Матерщина - это любовь. Злая судьба? Или добрая? Часть 11
На следующий день, в предрассветный час.
Переложив крепко спавшего Хосона на кровать в главной спальне, Мугиль тихо выскользнул из дома и направился в горы. В правой руке он держал старый, истрёпанный лоскут красной ткани, полученный от Хо Бёнду.
С помощью Хо Бёнду он добрался до входа в пещеру, укрывшуюся глубоко в горах. Наконец-то место, где было спрятано краденое, нашли.
Он много лет ходил по этой горе вверх и вниз, но даже не подозревал, что здесь есть пещера. Иногда ему попадались красные лоскуты, привязанные к деревьям, но всякий раз он считал, что их оставил прежний владелец горы, и не придавал им значения. А оказалось, это были метки, указывавшие путь к пещере.
По словам Хо Бёнду, вход был так искусно замаскирован деревьями, травой и камнями, которые кто-то намеренно сложил в кучу, что обнаружить его было практически невозможно. Даже густо росшие вокруг деревья, похоже, появились там не сами по себе: кто-то специально посадил их, чтобы скрыть это место.
Мугиль просунул голову в расчищенный его подчинёнными вход в пещеру, вспомнив Ян Хосона, которому, должно быть, пришлось изрядно поломать голову, сочиняя свою ложь.
В ноздри ему ударил сырой воздух, долгое время застаивавшийся в замкнутом пространстве. Пещера была довольно глубокой, но очень узкой. Трое детей, усевшись внутри, заполнили бы её целиком. Потолок был настолько низким, что даже спину нельзя было нормально разогнуть.
С его комплекцией он не смог бы пройти внутрь и нескольких шагов. Поэтому, оставив в пещере одну лишь голову, Мугиль включил фонарь и посветил вглубь. На полу, застеленном несколькими слоями брезента, лежали четыре или пять больших сумок, плотно обмотанных полиэтиленом.
Он велел самому щуплому из подчинённых вытащить все сумки. Когда полиэтилен сняли, и он заглянул внутрь, у него сам собой вырвался невесёлый смешок. Золотые слитки, наличные, часы, браслеты, ожерелья, кольца… Казалось, туда сложили вообще всё, что имело хоть какую-то ценность.
Одного количества краденого было достаточно, чтобы понять: всё это похищали далеко не один и не два дня.
Тайник с краденым определённо принадлежал людям Ян Хосона. Но всё это никак не походило на работу каких-то двадцатичетырёхлетних ублюдков. Здесь явно поработал настоящий профессионал.
— Заверните всё как было и уберите обратно.
Дело, судя по всему, было далеко не мелким. Убрав руки от краденого, Мугиль распорядился:
— И вход снова закройте так, будто его вообще никто не трогал.
Затем он приказал заново проверить прошлое Ким Манги, Чхве Чольдо и всех членов группировки «Ккальчан», включая Ян Хосона. И тщательно разузнать обо всех, кто всплывёт в ходе расследования.
Разумеется, Мугиль не собирался ни капли сердиться на Хосона, которого решил взять себе в жёны. Пока тот сам во всём не признается, Мугиль намеревался до конца притворяться, будто ничего не знает.
На самом деле он ждал. Ждал, когда загнанный в угол собственной бесконечной ложью Ян Хосон наконец сдастся и откроет ему правду.
Именно поэтому он не брал Хосона силой и не обращался с ним грубо, как подсказывал ему характер.
«Мне нужно вам кое-что сказать… На самом деле, господин директор…»
Мугиль был уверен: в тот день, когда Хосон расскажет ему всё, начнётся новая история. Проблема заключалась в том, что он уже был на грани безумия от похоти.
Спускаясь с горы, он пробормотал себе под нос:
— Сука. После всего, что я ради тебя делаю, только попробуй и дальше тянуть.
Открыв глаза, я увидел, что директор Чан смотрит на меня сверху-вниз. По его лицу, когда он спросил: «Проснулся?», совсем не было похоже, что он, как и я, только что пробудился. Судя по тому, что был полностью одет, он уже успел куда-то съездить по делам.
— Чтобы ты не разболелся, я до самого утра держал тебя на себе. Хоть мы и спали на голом полу, тебе ведь было мягко и удобно?
Произнеся это, он несколько раз похлопал ладонью себя по груди и животу. Тут я заметил, что лежу уже не на полу в гостиной, а на кровати в главной спальне, застеленной толстым тюфяком.
Ах да. Только теперь я вспомнил, что произошло под утро.
Почувствовав, как кто-то осторожно поднимает меня, я приоткрыл глаза и увидел директора Чана. Вокруг всё отливало синевой — видимо, уже занимался рассвет.
«Не вставай, поспи ещё. Я ненадолго отлучусь по делам и вернусь».
С этими словами он уложил меня на кровать в главной спальне, подложил под голову подушку, а затем принёс из гостиной одеяло, под которым мы спали, и укрыл меня.
— Похоже, тебе понравилась кровать из тела твоего муженька. Хосон так сладко спал, даже храпел. А тому, кто лежал под ним, хоть помирай — ему и дела нет.
Никогда прежде мне не говорили, что я храплю. Возможно, директор Чан просто напрашивался на похвалу, желая, чтобы я оценил его старания. Я лишь виновато усмехнулся:
— Ха-ха… Вы… уже закончили со всеми делами?
— Ну... Не со всеми. Всё только начинается.
Я поднялся и почувствовал, что с моим телом творится что-то странное. Мне не просто не было плохо — наоборот, тело казалось настолько лёгким, словно я мог взлететь.
Вчера я забыл о травме и носился как угорелый, поэтому ожидал, что боль в лодыжке снова станет такой же сильной, как в первый день. Но она совершенно не ныла. Все остальные мелкие боли тоже бесследно исчезли. А главное — голова была удивительно ясной, словно я великолепно выспался.
Неужели это тоже действие тех самых «феромонов» или как их там?
— Ты чего? Почему так на меня смотришь? Соблазняешь?
И всё же ранка на губе, похоже, никуда не исчезла. Когда я осторожно провёл языком по нижней губе, то почувствовал корочку. И сразу же естественным образом вспомнил всё, что случилось прошлой ночью.
Ублюдок, который раздразнил ожидания громким обещанием: «Я изо всех сил постараюсь как следует вам отсосать!», стоило ему взять член в рот, принялся судорожно давиться, словно говоря: «Да я пошутил!»
Мои бесконечные позывы к рвоте не на шутку задели директора Чана. Ему пришлось остужать разгорячённое тело ледяной водой.
Моё поведение было равносильно тому, как если бы я прокричал ему прямо в лицо: «Такой мерзости не должно существовать на свете! Этот хуй просто отвратителен — скорее отрежьте его!»
Теперь, когда голова словно очистилась от всех посторонних мыслей, я оглянулся на произошедшее и понял, что был неправ не меньше директора Чана, который без спроса полез напролом.
Надо было с самого начала отказаться и сказать, что я не смогу. Зачем я вёл себя так, будто готов сделать всё? Оказалось, я обычный пустобрёх, у которого дальше слов дело не идёт. Мне было ужасно стыдно.
— Да что с тобой такое? Хочешь мне что-то сказать? Если писать приспичило, иди пописай. Не стану хватать тебя по дороге и что-нибудь вытворять.
Нервно перебирая пальцами, я низко склонил перед ним голову.
— Простите меня за вчерашнее. Я не хотел, чтобы так получилось… Не знаю насчёт всего остального, но отсосать вам я правда собирался…
Чем дольше я говорил, тем тише становился мой голос. Немного смутившись, я отвёл взгляд и почесал затылок.
Директор Чан некоторое время молча смотрел на меня, а потом легонько коснулся пальцами моей щеки.
— Мы с тобой что, только сегодняшний день проживём — и всё?
Когда я повернулся к нему, на его губах уже играла улыбка, которой мгновение назад ещё не было.
— Времени полно. Потом ещё не раз это сделаешь.
Ответив так, словно речь шла о сущей мелочи, директор Чан о чём-то подумал и улыбнулся ещё шире, обнажив зубы.
— Слушай… давай скорее спроси меня: «Вам с Хосоном так хорошо, что вы прямо умираете?»
— Вы хотите, чтобы я спросил, любите ли вы меня?
— Нет. Спроси, не умираю ли я от того, как мне хорошо. Это немножко не одно и то же.
Немного помявшись, я сделал, как он велел:
— Я… я вам нравлюсь? Вам со мной так хорошо, что вы прямо умираете? Вы… совсем с ума сходите?
Я самовольно приукрасил вопрос, но директор Чан ответил без малейшего промедления:
— Угу. Так хорошо, что помираю.
С этими словами он крепко сжал собственный пах — так сильно, что на тыльной стороне его ладони вздулись вены.
— Теперь спроси, не ненавижу ли я Хосона.
— Нет. Я от тебя без ума. Мне с тобой так хорошо, что я умираю.
Похоже, то, что он не услышал ответа «нет» на свой вопрос «Я тебе не нравлюсь?», ранило его сильнее, чем мои вчерашние рвотные позывы, когда я взял в рот его член.
«Я уже такой. А ты когда станешь таким же?» — словно спрашивая именно это, директор Чан повторил свои слова, придав голосу ещё больше силы:
— Я правда от Хосона без ума. Что бы ты меня ни спросил, ответ один: я действительно от Хосона без ума.
После непродолжительного молчания мой рот открылся сам собой. Мне захотелось точно узнать, почему же он настолько от меня без ума.
— Почему? Почему вам со мной так хорошо, что вы умираете?
Я спрашивал из любопытства, но тон невольно прозвучал агрессивно.
— Я спрашиваю, почему вы от меня без ума.
— Спрашиваешь, потому что сам не знаешь?
Он приподнял одну бровь. Выражение его лица словно говорило: «Только что извинялся, а теперь вдруг решил поскандалить?» Но я хотел услышать ответ.
— Так почему же вы от меня без ума?
— Потому что моё лицо красивое и как раз в вашем вкусе? Потому что моё обнажённое тело тоже вполне ничего? Или потому, что в моей моче и сперме что-то содержится? Потому что из-за этого ваш организм то сходит с ума, то приходит в норму, и вы устраиваете весь этот переполох? Поэтому у вас появились такие чувства?
Я вёл себя дерзко, почти открыто ему перечил. Однако директор Чан ответил тихо. Нет, не ответил — снова задал мне вопрос:
Пока я стоял, не находя слов, он обхватил мой затылок и с размаху врезался губами в мои губы.
Настоящий бульдозер. Начав поцелуй как бульдозер и так же напористо его закончив, он прижался своим лбом к моему.
Весь мой прежний напор куда-то исчез. Не отрывая лба от его лба, я покачал головой из стороны в сторону.
Директор Чан сразу отстранился и широко усмехнулся.
— Ты сам не знаешь, Хосон, какая же ты сильная сучка. Когда сам начнёшь чувствовать ко мне то же самое, тогда поймёшь. Вот что значит идеально подходить друг другу. Значит, иначе всё просто и не могло сложиться. А?
После этого он несколько раз погладил меня по макушке, словно маленького ребёнка.
— Но и это тоже имеет значение.
— В первый день я смотрел, как Хосон спит, и вдруг моим глазам он показался до ужаса несчастным.
— Когда я узнал, как ты жил, в голове этого психа не осталось никаких других мыслей. Я решил: пусть всё будет моей ответственностью. Взвалю всё на себя, как-нибудь позабочусь об этом несчастном и буду жить, держа его рядом с собой.
— Надо сделать так, чтобы ты подумал: «А ведь мне ещё повезло, что я ему попался». Эх ты, сучка. Хорошо, что попал ко мне.
Я уже не знал, в который раз за это утро лишился дара речи. Значит, узнав обо мне всё во время проверки, директор Чан пожалел меня. И поэтому решил не оттолкнуть, а обнять.
— Я не вру, это правда. Зачем мне обманывать сучку, с которой я собираюсь жить?
— Хотя, если разобраться, Хосон тоже прав. Не будь ты красивым и в моём вкусе, кто знает — может, я бы велел тебе вылечить меня и проваливать.
Он почему-то покраснел, что совершенно ему не шло. По тому, как яростно он растирал лицо ладонями, действительно казалось, что ему неловко.
— Ну как? Ответ тебя устроил? Ты ведь больше не будешь грызть меня словами?
— Ох ты господи, опять засмущался? Только что трещал как сорока, а теперь рот закрыл.
С этими словами он поднялся с кровати. Его сильно набухший в штанах член качнулся по инерции. Указав на него движением подбородка, директор Чан улыбнулся мне.
— Вот он — живое доказательство. Если ещё что-нибудь захочешь узнать, вытащи его и у него спроси. Ответы так и польются.
Внезапно мне показалось, что сейчас я смог бы совершенно спокойно вытащить его член. Наверное, это было связано с тем, что его чувства больше не казались мне неприятной, унизительной жалостью. Теперь я воспринимал их просто как заботу.
Если бы я схватился за его штаны и вытащил член, он наверняка переспросил бы: «Правда?» Но не стал бы говорить: «Один раз ты меня уже обманул, думаешь, во второй тоже получится?» Вместо этого он от радости во весь голос заорал бы: «БЛЯДЬ, ХОСОН-И!!!»
Но я не успел этого сделать. Директор Чан первым перехватил мою руку, едва она дёрнулась в ту сторону.
— Надо поесть. Ты что, с самого утра мяса захотел?
Мне стало невыносимо сидеть без дела. Побродив по дому, я зашёл в комнату и раздвинул шторы. Только что я слышал, как уезжает грузовик, поэтому широко распахнул окно, чтобы впустить свежий воздух. Но, к моему удивлению, директор Чан стоял посреди двора.
Оказалось, я ошибся. Это был не звук уезжавшего грузовика, а шум подъехавшего фургона. Незнакомый фургон с наглухо тонированными окнами остановился прямо перед директором Чаном, который курил сигарету.
Как только машина остановилась, к ней подбежали несколько здоровяков, распахнули дверь и забрались внутрь. Однако они явно не собирались ехать — казалось, они пытались что-то оттуда вытащить.
Мне стало интересно, что же там такое. Но, увидев, как из фургона выбросили огромный мешок, я понял: это было не «что-то», а «кто-то».
Упавший на землю мешок извивался, словно живой. Внутри определённо находился человек. Мне даже послышались приглушённые всхлипы.
Директор Чан несколько раз пнул дёргающийся мешок носком ботинка, затянулся сигаретой и бросил сверху окурок. После этого он подал знак ожидавшим рядом подчинённым. Судя по жесту, он приказывал: «Уберите» или «Отнесите».
Едва он махнул рукой, двое здоровяков схватились за край мешка и поволокли его куда-то по земле.
От этого зрелища по спине сам собой пробежал холодок. «Вот и ещё один человек погибнет от его рук…» — подумал я.
Но тут фургон, уже собиравшийся уехать задним ходом, остановился. Открылась передняя пассажирская дверь, и из машины вышла женщина. Стройная, в коротком платье и туфлях на каблуках. Даже издалека было видно, что красотой она не уступала какой-нибудь знаменитой актрисе.
Мои глаза невольно расширились. Я даже забыл о потрясении от увиденного мешка и восхищённо выдохнул.
В следующую же секунду директор Чан повернулся в мою сторону. Я поспешно спрятался за шторой, но было поздно: мы уже встретились глазами.
Раз уж меня поймали, продолжать прятаться было нелепо. Я добровольно выполз из укрытия и снова встал перед открытым окном. «Да, вы всё правильно увидели», — словно говоря это, я слегка склонил голову. Директор Чан криво усмехнулся.
Женщину, похоже, совершенно не смущала царившая здесь ежедневная жестокость. Она низко поклонилась директору Чану, так что убранные за уши волосы упали вперёд, а затем сразу направилась в мою сторону. Она что-то сказала, указав пальцем на дом, и я инстинктивно понял её слова: «Тогда я подожду вон там».
Я растерянно и неосознанно попятился. Любовницей она точно быть не могла. Тогда кто она?
Женщина, приехавшая в одной машине с человеком в мешке, с невозмутимым видом прошла мимо директора Чана. Неужели именно она заказала ему убийство того, кто лежал в мешке?
Но тут я заметил, как директор Чан кивнул Хо Бёнду. Ещё мгновение назад он криво ухмылялся мне, а теперь уже стоял боком, вытаскивая из пачки новую сигарету и доставая телефон из кармана.
Хо Бёнду преградил женщине дорогу, а директор Чан тем временем поднёс телефон к уху и продолжил:
— С сегодняшнего дня я принимаю только тех, с кем надо поработать. Присылай только серьёзных, а больше ничего не надо. А? Да хоть киноактриса — говорю же, не принимаю. Спрашиваешь, потому ли, что она мне не понравилась?
На мгновение он обернулся ко мне. Снова одарил такой же извращённой ухмылкой, а затем ещё и подмигнул глазом, возле которого проходил глубокий шрам.
— Ха-ха, дело не в этом. Просто теперь, если я стану спать с кем-то другим, это уже будет изменой.
У меня во рту словно разрослись колючие заросли. Теперь вся ситуация стала предельно ясна.
Чем дольше длился разговор, тем шире улыбался директор Чан. Я же, наоборот, не находил себе места.
— Угу, верно. Та сучка, о которой я тогда рассказывал. Так уж вышло, что мы решили жить вместе. В общем, теперь ты знаешь. Давай заканчивать, я уже собираюсь приступать к работе.
Пока я слушал этот разговор, похожий на публичное заявление, и женщина, и фургон исчезли из поля зрения. Директор Чан вытащил из-за пояса пилу и размашисто направился ко мне. По одному его самодовольному выражению было понятно, что он сейчас скажет:
«Ты ведь всё прекрасно слышал? Отныне мы оба будем вести себя прилично. Ясно?»
Подойдя вплотную к окну, директор Чан ударил пилой по раме и наклонился ко мне, словно собирался сейчас же перелезть через подоконник и ворваться внутрь.
— Боишься, что я брошу тебя и пойду трахаться с кем-нибудь другим, да? Вон как глаза выпучил и следишь за мной. В моём возрасте слово мужчины само собой становится дороже тысячи золотых!
— Я не поэтому… Я просто подумал, что вы уезжаете…
— Я хоть раз уходил, ничего тебе не сказав? Если собирался уйти, всегда предупреждал.
— Ну что? Тебе стало приятнее оттого, что я собираюсь трахаться только с тобой?
От глубоко воткнутой в старую масляную бочку пилы пахло машинным маслом. Перед работой директор Чан, видимо, наточил и смазал её: лезвие блестело так ярко, что в нём можно было увидеть собственное отражение. Он несколько раз постучал пальцами по этой острой, устрашающей штуковине, терпеливо ожидая ответа на своё «стало приятнее?».
Усмехнувшись, директор Чан позвал:
— Как думаешь, какой тток это тело любит больше всего?
— Это тело? Господин директор… Даже не знаю. Разновидностей ттока так много…
— Разновидностей много — поэтому я и задаю вопрос. Говори свободно. Какой, по-твоему?
Блядь, какой ещё извращённой гадостью он собирался загрязнить мне ноздри? Сохраняя натянутую улыбку, я лихорадочно перебирал варианты.
— Да. Лично я из всех видов ттока больше всего люблю ккультток. Вот и подумал, что в отношении ттока наши с вами вкусы, возможно, совпадают…
Он громко рассмеялся. Хотя я ответил неправильно, мой ответ, по всей видимости, ему понравился: он запрокинул голову и расхохотался от души.
— Больше всего любишь ккультток? Значит, тебе нравятся и красивые штучки, похожие на мои яйца.
С этими словами он легонько щёлкнул меня по щеке, словно хваля за милый ответ.
— Хотя сладкое и правда вкусное. Как ты только терпел, когда мы тогда ходили на рынок? Там ещё от самого входа аромат стоял на всю округу.
А затем он внезапно сменил настроение и посерьёзнел.
— Но это по меркам Хосона. Я ведь не могу взять ккультток и засунуть в него член.
Пхитток? В тот же миг у меня в голове прозвучал чей-то голос: «Даже в кровавое месиво надо превращать с оглядкой. Станешь лупить кого попало — ещё труп получишь».
П.П. «Пхитток» – кровавое месиво, а «ккультток» - традицион. кор. сладость в виде шариков из мягкого рисового теста, похожих на моти. Внутри – сладкая начинка из жидкого мёда или сиропа с добавлением кунжута.
Это был голос директора Чана. В памяти внезапно всплыл обрывок почти полностью забытого события.
Тогда директор Чан был весь залит кровью. И теперь он тоже собирался вскоре весь ею покрыться. Иными словами, «пхитток»…
Заметив, как я судорожно сглотнул, директор Чан ухмыльнулся.
— Мне больше всего нравится трахаться после работы. Может, потому, что от всех усилий мотор разогревается. Когда-то мы и с Хосоном чуть так не сделали. Помнишь?
Похоже, он тоже вспомнил тот случай. Его рука легла на моё вздрогнувшее плечо.
— Если использовать технику, закончил бы быстро. Но мне такими вещами пользоваться нельзя. Поэтому хоть дождь, хоть снег — всё приходится делать вручную.
Это означало, что при любых обстоятельствах он расчленял людей исключительно пилой. Но не слишком ли далеко я заходил, предполагая, что делает он это не по собственной воле, а потому, что его вынуждают?
Впрочем, сейчас меня гораздо больше волновало, как справиться с этим самым «пхиттоком». Директор Чан до сих пор не знал, что я теряю сознание от одного вида крови.
Рассказать ему? Наверное, так будет лучше. Хотя бы ради сохранения собственного рассудка.
Но прежде чем я успел открыть рот, директор Чан закрыл окно.
— В общем, теперь ты всё знаешь. Жди.
Я стоял перед закрытым окном и дрожал. Казалось, будто каждую ночь я устраиваю отчаянное представление, пытаясь выжить в этой затерянной среди гор глуши. Блядь, если бы хотя бы зрители нашлись, которые могли бы подбодрить.
Как же преодолеть эту трудность? Может, порыться в мусоре, найти солнцезащитные очки и надеть их?
«Почему ты ночью в тёмных очках? Мы что, трахаться собрались или модный показ устраивать?»
«Ха-ха. Тогда очки должен надеть тот, кто будет двигаться. Дай-ка их мне».
Представив эту бессмыслицу, я закрыл лицо ладонями и тяжело вздохнул. Фух. Пока я так растирал лицо, внезапно снова распахнулось окно, которое только что закрылось.
Я испуганно поднял голову. Передо мной стоял директор Чан и криво улыбался, глядя так, словно всё прекрасно понимал.
— Не переживай. Я знаю, что у Хосона нервы слабые. Не собираюсь на тебя давить, так что расслабься.
Однако через несколько часов, когда наступила ночь, я лицом к лицу столкнулся с тем самым кошмаром, которого боялся весь день. Это был самый настоящий прямой удар.
В дни, когда директор Чан находился поблизости, даже Джиндо не сторожил прихожую. До этого момента я коротал время в одиночестве за столом, нервно выкуривая одну сигарету за другой.
Я несколько раз садился на диван и бессмысленно смотрел на сейф размером с холодильник. Когда хотелось пить, шёл к холодильнику за водой, а когда появлялось желание помочиться — справлял нужду в туалете. Даже без жажды я подходил к холодильнику и пил воду. Даже не испытывая позыва, шёл в туалет и силой выдавливал из себя мочу. А член тем временем то вставал, то опадал, сам по себе вытворяя чёрт знает что.
На часах было уже почти десять. Дрочить сейчас казалось слишком поздно: директор Чан мог вернуться в любую минуту.
Решив хотя бы полностью опорожнить мочевой пузырь до его возвращения, я поднялся из-за стола и отправился в ванную. Даже если я мочился пять минут назад, при должном усилии всё равно удалось бы выдавить хотя бы каплю.
Закончив и открыв кран над раковиной, я заметил, как резко зашевелилась бамбуковая штора. В следующую секунду из-за неё появился огромный багровый силуэт.
Холодная вода обильно полилась на мои руки. Этим гигантом оказался совершенно обнажённый директор Чан, с головы до ног залитый ярко-красной кровью.
— Увидел, что свет горит, и подумал: неужели ты опять здесь? Ты ведь совсем недавно уже приходил. Снова захотелось? Опять ссышь?
Он посмотрел на меня, прищурился и произнёс:
— Эх, надо было сначала вымыться, а потом уже заходить.
— Если закончил, быстро выходи. Это всё кровь, кровь. Не смотри, а то опять свалишься, как тогда, и начнёшь ползать по полу.
Но было уже поздно. Всё остальное исчезло из поля зрения. Я видел лишь два белых глазных яблока, вращавшихся передо мной. Это было страшнее любого призрака.
— М-м? Ты чего вдруг так глаза выпучил?
Призрачное лицо директора Чана заполнило всё поле зрения. Последнее, что я запомнил, — его рука, похлопывающая меня по щеке.
Открыв глаза, я обнаружил, что лежу совершенно голый на кровати в главной спальне. Казалось, всё ещё была ночь. Директор Чан придвинул к кровати стул и сидел на нём, а какой-то незнакомый мужчина вместе с ним возился с моей правой рукой. Почувствовав лёгкое покалывание, я посмотрел вниз и понял, что они снимают капельницу, подсоединённую к предплечью.
Мужчина, находившийся рядом с директором Чаном, похоже, был врачом. В его объяснениях о состоянии моего организма слышалась профессиональная уверенность.
Только когда мужчина ушёл, директор Чан заметил, что я очнулся.
Я попытался приподняться, но директор Чан удивлённо надавил ладонью мне на грудь и снова уложил.
— Эй, не вставай! Если сейчас резко поднимешься и начнёшь двигаться, опять свалишься! Дай крови дойти до головы! Вот чего ты не проснулся, пока врач был здесь? Лежи спокойно. Его обратно позвать? Что мне делать?
В конце концов он решил, что раз я очнулся, то всё, вероятно, в порядке, и лишь натянул одеяло до самого моего подбородка. Лицо у него было мрачным, словно на душе скопилась целая гора тревог. Даже в его укоризненном голосе раздражения было куда меньше, чем беспокойства.
— Ах ты засранец, Хосон-и! Ты хоть знаешь, как я волновался? С тех пор как ты закрыл глаза, прошёл целый день!
Поскольку ночь вроде бы оставалась той же, я думал, что был без сознания всего несколько десятков минут. Выходит, я установил новый рекорд. Пожалуй, это был самый долгий обморок от вида крови в моей жизни.
— В больнице заладили: «Он просто спит». А эта «просто спящая» сучка хоть бы пошевелилась, сколько её ни тряси. Уф! Блядь, правда! Я из-за Хосона ещё на несколько лет постарел!
Хотя я уже очнулся, директор Чан никак не мог успокоиться и принялся сам изображать врача. Раздвигал пальцами мои веки и проверял зрачки, махал перед глазами рукой, проверяя зрение, а затем устроил проверку сознания: спрашивал, какой сегодня месяц, число и день недели.
Лишь когда я успешно прошёл все проверки, он немного успокоился.
После всей этой суеты в комнате наконец стало тихо. Директор Чан поднялся со стула и сел на край кровати. Посмотрев на меня сверху вниз, он провёл ладонью по моим волосам и тихо спросил:
— Ты, похоже, вообще не можешь смотреть на такое? Стоит увидеть что-нибудь подобное — и от страха чуть не умираешь?
Я на мгновение приподнял одеяло и начал объяснять, в каком состоянии нахожусь и почему при виде крови теряю сознание.
Выслушав меня, директор Чан уставился так, словно гадал, что ещё за чёртова болезнь у меня обнаружилась. Похоже, он вдруг осознал, что всё это время вытворял с человеком, падающим в обморок от одного вида крови, и от потрясения долго не мог произнести ни слова, лишь моргал.
Наконец найдя слова, он продолжил:
— Допустим, вы сидите, смеётесь и болтаете, а у кого-то вдруг кровь из носа пошла. Ты тоже сразу падаешь навзничь?
— Если одна-две капли, то нет.
— Наверное, потому что я знаю, что она ненастоящая, от неё я ни разу не падал в обморок. Хотя я вообще редко смотрю телевизор…
— Господи. Что ещё за дурацкая хрень…
Даже если директор Чан не собирался мне верить, я видел это собственными глазами не раз и потому не мог не поверить сам.
— А почему, когда мы впервые встретились, ты сразу не упал? Тогда в горах и вчера в ванной ты отключился, едва увидел кровь.
Вспоминая тот день, я постарался ответить как можно объективнее:
— Наверное, я думал, что, если попадусь вам, вы меня убьёте. Я знал, что должен во что бы то ни стало сбежать, поэтому каким-то образом продержался.
— Вы тогда вели себя очень страшно. Были весь в крови, с пилой, прижали меня к дереву и говорили, что чуете запах мочи…
— Но ещё немного — и я всё равно потерял бы сознание. Едва уехал на машине, как уже отключился.
Директор Чан покачал головой, словно ему оставалось только повторять: «Господи, ну и идиот». Похоже, он также понял, почему я метался как лягушка, когда ублюдки из группировки «Яндони» отрезали человеку палец. Пока он мучился от осознания собственной ошибки, у него словно вскипела кровь, и он закричал:
— Если у тебя такое есть, надо было сразу сказать! Тогда ничего этого не произошло бы!
— Я пытался вам сказать, но вы первым закрыли окно. А когда снова его открыли, сами сказали, что знаете, какой я слабый, и не станете на меня давить.
Директор Чан тяжело вздохнул и прищурился.
Я ничего не рассказал о причине, поэтому, конечно, ожидал этого вопроса. Но настолько подробно говорить мне не хотелось: стоило вспомнить тот день, и настроение портилось на целые сутки.
Когда я промолчал, директор Чан повторил уже более тяжёлым голосом:
— Должна же быть причина, почему с тобой такое происходит. Если бы это было с рождения, ещё ладно. Или ты действительно с рождения такой?
Немного подумав, я поднял голову. Лучше было хотя бы расплывчато объяснить сейчас, чтобы в дальнейшем стало проще.
— Нет. Это началось, когда я уже почти вырос — в один из дней, когда мне было шестнадцать…
Глаза директора Чана внезапно сузились. Пробормотав себе под нос: «В шестнадцать…», он посмотрел так, словно зацепился за важную ниточку.
Он несколько раз кивнул самому себе, прищёлкнул языком и замолчал. Было очевидно, что он вспомнил о том происшествии. Раз уж он тщательно проверил моё прошлое, то, вероятно, почти полностью знал о трагедии, случившейся с нами с сестрой.
Когда директор Чан снова заговорил, его голос звучал тише прежнего:
— Только с чужой кровью так или с той, которая течёт из твоего тела, тоже?
— То есть, стоит увидеть кровь — и ты сразу отключаешься? Количество не имеет значения?
— Нет. Как я уже говорил, небольшое носовое кровотечение я переношу нормально. Мне становится немного хуже, но от малого количества крови сознание я не теряю.
— И впрямь, тоже мне вопрос задал.
Горько усмехнувшись, он вдруг приподнял одеяло и лёг рядом со мной. Его крепкое предплечье оказалось под моей головой, а широкая грудь окружила меня.
Тяжело вздохнув, директор Чан несколько раз погладил меня по спине.
— Какой ещё пхитток, к чёрту. Теперь придётся до самой смерти заниматься только ккульттоком.
Я спокойно лежал в его объятиях, а потом поднял голову и посмотрел ему в лицо. Встретившись с его опущенным взглядом, я невольно почувствовал, как в груди что-то дрогнуло.
— Хосону, наверное, пришлось очень тяжело. Столько всего пережить за свою жизнь.
В его слабо улыбающемся лице и глазах чувствовалась странная искренность. Почему-то я вспомнил дядю Хаксу. Дядю Хаксу, который всегда смотрел на меня с жалостью. Дядю Хаксу, который время от времени тайком от матери приходил к нам, потому что беспокоился, не случилось ли чего с братом и сестрой, и хотел хоть чем-то помочь.
— Эй, почему ты опять так на меня смотришь? Мне с таким лицом, что ли, нельзя говорить подобные вещи?
Я отвёл взгляд и уставился на его грудь. Мне было странно. Очень странно — настолько, что я больше не мог выдерживать его взгляда.
— Я серьёзно. Тебе действительно пришлось чертовски тяжело. Даже со мной можешь посоревноваться — и не проиграешь.
«В первый день смотрел, как Хосон спит, и вдруг моим глазам он показался до ужаса несчастным».
Он действительно думал обо мне. Это были не просто слова.
Так же сильно, как дядя Хаксу — единственный взрослый, который когда-либо по-настоящему заботился обо мне.
Нет. Мурашки, пробежавшие по коже мгновение назад, доказывали: директор Чан думал обо мне гораздо сильнее.