргнул в ответ на его рёв.
— Так «Отель Нью-Йорк» меня! Меня…!
Санджар снова ударил по столу, на этот раз обеими ладонями. Согнувшись, он подался вперёд и приблизил к нему лицо.
— Прошу прощения, если оскорбил вас.
— За такие вещи боссу «Отеля Нью-Йорк» следовало бы явиться лично и извиниться. Не так ли?
— Как вам известно, у него хватает и деловых, и личных забот.
Не обращая внимания на яростно вращавшиеся глаза Санджара, Боселли забрал коробку. Поднявшись, он мельком взглянул на него. Санджар так и застыл, подавшись лицом туда, где ещё мгновение назад сидел Боселли.
Застёгивая пиджак, тот посмотрел на свою чашку. Он крайне редко оставлял кофе недопитым. Никакой особой причины не было. Просто кофе оказался на редкость дерьмовым.
Только вкус во рту испортил. Несколько раз пошевелив губами, словно распределяя помаду, Боселли вновь заговорил:
— Ходят слухи, что одна из организаций вступила в сговор с ФБР. Надеюсь, вы не примете это слишком близко к сердцу. Ведь это лицо увидят во всех организациях.
— В ближайшее время наш дон даст вам знать. Всего доброго.
Он был прирождённым консильери. Его вполне можно было назвать почти машиной. Он умел точно донести смысл, обходясь минимумом слов и движений.
После его ухода гостиная осталась затянута сигарным дымом Санджара. Сам он утопал в этом дыму. Поднося сигару ко рту дрожащей рукой, он затягивался без конца.
Лицо отсечённой головы в коробке действительно было ему знакомо. Оно принадлежало одному из подручных, которыми он дорожил. Он не смог даже забрать его тело, а теперь Пьет Боселли унёс и всё, что от него осталось, — голову. Это было откровенное пренебрежение, намеренная попытка растоптать его гордость, прямое унижение.
— Ёбаные ублюдки из «Отеля Нью-Йорк»…
Стряхнув пепел с сигары в пепельницу, Санджар разжал стиснутые зубы. Затем, с силой вдавливая и переламывая сигару стоимостью триста долларов за штуку, добавил:
— Передай ФБР. План провалился.
С шорохом посыпались круглые леденцы в пёстрых обёртках. Невеста на помосте принялась разбрасывать конфеты из корзинки, висевшей у неё на сгибе локтя. Внизу жених засовывал в нагрудные карманы гостей кусочки своего разрезанного галстука.
Говорили, прежде гости осыпали молодожёнов рисом и конфетами, когда те шли по проходу. Этот обычай, суливший счастье, порой оборачивался травмами и потому давно исчез, но иногда его заменяли вот таким развлечением: конфеты бросала сама невеста.
Невеста с тёмно-русыми волосами и цветочным венком на голове казалась ослепительно счастливой. Глядя на её лицо, Мэй Янь вспомнил о чувствах Мэри из книги. Там говорилось, что Мэри, разодетая роскошнее всех остальных, чувствовала себя жалкой, бросая конфеты в невесту.
Гости с корзинками метались туда-сюда, стараясь поймать конфеты. В этот момент с неба упали первые капли дождя. Мэй Янь чуть приподнял обе руки, словно дождь попал и на него, и посмотрел на потолок.
Капли разбивались о покрытие, сливались по нескольку и стекали ручейками. Казалось, корзинки гостей вот-вот наполнятся дождевой водой вместо конфет.
Услышав своё имя, он обернулся. Эдгар Хан, уходивший по свадебной дорожке к помосту, уже вернулся. На раскрытой ладони лежали две конфеты. Одна — в розовой обёртке, другая — в синей.
Мэй Янь задал вопрос, и он ответил, разворачивая синюю обёртку:
Конфета тут же оказалась во рту у Мэй Яня. С выпятившейся щекой он лишь округлил глаза. Вторую конфету, в розовой обёртке, Хан отправил себе в рот.
Смяв обе разноцветные обёртки в одной руке, он молча покатал леденец языком. Мэй Янь последовал его примеру. Конфета была сладкой, а её вкус приятно знакомым.
С этими словами Хан небрежно бросил обёртки на стол. Мэй Янь, с удовольствием посасывавший леденец, задержал на них взгляд. Стоило Хану отвернуться, как он украдкой убрал обе обёртки в карман.
Дождь всё осложнял. До места, где стояла машина, предстояло немного пройти. Не так уж давно он уже попадал под дождь — и вот опять придётся промокнуть? Вспомнив ту ночь в Хунчуне, Хан сунул руки в карманы брюк.
В оливково-зелёных глазах, поднятых к плёночному потолку, отражались падающие капли. Дождь всё усиливался. На короткий ливень это не походило: ждать, пока он утихнет, придётся долго.
И всё же торчать для численности на скучной вечеринке ему хотелось ещё меньше, чем мокнуть. Решив, что пора уходить, Хан позвал Мэй Яня.
Нет, только собирался позвать.
Пронзительный вопль разнёсся по тихой в этот субботний день 202-й улице Маленькой Италии.
Кричали снаружи, за пределами оранжереи. Внутри воцарилась мёртвая тишина, словно появился грабитель и выстрелил, чтобы всех припугнуть. Умолкли и переборы мандолины, и скрипка с альтом, по струнам которых скользили смычки, и пианино, по клавишам которого самозабвенно колотила налетевшая детвора.
Дети бросились к родителям, а невеста, только что разбрасывавшая конфеты, с чьей-то помощью спустилась с помоста. Пока остальные растерянно озирались, Хан смотрел лишь в одну определённую точку.
Вскоре дождь прорезал второй крик.
Укромное место за оградой. Из-за угла особняка выбежала чернокожая женщина, похожая на домработницу.
— Здесь, здесь…! Господин Пирло…!
На этот раз слова были плохо слышны. Мэй Янь неотрывно следил за движениями её губ. Когда домработница попыталась подбежать ближе, кто-то тут же прикрикнул: куда, мол, эта черномазая лезет? Но, несмотря на окрик, она продолжала отчаянно кричать, пытаясь что-то сообщить.
— Здесь человек умер! Го… господин Пирло!
Узкие глаза Мэй Яня распахнулись. Невероятная весть вызвала переполох среди гостей, а Хан уже выходил из оранжереи. Шёл он как обычно. Чья-то смерть не была поводом спешить.
Миновав гостей, не решавшихся сдвинуться с места, он вышел под дождь. Лишь после этого остальные, до сих пор топтавшиеся в нерешительности, начали осторожно двигаться следом. Сперва из оранжереи выходили по одному, по двое, но вскоре все, кроме женщин с детьми на руках, разом устремились наружу.
Мэй Янь всматривался в каждого, словно просеивал этих людей сквозь сито. Он искал Чжоу Луня. Однако того нигде не было видно.
Резко обернувшись, он посмотрел на столик, опустевший неизвестно когда. Там сидел Чжоу Лунь.
«Знаешь, что босс Чэнь сказал мне перед тем, как я сюда пошёл?»
Внезапно всплывший в памяти голос зазвучал в голове. Мэй Янь сглотнул.
«Сат сэй, го пок кай. (Убей этого ублюдка.)»
Слова по-прежнему оставались непонятными. Ведь это был кантонский — язык тех мест, где родился Чэнь.
Он снова вспомнил, как выходил из дома Пирло. Пробормотал ругательство, словно выражая презрение, и поспешил прочь один. Кажется, даже слышал, как закрылась дверь, но после этого не помнил ни одной встречи с Чжоу Лунем.
«А Чжоу Лунь тогда вообще вышел вместе со мной?»
Едва эта мысль оформилась, ноги сами пришли в движение. Его беспрестанно шатало; по пути он то и дело опирался на столы. Карие глаза были прикованы к затылку Эдгара Хана, первым покинувшего оранжерею.
Хан шёл неторопливо и, хотя вышел раньше всех, теперь оказался позади остальных. Мэй Янь выбрал его своим ориентиром и зашагал как можно шире.
Стоило выйти из оранжереи, как он промок. Дождь, ливший за неделю до Рождества, был самым холодным из всех, под которые ему довелось попасть в этом году.
Губы шевельнулись. Имя удалявшегося мужчины сорвалось с них так тихо, что услышать его было невозможно.
Когда он позвал снова, закричали люди, обнаружившие тело. Мэй Янь на мгновение замер под дождём, затем вновь заторопился. Ступая по земле, на которую выползали дождевые черви, он обогнул угол, из-за которого появилась домработница.
Собравшиеся отворачивались, зажимая рты ладонями. Все словно отказывались верить в происходящее. Несколько человек, повернувшись к стене, заходились в сухих рвотных позывах. Благодаря этому Мэй Янь без труда проник в толпу. Его подхватило людским потоком, понесло дальше и вытолкнуло в самый центр живого ограждения.
Раздался захлёбывающийся рыданиями крик невесты. Её поддерживали, но она всё равно осела на землю, и ряды собравшихся дрогнули. Отчаянный вопль утонул в мрачном шуме дождя.
От ослепительно счастливой невесты не осталось и следа. Светлые волосы, собранные наверх и закреплённые шпильками, растрепались, белоснежное платье испачкалось. Цветочный венок тоже упал с головы. Он лежал у ног покойного.
Кровь, должно быть хлынувшая из шеи, разбавлялась дождевой водой и розовыми потоками омывала всё тело. Пирло был мёртв. Горло ему перерезали аккуратно и чисто. Лицо покрывали двадцать однодолларовых купюр.
Воспоминание, мелькнувшее быстрее молнии, согнуло Мэй Яня пополам. Вместе с чем-то кислым, хлынувшим обратно из желудка, изо рта вылетел коричный леденец.
Он брёл, опираясь на наружную стену, и его рвало желтоватым желудочным соком.
«Смотри внимательно, Мэй Янь».
Крик невесты стёрся из сознания, а голос Чэня стереть не удавалось. Он слышался сквозь дождь с такой отчётливостью, что и глаза Чэня в воспоминании стали явственнее.
Глаза, свирепо вытаращенные над обвисшими складками подбородка, были глазами призрака. Именно так сказал Чэнь, глядя глазами мертвеца. Одной рукой он держал человека за челюсть, другой сжимал Цземин. Словно мясник, назубок знающий все части туши — где резать и где разрез окажется наиболее действенным, — он приставил лезвие к горлу Чжао Вэя.
Мэй Янь снова согнулся. Казалось, внутренности перевернулись. Из раскрытого рта тянулась и капала жидкость, смешанная с дождевой водой и слюной.
Хан обернулся, лишь теперь заметив исчезновение барбер. Тот, кто ещё мгновение назад стоял рядом, брёл вдоль стены, опираясь на неё, медленный и неповоротливый, как личинка. Хотя обеими ногами он стоял на земле, Хану казалось, будто тот ползёт по стене. А уж то, как он ковылял, держась за живот, делало его точь-в-точь похожим на гусеницу, которую раздавили на дороге.
Он наверняка слышал, что его зовут, но не остановился. Хан тоже двинулся с места. Расталкивать никого не пришлось: толпа расступалась сама. Он вышел по образовавшемуся проходу и ускорил шаг.
Добравшись до угла, Мэй Янь протянул руку к колонне. Но расторопностью он никогда не отличался. Прежде чем пальцы коснулись колонны, перед глазами вспышкой возникла его собственная рука, дотянувшаяся до дверной ручки в Хунчуне. В тот же миг его схватили за плечо и толкнули к стене; раздался раздражённый голос.
Только это он и сумел выговорить, едва разжав крепко зажмуренные веки.
— С кем ты встречался до этого?
Хан задал вопрос, сжимая его руку выше локтя.
С кем он встречался до этого? Мэй Янь мысленно повторил вопрос. В карих глазах с расширенными зрачками зияла пустота. В его голове Чэнь уже сделал всё, что собирался.
Он умел перерезать горло чисто, но не оборвал жизнь Чжао Вэя одним ударом. Сперва смял податливую плоть, затем запилил вонзившимся лезвием и с силой принялся кромсать мясо, которое никак не поддавалось. Взгляд, которым он смотрел в тот день, весь залитый кровью, был ярче блеска ножа.
«Это всё из-за тебя, Мэй Янь».
— Я… я, я правда ничего не знаю…
— Возьми себя в руки и отвечай как следует.
— Я правда… я тут ни при чём… ни при чём…
Он отвечал невпопад, и пальцы Хана сильнее стиснули его руку. Тот едва не повысил голос. Но, успев мысленно похвалить себя за сдержанность, заметил: Мэй Янь даже не поморщился от боли. Только тогда он увидел, насколько тот побелел.
Неужели это могло настолько его напугать? Хан на мгновение взглянул на окружённое людьми место. Оттуда всё ещё выскакивали гости, которых выворачивало наизнанку. А-а. Лишь при виде этого он наконец понял.
Для него, повидавшего бесчисленное множество жестоких и страшных сцен, труп Пирло выглядел довольно аккуратно. Но барбера, прожившего жизнь вдали от подобных вещей, такое зрелище вполне могло потрясти.
Кто бы это ни сделал, мастерства ему было не занимать: одним движением рассёк горло до самой гортани. Мало того — напоследок ровно уложил тело на спину, да ещё и разбросал по нему деньги. На такое требовалось недюжинное хладнокровие.
Хан снова спросил, на этот раз гораздо мягче:
— Я спрашиваю, о чём вы говорили, Мэй Янь.
— Пирло умер без боли или мучился так сильно, как только возможно?
Мэй Янь опять ответил невпопад. Хан молча смотрел на него и перекатывал языком леденец, пока тот не стукнулся о коренной зуб. Раздражённо выплюнул его, и взгляд Мэй Яня опустился на упавшую конфету.
Коричный леденец мок под дождём. Прежде он был обвалян в сахаре, а теперь всё больше облеплялся грязью. Зимний дождь больно хлестал по щекам, словно требовал не забывать и о нём.
Хан, кажется, решил прекратить расспросы. Вместо этого дал понять, что больше не хочет мокнуть. Давить на человека, который не в себе, — пустая трата времени. Можно дать ему прийти в себя и поговорить, когда он успокоится. Это ещё не поздно.
Одним своим спокойным тоном он отгородился от свадьбы, запятнанной кровью. За его спиной скапливались, словно вода в луже, стоны, полные отчаянного крика. Скапливались и скапливались, пока всё происходившее там не стало казаться другим миром.
Мэй Янь всё ещё смотрел на испачканный леденец. Выплюнул конфету со злости, а говорил при этом с такой нежностью. Когда он лишь рассеянно кивнул, тот собрался снять для него пальто.
Мэй Янь остановил его руку. А затем, к удивлению Хана, сам запахнул на нём чёрное пальто. Привычным движением поправив одежду, тихо произнёс посиневшими губами:
Тот посмотрел на его макушку, первым повернувшегося уходить. В его потерянное лицо особо вглядываться не стал. Просто поравнялся с ним и начал по очереди вспоминать тех, с кем придётся встретиться в связи с сегодняшним происшествием.
А именно — начальника полиции и губернатора. Формальным поводом для встречи станет необходимость объяснить свой ранний уход, но в итоге всё закончится дружеским обедом.
Пока он приводил мысли в порядок, под подошвой Мэй Яня хлюпнуло что-то мягкое. Однако тот не посмотрел вниз. Наверняка дождевой червь.
Мэй Янь упрямо смотрел прямо перед собой и сунул руку с проступавшими венами в карман брюк. А затем выбросил тайком припрятанные конфетные обёртки. Позади его удалявшейся фигуры те затерялись в траве.
Шум падающей воды разносился по ванной, выдержанной в оттенках венецианских вод. Сквозь круглое окно-розу, не закрытое ни шторами, ни жалюзи, виднелось небо, похожее на волны накануне ночью. Хмурое небо над Манхэттеном тянулось и над Лонг-Айлендом, куда они добрались после двух с лишним часов езды.
Вечер, наступление которого ускорила непогода, незаметно сменился ночью. За шестистворчатой ширмой, расписанной цветами и птицами, плескалась вода в ванне. При каждом движении она ударялась о стенки, едва не переливаясь через край. Позади ширмы пламя в камине время от времени выбрасывало искры.
Отсыревшие дрова потрескивали как-то неуютно. Обе руки поднялись из воды. Под кожей, загоревшей на палящем солнце, поочерёдно проступали очертания напрягавшихся мышц.
Ладони прошлись по лицу и скользнули вверх, к макушке. Волосы, прочёсанные мозолистыми пальцами, так и остались зачёсанными назад.
Торчавшие из воды колени скрылись под поверхностью: Хан погрузился в ванну чуть глубже. Ровно настолько, чтобы вода дошла до ключиц.
«Понимаю, ты рад увидеть старого знакомого, но хватит вертеть головой».
«Я же говорил. Что бы ты ни делал, у тебя всё на лице написано».
Он вспомнил короткий разговор с барбером на свадьбе.
«Да я не рад. Просто что-то не так…!»
Сложенные вместе ладони снова закрыли лицо. Он запрокинул голову, опираясь затылком на край ванны, и руки соскользнули к нижней губе.
Что же… показалось ему не так?
Лишь теперь Эдгар Хан задумался над словами барбера, потому что дурное предчувствие того вскоре сбылось. Разумеется, никакой вины за то, что не распознал угрозу и не предотвратил смерть Пирло, он не испытывал. Как ни прискорбно, смерть того не была для него чем-то важным.
В одном он, однако, был уверен: Пирло убил тот самый человек, с которым барбер встретился вне его поля зрения. Ведь Хан знал, почему «Цинбан» понадобилось убить Пирло. Ему хотелось лишь проверить, совпадает ли причина, о которой думает он, с той, что предполагает Мэй Янь.
Тишину ванной вновь нарушил плеск. Вода, хлынувшая с поднявшегося тела, забрызгала даже пол. На коврик возле ванны ступила нога с очевидно большой ступнёй.
Из-за высокого роста ширма не скрывала его целиком: над ней виднелось лицо. Хан взял банный халат, накинул его и туго завязал пояс.
В это же время Мэй Янь сидел в ванне, свернувшись калачиком. Тело, продрогшее под зимним дождём, давно согрелось. Кожа уже успела набухнуть от воды, но он по-прежнему не шевелился. Пар, более густой, чем предрассветный морской туман, окутывал его, лишая желания двигаться.
Глядя на сморщенные ладони, он подумал, что скоро у него, пожалуй, появятся перепонки между пальцами. Возможно, из-за воспоминаний, всплывших после долгого затишья, в носу всё ещё стоял запах крови. Чэнь, столкнувший его в кромешный ад, до сих пор обвинял его в голове. И смотрел теми жуткими, призрачными глазами.
В конце концов Мэй Янь уткнулся лицом в колени.
Эдгар Хан шёл по коридору. После тёплой ванны он сменил тесную рубашку и костюмные брюки на чёрный свитер из мягкой шерсти и бежевые хлопковые брюки и теперь выглядел куда непринуждённее.
В руках он нёс подогретую водку, бутылку другого крепкого спиртного и стаканы. Водку, которую хранил, запечатав горлышко воском, он особенно ценил. И только что сам её подогрел.
Сейчас он направлялся в спальню барбера. Давно ему не случалось уделять кому-то столько внимания. Обычно он не брался за то, к чему не лежала душа, но уж если решался, то ради одного дерева готов был ударить топором и больше десяти раз.
Тук-тук. Остановившись перед дверью спальни барбера, Хан вежливо постучал.
Но из комнаты не донеслось ни звука.
Тук-тук. Он постучал ещё раз. Ответа снова не последовало.
Спит? Хан потёр подбородок тыльной стороной руки, сжимавшей бутылку. Тогда, может, уйти? С этой мыслью он нехотя повернул обратно.
Однако далеко не ушёл. «А почему это я должен уходить?» — этот вопрос вернул его к двери.
«В самом деле. Я ведь благодетель этого барбера, его кредитор и хозяин».
Он открыл дверь спальни. Когда та приоткрылась на ладонь, рука на миг замерла, но затем он без колебаний распахнул её.
Барбера и впрямь не было. Похоже, ненадолго отлучился. Хан поставил принесённое спиртное на стол, за которым они недавно играли в маджонг. Затем сел на диван напротив двери в ванную и оглядел спальню.
Для какого-то барбера гостевая комната была определённо роскошной. Спальня, выдержанная примерно в тех же тонах, что и его собственная ванная, хранила явные следы заботы о будущем госте — от обоев и штор до самых мелких безделушек.
Он упёрся локтями в колени и сцепил пальцы. Бесцельно блуждавший взгляд оливково-зелёных глаз остановился на белой двери ванной. Пока ещё Хан лишь рассеянно моргал.
Всего в особняке было больше тридцати гостевых комнат, и около десятка из них, в одном только главном доме, имели собственные ванные. Если подумать, в комнате барбера тоже была ванная. Медленно опускавшиеся и поднимавшиеся веки вдруг замерли. Едва ему пришло в голову, что барбер может быть там, белая дверь открылась, словно подтверждая: соображать уже поздно.
Влажная ступня опустилась на длинноворсовый шерстяной ковёр. Белая, прямая стопа была на вид дюймов десять в длину. Но большой палец был искривлён, а сама ступня — совсем костлявой. Красивой её не назовёшь. Она напоминала ногу танцовщика, на которой живого места не осталось.
Дверь понемногу открывалась, обнажая прямые голени. Видимо, он долго просидел в горячей воде: обычно белая кожа местами слегка покраснела. Ярче всего раскраснелись выступающие колени, за ними — внутренняя сторона бёдер, а затем…
От резкого голоса Хан моргнул. Взгляд, до того прикованный к месту ниже середины тела, поднялся. Мэй Янь, видимо не привыкший носить банный халат и вышедший с распахнутыми полами, поспешно запахнулся.
— Я спрашиваю, что вы здесь делаете?
Торопливые руки уже завязывали пояс. Чёрные волосы промокли насквозь, словно он нацепил на голову морские водоросли. Поверх было просто наброшено полотенце. С переносицы срывались капли, а ниже сердито шевелились влажно блестевшие алые губы.
— Есть причина так остро реагировать?
Хан задал вопрос, прижав сцепленные пальцы к верхней губе. Перед мысленным взором снова и снова возникала только что увиденная «определённая часть тела».
Мужских тел он в своей жизни насмотрелся вдоволь. Уж тем более половых органов, какие имелись и у него самого. В армии, где все запахи сводились к поту и мужским гормонам, которыми исходили молодые, полные сил парни.
Иными словами, в этом мире строгой иерархии, где приказ начальника значил больше собственного мнения, он до тошноты насмотрелся на члены сослуживцев, у которых даже мозги были набиты мышцами. Так почему же теперь из головы не шёл хуй этого барбера?
Потому что, в отличие от тощего тела, тот вырос вполне как следует? Или потому, что необрезанный член был ярко-розовым — краснее коленей?
Мэй Янь не мог поверить, что Хан сидит себе как ни в чём не бывало и несёт такое.
— А что? Мы оба мужчины. Ну увидел я тебя голым. Не понимаю, зачем так остро реагировать.
— С тем, о чём ты говорил сквозь слёзы на свадьбе…
Тут он плотно сжал губы, а под ушами проступили желваки: видимо, стиснул зубы.
— …это, похоже, тесно связано.
К концу фразы карие глаза, до того сверлившие его с ощетинившейся настороженностью, отвели взгляд в сторону и вниз. Даже отрицать не стал. Хан расцепил пальцы и один раз хлопнул в ладоши. На этот звук Мэй Янь снова посмотрел на него.
— Это мой дом, но я признаю, что эта комната — твоя территория.
— Да. Я повёл себя невежливо. Был неправ.
Даже после этих слов барбер, похоже, не собирался открывать рот. Это раздражало и выводило из терпения. Хан выпрямился и облизнул губы.
Он не предполагал, что будет попусту тратить время на такую ерунду. Обычно на этой физиономии всё было написано, а теперь ни одной эмоции не прочесть. Глядя на бесстрастное лицо барбера, оставалось лишь вздыхать.
Хан ломал голову, подбирая слова, которые заставят его заговорить и при этом не заденут. И незаметно поймал себя на мысли: почему ради одного этого мужчины он должен столько стараться и проявлять такую деликатность?
Терпения ему обычно хватало, но далеко не на всех в равной мере. Да, этот человек стоил усилий, поэтому Хан и обращался с ним со всем вниманием, однако, если разобраться, главенствующее положение здесь полагалось занимать ему самому.
«Так почему? Почему ты не делаешь, как я хочу? Я ведь столько о тебе забочусь, столько внимания тебе уделяю».
В этот момент Мэй Янь заговорил. Совершенно неожиданно.
Хан медленно моргнул, и в оливково-зелёных глазах мелькнуло удивление. Он лишился дара речи, словно его мысли прочли.
— Как удачно. Мне как раз хотелось выпить.
Мэй Янь добавил это, снимая с головы полотенце.
Некрасивые ступни втиснулись в старые меховые тапочки, смяв задники. Мэй Янь разок растёр волосы белым полотенцем и отшвырнул его подальше. Затем подтянул к столу плетёное кресло, стоявшее возле кровати, и сел.
С волос, похожих на размокшие водоросли, капала вода, но он не обращал внимания, лишь смахнул её тыльной стороной ладони. Всего раз провёл по лицу, а оно уже смягчилось, хотя ещё мгновение назад было ледяным.
Мэй Янь спросил снова. Не дождавшись ответа, перевёл взгляд со стакана на бутылку, а затем на Хана. Лишь тогда тот поднялся с дивана и неторопливо подошёл к столу.
На самом деле Мэй Янь сменил тему от страха. Мужчина до того молча смотрел на него, но вдруг во взгляде появилось нечто такое, словно он собирался его сожрать. Очевидно, Мэй Янь задел его своей чрезмерно резкой реакцией.
Обычно ни за что не догадаешься, о чём он думает, зато уж недовольство всегда выдавал глазами сполна. Вот такой человек этот Эдгар Хан.
Стакан, на который указал Хан, был тёплым. Обхватив его рукой, Мэй Янь продолжил:
— Вы ведь даже выпивку сами подогрели, потому что хотите меня о чём-то спросить.
Он ещё и слегка повёл глазами в сторону стакана. Такое поведение, будто ничего не случилось, было лучше неловкого молчания.
— Значит, знаешь и о чём я спрошу.
Хан заговорил. Мэй Янь молча посмотрел на него поверх стакана, который подносил к губам. Ещё бы не знать. Пришёл выяснить, что за ублюдок прикончил Пирло. Прежде чем пригубить, Мэй Янь слегка кивнул.
— Да. Но мы с Чжоу Лунем ни о чём особенном не говорили.
— Человек из «Цинбан». Подручный Чэня.
— Можно сказать, его левая рука.
Проглотив водку, он сморщил влажный нос. Возможно, из-за подогрева крепкий алкоголь ещё сильнее обжигал изнутри. Мэй Янь вытянул шею, как черепаха, и принялся поглаживать себя по горлу.
— Ты сказал, что что-то не так.
— А разве не странно? Человек из Чайна-тауна в Маленькой Италии. Конечно, ему никто не запрещает туда ходить, но это ведь было частное торжество.
Тот, кого совсем недавно можно было хоть сейчас отправлять в психиатрическую больницу, теперь вполне складно отвечал и даже пожимал плечами. Хана это удивляло. Он решил перейти к более существенным вопросам.
— Как думаешь, почему Пирло убили?
Мэй Янь в этот момент пил, и лицо его застыло. Спиртное разом ухнуло в горло.
— Я же говорю, я тут ни при чём.
Хан негромко переспросил с многозначительной интонацией. Мэй Яню это не понравилось. Уголок его и без того напряжённого рта слегка дрогнул.
— Вы ведь не собираетесь сказать, что это из-за меня?
Он хотел с улыбкой посоветовать не давать волю фантазии, но не сумел. Перед глазами и без того всё ещё слишком живо стоял взгляд Чэня, обвинявшего: «Это твоя вина».
— Деньги на лице Пирло. Там было двадцать долларов.
— Твоя месячная зарплата. Деньги, которых ты так и не получил к тому дню, когда тебя вышвырнули.
— То есть Чэнь убил Пирло, чтобы отомстить за двадцать баксов?
— Я ведь говорил. Чэнь относится к тебе по-особенному.
— А я говорю: такого быть не может.
Хан молча смотрел на Мэй Яня, столь решительно возражавшего ему, и мысленно перебирал то, что мог бы сказать.
«Как бы ни обстояли дела сейчас, я знаю, что прежде вы трахались. Для Чэня ты стоишь не двадцать долларов. Если уж выражать твою ценность в деньгах, ты — чек с незаполненной суммой. Такой, в который можно вписать сколько угодно».
«Только почему-то мне кажется, что тебе не понравится это слышать».
Впервые Хан отвёл взгляд от Мэй Яня первым. И тут заметил, что его стакан всё ещё пуст. Берясь за бутылку «Людовика XIII» от «Реми Мартен», он подумал: может, ему опостылел Чэнь, который вырос лишь телом, а ведёт себя как ребёнок, а может, дело в другом, но стоит заговорить об этом человеке, и барбер возводит неприступную стену. Хан надеялся использовать смерть Пирло как повод и зацепиться хоть за что-нибудь, однако по лицу Мэй Яня было видно: копни ещё глубже — и тот зашипит.
Торопиться незачем. Проявишь лишнюю поспешность — только подорвёшь доверие, которого с таким трудом добился уговорами. Спиртного хватит до самого утра, а перепить его мало кому под силу. Правда, будет несколько неудобно, если барбер свалится первым.
— Хорошо. Думай как хочешь. Так о чём вы говорили с Чжоу Лунем?
— Ни о чём особенном. Я спросил, как он сюда попал, а он сказал, что Пирло дал ему приглашение на свадьбу, вот он и приехал.
— Это понятно. Я спрашиваю, при каких обстоятельствах он получил приглашение, Мэй Янь.
В стакан, в который было бы удобно положить лёд, лился лишь светло-коричневый алкоголь. Мэй Янь посмотрел на струю из наклонённого горлышка и ответил:
— Он сказал, что за несколько дней до свадьбы… Пирло приходил в Яппи.
— Да, Яппи. То есть «обрыв». Переулок, где собрались бордели и игорные притоны.
Хан несколько раз кивнул. Мэй Янь облизнул губы и поспешно добавил:
— Сказал, что тот устроил там дебош.
Они пристально посмотрели друг на друга. Эдгар Хан, изо всех сил старавшийся показать, насколько внимательно слушает, и Мэй Янь, ни на грош ему не веривший, молчали секунды три.
— Кстати, ты знаешь, что первым в «Отель Нью-Йорк» на тебя донёс Пирло?
Хан заговорил так, словно затронул какой-то пустяк. Поднеся стакан к губам, он всем своим видом изображал человека, припоминающего давнюю историю, — будто беседовал с приятелем, которого давно не видел.
— Когда ты связался с Гувером, тем старым безвестным актёром.
Добавив это пояснение, он глотнул. По сути, если бы не болтливый язык Пирло, Мэй Янь вообще не оказался бы связан с «Отелем Нью-Йорк». И если Чэнь тоже об этом знал, у сегодняшней смерти Пирло имелась вполне веская причина.
— Только догадывался. С него станется. С этого сального итальянского ублюдка.
Мэй Янь не мог знать, к чему был задан вопрос, и сразу принялся ругать покойного. Хан, внезапно тоже оказавшийся в числе сальных итальянских ублюдков, замер посреди глотка и посмотрел на него. Тот издал сдавленное «ой» и захлопнул рот.
Видимо, сам испугавшись собственных слов, он несколько раз метнул округлившиеся карие глаза из стороны в сторону. И тут же поспешил извиниться.
— П-простите. Я не хотел и вас заодно оскорбить.
— Ничего. Мы из разных мест. Пирло из Неаполя, а я с Сицилии.
Хан попытался отшутиться, но лицо Мэй Яня стало ещё серьёзнее. Выражение оказалось таким забавным, что он не выдержал и рассмеялся.
Сколько прошло времени, можно было понять по стрелкам настенных часов. И ещё кое по чему. По расфокусированному взгляду сидевшего напротив барбера.
Хан предполагал, что из-за светлой кожи тот с каждой выпитой рюмкой будет всё больше покрываться красными пятнами. Но кожа барбера оставалась бледной. Правда, неизвестно, сколько он отмокал в горячей воде: подушечки пальцев до сих пор были сморщены. Да и краснота на сгибах суставов так и не сошла.
Тут кому-нибудь наверняка стало бы любопытно: откуда он знает о красноте на коленях или локтях? Если бы кто-то спросил, он мог бы с уверенностью ответить: заметил, когда поднимал зажигалку «Зиппо», которую уронил барбер.
Когда Хан наклонился под стол, тот снял ногу с ноги. «Зиппо» лежала возле носка потёртого мехового тапочка, и он как раз протянул к ней руку. Так уж вышло, что его глаза оказались на одном уровне со скромно сведёнными коленями. Просто случайно оказались на одном уровне — вот взгляд и скользнул сам собой.
Кожа наверняка уже высохла, но почему-то всё ещё казалась упругой, напитанной влагой. Нежная, словно у человека, который за всю жизнь не знал невзгод, а колени, выдававшие его худобу, розовели, будто долго тёрлись о пол. Тонкие волоски на голенях неожиданно его удивили, и рука, тянувшаяся по ковру, замедлилась.
В этот момент барбер снова закинул ногу на ногу. На короткий миг колени разошлись, и взгляд Хана разом проник глубоко между бёдер. Ноги тут же сомкнулись, колени легли одно на другое, но он не мог отвести глаз от ног Мэй Яня вплоть до того мгновения, когда, сжимая «Зиппо», выпрямился из-за стола.
— Почему вы зачёсываете волосы наверх?
Мэй Янь спросил, подперев голову ладонью. Прикурив, Хан почти бросил зажигалку на стол.
Тот расправлялся с водкой довольно быстро, и Хан несколько раз подлил ему того, что пил сам. Барбер наверняка никогда прежде не пробовал такого спиртного, но, поди ж ты, умел наслаждаться им со знанием дела.
После первого-второго стакана ему уже не нравилось, когда тот оставался пустым. Мог бы налить себе сам, но, видимо, смелости не хватало: только держался за пустой стакан да облизывался. Поэтому Хан исполнял его желание и подливал. Хотя сам Мэй Янь ему ни разу не налил.
И вот, подняв на него мутный взгляд, тот спрашивает: «Почему вы зачёсываете волосы наверх?»
Выглядел вполне трезвым, вот Хан и решил, что пить умеет. А оказалось — одно название. С этой мыслью он поднёс стакан к губам.
— Нет. Вы и так, и так красивый.
Ладонь сдавила щёку, отчего рот перекосился. Поэтому слова Мэй Яня звучали невнятно. Хан посмотрел на него и негромко ответил:
— Да. Я пьяный становлюсь честным.
— Пьяные не признаются, что пьяны.
— Я же сказал: я становлюсь честным.
Разговор уже давно шёл в таком духе. То ли препирались, то ли дурачились. Хану это даже нравилось, и на каждую пьяную выходку Мэй Яня он отвечал кивком.
— С опущенными волосами вы моложе выглядите.
— Поэтому и зачёсываю наверх. Чтобы казаться старше.
Мэй Янь выпятил губы и зафыркал. Тут Хан окончательно признал, что барбер пьян в стельку, и решил: пора заканчивать посиделки.
— Я не шучу. Я ведь моложе тебя.
Вместо ответа — глаза, хлопавшие, словно жабры карася. Даже среди узких глаз эти отличались особенно вытянутым разрезом. Длинные верхние и нижние ресницы трепетали, веки то смыкались, то размыкались, словно створки раковины.
Мэй Янь смотрел на него с чрезвычайно угрюмым видом. Молча, не говоря ни слова. А потом вдруг уронил голову.
— Два засранца… оба… младше меня… бля…
Голова опускалась всё ниже и наконец ненадолго замерла, покачиваясь сантиметрах в пяти над столом.
— …поверю, что Чэнь ко мне по-особенному относится…
И он с глухим стуком впечатался лбом в стол.
Голова не только не отозвалась, но даже не шевельнулась.
Сигаретный дым вместе со вздохом поднялся к потолку.
Когда вокруг становится тихо, тиканье самой тонкой из часовых стрелок — секундной — неизменно делается громче. В этот звук незаметно вплетался ещё один. Тихое дыхание спящего.
По спальне разносилось дыхание Мэй Яня. Неровное, частое — словно у маленького ребёнка, чьё сердце бьётся быстрее, чем у взрослого. Оно совпадало с ходом секундной стрелки, которая не остановится, пока не сядет батарейка.
Хан, до сих пор сидевший с недоверчивым выражением лица, коротко рассмеялся. Откинулся на спинку кресла и посмотрел на Мэй Яня, подставившего ему одну макушку. Возле опустевшего стакана указательный палец постукивал по столу: тук, тук.
Долго это не продлилось. Оставаться здесь ему больше незачем. Хан решил уйти. Отодвинул кресло, забрал остатки спиртного и направился к двери.
Рядом находился выключатель. Там он ненадолго остановился. Снова обернулся и посмотрел на Мэй Яня.
Пробормотав это, он сделал шаг. В сторону, противоположную двери.
— Вообще-то я бы просто оставил тебя и ушёл.
Не успел он отойти от двери, как уже снова оказался у стола.
— Если так быстро сваливаешься, не стоило пить всё, что наливают. Да ещё и с такими сияющими глазами.
В итоге он вернулся к обмякшему барберу. Губы Хана, негромко бормотавшего с невозмутимым видом, шевелились ровно настолько, чтобы выпускать сигаретный дым.
— По-моему, ты тоже в накладе не остался. Где ещё тебе доведётся пить то, что я наливаю, и жить в таком доме?
Он смотрел сверху на подсохшие, рассыпчатые волосы Мэй Яня. В распахнувшемся вороте халата, обнажавшем шею сзади, словно кимоно, виднелся седьмой шейный позвонок. Этот участок, должно быть реже всего видевший солнце, был особенно белым. Кожа казалась такой тонкой, что сквозь неё просвечивали вены, но сами позвонки вовсе не выпирали пугающе.
Если просунуть туда руку, барбер проснётся?
Эта мысль вдруг завладела им. Поставив бутылку «Людовика XIII» от «Реми Мартен», Хан протянул руку туда, куда смотрел. Ту самую, которой только что постукивал по столу.
Если подумать, у чанпао, которые носил Мэй Янь, воротник был необычно высоким. Жёсткий, будто велел всегда держать шею прямо; издали барбер напоминал оленя, неспособного втянуть шею даже перед дулом ружья. Печальный зверь с длинной шеей — точно про него.
Почти коснувшись кожи, Хан отдёрнул руку. Разбуди он его так — неизвестно, что услышишь в ответ. Глядя на распластавшегося по столу Мэй Яня, он вспомнил его взгляд: чем выше тот молча поднимал глаза, тем холоднее они становились.
Ну и что ты сделаешь, сколько ни огрызайся? Наверное, эти слова барбер не просто презирал — ненавидел. У этого мужчины ни черта за душой, только и умеет, что гордо держать голову. И, к несчастью, родился он с гордостью, которую сам не мог вынести.
Хан приподнял Мэй Яня за лоб, отрывая от стола. Взгляд оставался безучастным, но прикосновение было осторожным. Стоило прислонить его к спинке кресла, как чёрная голова резко завалилась на плечо. Хан поспешно подхватил её и осторожно развернул кресло к себе.
Щека в его ладони была мягкой. Она сдвинулась под рукой, как тогда, когда Мэй Янь пьяно болтал. В возраст этого мужчины не верилось ни глядя на него, ни прикасаясь.
Обеими руками Хан выровнял его голову и слегка откинул назад, затем поднял безвольно висевшие руки Мэй Яня и закинул себе на плечи.
Он позвал его по имени, опустившись до уровня стола. Просунув руки глубоко под мышки, ухватился за подлокотники кресла. Голова Мэй Яня естественным образом свесилась вперёд, и он ткнулся лбом Хану в грудь — совсем как недавно в стол.
В таком положении Хан негромко, внятно произнёс:
— Если притворяешься спящим, лучше признайся сейчас. Сделаю вид, что ничего не было.
Но Мэй Янь спал беспробудно и, разумеется, ответить не мог. Хан коротко вздохнул. И с какой стати он тут возится с барбером? Он как раз возвёл глаза к потолку, когда услышал:
— Во сян хуэй цзя лэ… (Я хочу домой…)
Мэй Янь уткнулся ему в шею. Безвольно висевшие руки с силой обняли Хана. Губы пьяного оказались у самого уха. Послышалось невнятное бормотание, разгорячённое алкоголем дыхание коснулось мочки.
Оно оказалось неожиданно горячим, и Хан посмотрел на лицо возле своего уха. Взгляд скользнул по шее, уходившей под халат, по затылку, на который легли не до конца высохшие волосы, и наконец остановился на лице, прижатом к его плечу.
Похоже, он говорил во сне. Судя по тому, как ластился, во сне барбер вернулся в детство. Китайского Хан не знал, но по тоске в голосе понял: обращался он не к Чэню.
Дрыхнет и даже не понимает, чью одежду слюнявит. Мысленно съязвив, он обхватил Мэй Яня за талию.
— Ну и пьяница… самый настоящий.
На последних словах он напрягся, подхватил Мэй Яня под оба бедра и разом выпрямился.
Нижние части их животов плотно соприкоснулись. Ноги Мэй Яня широко разошлись, и промежность оказалась точно над молнией брюк Хана. Почувствовав мягкую плоть, тот невольно нахмурился.
Только тут он вспомнил, что было часа два назад. Как барбер вышел из ванной безо всякого белья.
Снова послышалось сонное бормотание. Скосив глаза, Хан взглянул на безмятежно спавшее лицо. Мэй Янь потёрся о его плечо и снова ровно задышал.
Разведённые бёдра поддерживали вес тела, а ноги ниже свободно болтались. При каждом шаге Хана ступни Мэй Яня качались в воздухе, словно у деревянной куклы. Одновременно всё непривычнее становилось ощущение плоти, трущейся о молнию.
Через два-три шага Мэй Янь чуть сполз вниз. Посмотрев на него, повисшего словно обезьяний детёныш, Хан остановился.
В ростовом зеркале, случайно отразившем их, не было видно только лица Мэй Яня. Хан любил во время секса без труда поднимать партнёра на руки, и отражение выглядело точь-в-точь так же. Он едва слышно выругался.
В конце концов решил поддерживать его под ягодицы, а не под бёдра. Чтобы перехватить сползавшее тело, он слегка подбросил его вверх. При этом одна рука задрала халат, и в ладонь легла голая ягодица.
Ощущение было такое, будто он сжал спелый-преспелый персик. Хан на миг застыл всем телом. Вторая рука обхватывала ягодицу вместе с халатом, и он одновременно чувствовал мягкий ворс ткани и податливую плоть.
Небольшая ягодица, едва на горсть, была до мурашек приятной на ощупь.
Хан запрокинул голову и вздохнул. Пришлось сознательно замереть до самых кончиков пальцев, чтобы не выкинуть какую-нибудь безумную глупость — например, не начать её мять.
«Дожил. Кто бы мог подумать, что я стану лапать голый зад другого мужчины. И без того растерялся от того, что о ширинку трутся член и яйца, а теперь уже никуда не денешься: сам его лапаю».
Кадык, будто застрявший в горле, дёрнулся вверх-вниз. Хан шумно сглотнул. Решив, что нужно как можно скорее уложить Мэй Яня в кровать, он вновь ускорил шаг.
Можно было просто бросить его на постель, но перед ней Хан опять замешкался. Ему не хотелось будить Мэй Яня в таком положении. У этого барбера ни черта нет, кроме скверного характера, и неизвестно, какие обвинения он обрушит на того, кто за ним же и ухаживал.
В конце концов Хан повалился на кровать вместе с Мэй Янем.
— Фух… Больше никогда. Никогда с тобой не пью.
Эта торжественная клятва прозвучала прямо перед носом Мэй Яня. Упершись руками в матрас по обе стороны его головы, Хан поднял корпус, словно отжимаясь, и сел.
Сидя к нему спиной, он провёл рукой по волосам. Дыхание слегка участилось, как после утренней пробежки. Он повернул чуть разгорячённое лицо и снова посмотрел на кровать.
Крепко спавший Мэй Янь выглядел совершенно умиротворённым. Наверняка, даже если прямо рядом начнётся бомбёжка, он не откроет глаз до рассвета.
Но тут внимание привлекло другое. Пояс халата, готовый вот-вот развязаться. Между наполовину разошедшимися полами показалась плоская обнажённая грудь, белая кожа и… розовый сосок, и тогда…
Хан снова отвернулся. Потёр лоб.
— Розовый. Всё розовое. Везде.
Он всё вздыхал и вздыхал, словно никак не мог остановиться. Причина была одна.
Взгляд опустился вниз. После пережитого желания должно было отбить как минимум на год, так почему же у него стоял хуй?
— Похоже, мне секса не хватает.
Консильери «Отеля Нью-Йорк» Пьет Боселли, получив целых три дня отпуска, всё равно сразу вернулся на Лонг-Айленд. Из Чикаго он приехал глубокой ночью, далеко за полночь.
Несмотря на свои сорок лет, он поспал всего два часа, встал и встретился с Эдгаром Ханом. И первая же фраза того, пропустившего даже утреннее приветствие, не могла его не ошеломить.
Он округлил глаза, глядя на человека, которому служил.
Да, сегодня Хан был немного странным. Обычно он желал доброго утра со свежим, отдохнувшим лицом, а сегодня явился с осунувшимся лицом и ввалившимися глазами.
Похоже, строчки никак не складывались в слова: он то и дело опускал газету. Даже кофе, который обычно упорно вливал в себя, оставался нетронутым. Боселли, уже осиливший половину своей чашки, спросил:
Ответ прозвучал не просто решительно: Хан словно заколотил тему гвоздями, запрещая дальнейшие расспросы.
Высоко поднятые брови Боселли так и застыли. Изогнутые дугами, они напоминали распахнутые крылья чайки. Едва заметные прежде морщины на лбу превратились в три отчётливые складки.
Хан решил, что тот наверняка обиделся и теперь дуется. Пьет Боселли был ему и другом, и соседом, и почти отцом, так что вполне мог обидеться — и имел на это право.
Но реакция оказалась неожиданной. Голос, не сумевший скрыть радости, зазвучал выше обычного. Хан опустил развёрнутую газету и спросил:
— Похоже, вы наконец готовы к романтическим отношениям.
Боселли ответил, опуская чашку с чрезвычайно довольным видом. У Хана уже и на вздох сил не осталось. Он лишь скучающе повёл глазами.
— Последние несколько лет вы жили одной работой, как одержимый.
— Я ведь говорил, Пьет. Пока не закончу то дело, никаких отношений.
Не ограничившись гвоздями, Хан для верности вогнал ещё и кол и снова развернул газету. Уж теперь-то перестанет надеяться, подумал он за газетой. Но Боселли поднял чашку в приподнятом настроении. И даже тихонько замурлыкал себе под нос.
Человек по природе своей — существо, не выносящее одиночества. Не то чтобы Эдгар Хан особенно от него страдал, но и ему уже скоро предстояло вступить в возраст, когда третий десяток остаётся позади.
А значит, даже у него, раз уж он человек, однажды расцветут цветы на иссохшей почве чувств. С самим Боселли было так же. Примерно в этом возрасте он встретил женщину, полюбил её и создал счастливую семью.
Встреча с Лорой стала для него главным поворотным моментом в жизни. Поэтому ему хотелось, чтобы и в жизни Эдгара Хана наступил подобный.
— Кстати, барбера сегодня, видимо, уволят.
Боселли обмакнул печенье в остатки кофе.
— Говорят, сколько ни будят, он не встаёт.
Ответ последовал мгновенно, и глаза его снова расширились.
За газетой Хана не было видно. Боселли уставился на неё так, словно собирался прожечь бумагу взглядом.
— Да. Да, Пьет. А ты сам вообще спишь?
В конце концов Хан всё-таки огрызнулся. Сегодня Боселли задавал особенно много дотошных вопросов. Из-за газеты донеслось нескрываемое раздражение — с Боселли Хан говорил таким тоном настолько редко, что эти случаи можно было пересчитать по пальцам.
— Сегодня на встречу с начальником полиции я возьму кого-нибудь другого. А ты отдохни.
Хан уже складывал газету вдоль. На Боселли, смотревшего на него круглыми глазами, он даже не взглянул.
— А по какому поводу встреча с начальником полиции?
Вместо ответа он протянул ему газету, которую уже собирался отложить.
— Узнаешь, что произошло в Маленькой Италии, пока был в Чикаго.
Едва Боселли взял газету, Хан глотнул кофе. В пересохшем рту разлилась горечь. На сгибе переданной газеты виднелась часть заголовка: «Кровавая свадьба».