Тень на стене замкнёт круг выстрелом.

Прохлада дождя впивается в мои волосы, усмиряя лишние мысли и отрезая эмоции, что скатываются ледяными каплями по лицу и исчезают в кровавом бардо шарфа и чёрной пустоте плаща. Я прекрасно держу беспристрастность, гипнотизирую взглядом его карие глаза и ствол оружия, что направлен в его висок собственным лёгким взмахом кисти. Ожидаемый результат эксперимента, вышедшего из-под контроля. Мой маленький Принц не выдержал испытание жестокой судьбы под названием Жизнь. Я имел прекрасный доступ к наблюдениям, как она отравляет его, разрушает изнутри, изнуряет всеми правдами и несправедливостями первозданного мира. Я искушался раз за разом, видя всё, через что ему приходилось пройти, какие выборы предстояло сделать, изодрав любые поражённые остатки человечности на коже, лишённой бинтов. Возможно, я даже не надеялся до конца передать ему всё, что так долго строил упорным трудом, бережно взрощенные ростки на разбитом вдребезги полигоне междоусобных войн преступных группировок и нелегальных организаций. И он тоже знал это к моему сожалению, а от того лишь больше показывал непокорность, свойственную истинному зверю, но не ему самому.

Я всегда жаждал одного, хоть и не подавался этому низменному неодолимому желанию годами, стойко отстаивая незыблемые границы дозволенного: Я ждал момента, когда бы я мог оказаться в чертогах твоего разума, Дазай-кун, прикоснуться к несокрушимости твоей воли, лицезреть многогранность твоего взросления.

Я как никто другой, знал, что ты единственный, кто подходит на роль наследника, протеже, принца преступного мира, но и так же я знал, что либо ты им станешь, либо ответственностью окончательно сломает тебя. Как бы я не уповал на гениев, все они могут быть очень слабы внутри, подобно скорлупе сырого яйца.

Я лишь мог безмолвно наблюдать, поучать невзначай, отключая всякий интерес к твоему чудовищному мышлению дабы смягчить внутреннее напряжение юнца, покалеченного жизнью, но ни в коем случае не ломать привычным и быстрым мне способом, не зашивать хрупкую детскую психику угодно руке опытного хирурга.

Как бы я не опасался, я всегда сгорал от любопытства кем ты станешь, зная, насколько мы похожи, насколько мы идеально можем понимать друг друга. Может, внешне меня и разочаровывает твоё решение сдаться, отпустить себя в руки так называемого течения судьбы, прекратить борьбу и безвольно исчезнуть в чужих умах, расствориться подобно яду в кофе, заменяя мне сладкое послевкусие сахара, но я принимаю твои остатки собственной воли, твой последний порыв к свободе, к истиному "я", попытке обрести ключ от внутренних оков. Ты думаешь, что тебя с лёгкостью забудут, предадут забвению личность, имеющую блестящую репутацию демонического гения, бешеного пса и которая вверяет даже сейчас ужас в окружающих и подчинённых. Но так же ты прекрасно знаешь, Дазай-кун, для чего устроена эта показуха, лишённая всякой опошлённости и подбитая нашими старыми ранами. Мы прекрасно знаем, какое внимание ты пытаешься привлечь и на что надавить, умело расставляя акценты там, где их заметит не каждый. И ты преждевременно осведомлён, что я их давно уже вычитал в твоих прекрасных тёмных омутах. Чувства, не поддающиеся эгоизму, что ты пытаешься вырвать из чужого сердца тебе не принадлежат, но как и любой ребёнок ты жаждешь их.

В любом же случае, я останусь лишь военным стратегом, отказавшийся от чувств и не понимающий тебя до конца, как бы мне не хотелось обратного.