в поиске весны.
лёгкой дрожью мимолётно замирают желудочки его сердца, трепетно колышущегося в устойчивом ажуре крепких рёбер. вздымается рельеф груди под лунным светом, едва задерживаясь между вдохами, чтобы прислушаться к шипению пепла в золотом сиянии пепельницы под чужой рукой — это скованное чувство, когда на изувеченной огранке сердца расцветают семена желанной эйфории, расплывается янтарным блеском в помутнённом блике глаз.
ночной вечер за окном сгущается отчётливыми огоньками пёстрых искр, исчезающих в ночном клубке гуталиновых облаков, неспешно перетекающих из одной части города в другую. густой дым, до сих пор перекрывающий своим громоздким силуэтом половину неба, до сих пор не сходит с тëмной глади, едва мерцая проблесками ледяных узоров звëзд. ещё несколько часов назад горячий горизонт заката рябил в уставшем глазе и пленил бедовый разум, сжимая горло в духоте бесшумных волн; теперь же мягкий бриз сапфировой ночи приятно побуждал дышать размереннее, шире, различая лёгкие порывы ветра на своей взмокшей коже шеи. право, но сейчас уставшее и уязвимое тело с особой силой реагировало на каждый мимолëтный шелест воздуха, покрываясь новым слоем дрожи и робея. обесиленное, оно вжималось всем своим весом в каждую тонкую складочку покрывал, словно пытаясь окутаться этим объëмным, почти влажным коконом. широкий пласт лунного света пробивается сквозь занавески и озаряет мягкий бархат бледной кожи, прикрытой смятой простынёй; неопрятный контур взмокших прядей, россыпью густых волос распавшись на шëлковых подушках, очерчивает мягкую макушку головы обсидиановым ажуром. то крошечное пространство, которое сейчас было окутано противной занавеской дыма, сияет тëмно-синим нимбом в ответ на новый вздох, вырывающийся из груди из-за торопливой трели своих мыслей: у цзя хуаня их было предостаточно, чтобы сиять так всю ночь, и сиянием своим успешно затмевать любой другой источник света, будь то чрезмерно яркое светило или лунная прохлада звëзд. он возвышался среди этого покоя крепким изваянием маяка, почти одиноким и неразлучным с этой витиеватой красотой ночи. его ошарашенное лицо, ещё горящее румянцем, блестит изнеженной искрой, позволяя смущённой нотке и внутреннему беспокойству с новой силой сиять на белом бархате кожи. выбитый из колеи, цзя хуань особенно сильно походил на взбудораженного павлина: его гармонично сложенные руки, переплетающиеся с горячей бронзой шрамов на чужом плече, ещё сильнее искажаются под весом ласкового чувства, впервые прикасаясь не с привычной резкостью и хищным чувством — а с тонкой осторожностью, задерживаясь на изгибах и рубцах особенно глубоких линий. его кровавый рубин уставших глаз по-кошачьи сужается и тлеет в ответ на тихую гармонию сонливой полудрёмы, повисающей над мягкими телами в жужжании собственных размышлений и недосказанных слов, осевших на самое дно лëгких влажными обрывками.
лицом он был хорош, достаточно хорош — сошедший с призрачных картин поэтов, обременëнных обаянием перед невообразимым идеалом красоты, он приятно завлекал, каждой тонкой клеточкой тела объявляя свой внутренний протест или особую симпатию, вздымающейся вспохолохами над любым иным чувством. и в этом было что-то своë родное, чего просто так терять так не хотелось. хотя бы не в эту минуту.
тяжёлый груз ушедшего дня повисает в воздухе завесой дыма, перемешанного с тенью удовольствия, и разделённый между ними вдох приятно разрезает воздух синхронным взмахом рёбер, едва соприкасаясь друг с другом в мимолётном трепете. их прикосновения, неприлично долго тянущиеся своими незамысловатыми взаимодействиями, приятно расплываются в груди, оставляя морской привкус соли на губах: от них приятно пахнет свежестью, свободой и чем-то сладким, затхлым, прячущимся в нотках семицветных ароматов, скрывающих величие решительности в несказанных желаниях. ещë одна минута становится пятью — цзя хуань невольно прячется от лунного луча, играющего на его ресницах, вынужденно отворачивая точëнные углы лица от света. под этой перспективой он кажется ещë приятнее, позволяя чужим глазам нагло расхаживать по тонкому контуру точëного подбородка или задерживаться на самом кончике острого, почти птичьего носа. он знал, как сильно лэй хэну нравилось откровенно любоваться им, очерчивая каждый гранитный контур или впадинку — и он охотно подставлялся под эти обильные потоки любования, довольствуясь изнеженным очарованием и похвалой. в горле всë ещë давит осевшее чувство влаги, растекшееся переспевшим вкусом сладкого граната, но цзя хуань не желает сейчас зацикливаться на этом, перетекая чуть ниже, возвращаясь к тонкой кромке шрамов и лелея их несовершенную поверхность, неидеальную неровность и изгибы, расходящиеся тигриными полосками по всей спине.
лэй хэну нравилась эта чистосердечность цзя хуаня, которую он обнажал в подобные мгновения взаимодействий между ними. воздух ощутимо пахнет шлейфом мускуса, ароматных масел и древесного парфюма, приправленного кислой ноткой кровавых апельсинов, от которых как-то по особому цветёт очередная слабость в мышцах. становится спокойно — этот аромат вбирал в себя всё, что хоть как-то напоминало об этом чудном образе, всегда горящим всполохами яркого огня. тело у лэй хэна приятно пахнет ароматом хвои и дождя, сливаясь с чем-то более приземлëнным и знакомым, исчезая в нотках едва вскопанной земли и раскалённого железа. и сам он, нескрываемо, был ухожен и хорош собой: мозолистые пальцы непривычно часто сплетаются с чужой рукой, пока искорки пусть и уставших, но всё ещё лукавых глаз говорят всё за себя — их общий вечер удался на славу, осев на дно немного алкогольным сиропом из медовых ласк и солоноватых поцелуев. быть может, это было только так для него, но лэй хэн ещë не привык задумываться о том, насколько сильно могли разниться их чувства, сплетающиеся в мягких вздохах и тëплых, почти невинных прикосновениях к щекам или линии подбородка. собственный чин уже давно вскружил ему голову, возведя ту безграничную нотку гордости, которой он горел ещë во время пылкой юности, в свой коварный абсолют. то ли дело в выпивке, то ли дело в сигаретном дыме, повисшем на их шеях, но воздуха, казалось, было неприлично мало. делиться им ужасно не хотелось, но что-то словно вынуждало задерживаться между вдохов паузами и делать вид, что между ними всё так наивно и легко.
лэй хэн касается чужой кожи вновь и вновь, словно желая запечатлеть это шëлковое ощущение у себя в голове настолько чëтко, насколько позволяет ему затемнённый разум. он смотрит на чужое тело внимательно, оценивая, но не без игривости, присущей его образу. оценивать он мог с особой утончённостью, почти подобно критику-гурману на выставке деликатесов — важно было разделять ту страсть, которой он мог пылыхать в порыве жадности и то, с какой особой нежностью он погружался в любование античным образом этой недостижимой красоты. ему хотелось выражать это чаще! стыдить, касаться, тискать и играючи дразнить, смотря за тем, как открываются перед его лицом границы неизведанных широт чужих эмоций. но было видно, что лэй хэн порядком выдохся — пусть завлекающее чувство страсти всё ещё доминировало над логичным помыслом, вынуждая с каждым разом вдыхать всё больше дыма и выдыхать не в воздух, а в сторону прикрытого лица. одно лишь представление недовольства на лице цзя хуаня вызывало в нём фантасмагоричный фейерверк эмоций, блуждающих под кожей. и каждый раз, когда лицо цзя хуаня действительно искажалась под узорчатой спиралью дыма, лэй хэну хотелось заливисто смеяться, чтобы дрожали стены и тряслось всë тело от той необъëмной забавы, которая тешила ему сердце, уставшее от вылизанного раболепия низших чинов.
ему стоило признаться, что подобные вечера разбавляли его застоявшийся ход жизни. они были достойным отвлечением от ежедневной суеты, отличаясь от той рутины жизни, от которой уже привычно воротило нос. под его ладоней находились сотни, если не тысячи разнообразных способов наладить тот ход спокойного порядка, окружавшего его, но не было такого, который мог бы потягаться с изнеженным прикосновением тëплой плоти к обнажëнному рельефу тела; не менее, а может быть даже более горячего, чем изваяние прохладной утончëнности. стоило признаться, что резкие контрасты на границе их соприкасающихся тел приятно грели душу. нередкая волна мурашек с каждым новым разом всё сильнее отзывалась в теле, пока ладони продолжали ненавязчиво идти по коже, кротко примечая каждый сантиметр тела, который особенно приятно расцветал смущением под его крепкой дланью. пунцовые пунктиры недавних поцелуев и укусов всё ещё горят на коже, вынуждая цзя хуаня вздыматься над постелью и вздыхать в ответ на лёгкие прикосновения чужих губ, целующие каждый красный след с особой смелостью, нескрываемо гордясь и восхищаясь проделанным узором на чужих изгибах тела.
ещë пару минут назад лэй хэн был готов провести всю ночь вжавшись в плоское пространство бледной кожи под рëбрами, придавливая ажур чужой клетки своей тяжëлой, горячей головой. теперь же тот игривый запал, которым горело его сердце, постепенно утихал, оставляя лишь азартное желание дразнить и вслушиваться в ответное щебетание этого гибкого языка в чужом рту, старающегося съязвить или пройтись приятной дрожью наглых слов, дразня выдохшееся тело рядом с собой. но слушать этот мелодичный голос, трепещущий от чувств, теснящих грудь, было приятно. лэй хэн мог бесконечно слушать этот нескончаемый поток тирад о недовольствах, почти влюблённо внимая каждому иному слову. в такие моменты его глаза горели непривычным блеском, отражая чужое хваставство, горящее сусальным золотом и напыщенной изящностью, присущей только фениксам или чудесным ланям. лишь изредка качая головой и издавая соглашающийся звук, он приятно грел чужое эго и наслаждался тем, как крепчала гордость цзя хуаня, с каждым новым словом всё сильнее и сильнее нарастая между ними; приятно расплывалась и собственная гордость от того, как лениво липнули чужие губы к крепкой бронзе своего плеча, выпрашивая очередной поток излишней приторности и тянущихся мëдом слов. он выдыхает кольца дыма в воздух, бросая насколько небрежных взглядов на непостоянные узоры ускользающего дыма, прежде чем ещё раз затянуться дорогой сигарой и издать ленивый выдох. пауза между ними, ещë пленëнными тягучей эйфорией, кажется приятно вечной, окутывающей пеленой приторной, сливовой дымки. лэй хэн едва небрежно проводит языком по коже своих сухих губ, задерживаясь на одном из старых тонких шрамов в самом уголке, прежде чем произнести:
он зовëт его не мягко, не нежно, не с напыщенной любовью, которая обычно проскальзывает во всех его приторных кличках вместе с едкими выдохами клубков дыма, а по-родному — с какой-то особой долей искреннего и честного чувства, пронзающего мягкую плоть своим острым словом. словно всë это время, проведённое под чужим боком, он знал о настоящем имени цзя хуаня, и это не было секретом для него; как и о то, как сильно впивается в его сердце это самое имя, оставляя солоноватый, подгоревший привкус почти сгнившего граната под языком. лэй хэн смакует его в своëм рту, словно дорогое угощение, перекатывает это гибкое звучание мягких букв в своей робкой, размеренной манере, не торопящей игривое желание вытянуть из чужого сердца забвенную уязвимость. он шепчет его имя ещë пару раз, словно пытаясь придать новому образу более видимую форму в своей голове — пытаясь представить цзя хуаня в том вольном и многогранном образе, который невольно звучал на чужих губах несколькими минутами ранее. о, он бы отдал всë, чтобы ещë раз запечатлеть его таким. цзя хуань, привычно собранный крепким гранитом, едва язвящий и плюющийся ядом, удивительно менялся, стоило лишь позвать его совсем другим именем — он робел, как-то мялся, съëживался на постели цельным пятном и морщил кончик носа: это было очень уж соблазнительным искушением, мимо которого лэй хэн проходить уж точно не собирался. он любил цзя хуаня в любом его проявлении красоты, но эта новая грань как-то по особому восхищала его сердце, изголодавшееся по новым поворотам в его жизни.
и он не станет терять такую возможность.
не тогда, когда несколькими минутами ранее чужие пальцы сплетались с его руками, навязчиво привлекая внимание и сознаваясь в самом сокровенном, в самом грязном секрете; совсем точно не тогда, когда ещё пару минут назад до боли знакомый голос, уже успевший въесться в корку разума своими непрекращающимися вздохами, ласкал его уши многочисленными просьбами, которым так хотелось вечно поддаваться, не взирая на собственные принципы. это было бы почти кощунством или наглостью — ослушаться, позволив хотя бы одной просьбе проскользнуть мимо ушей недосказанным обрывком внезапного желания. именно в тот самый уязвлённый момент, не скованный ни рамками приличия, ни этикетом, смотреть на цзя хуаня было особенно приятно. даже в этой плоскости существования он не терял бывшей пылкости и острого языка — даже если язык этот, развязанный мгновением страсти, признавался в каждом чувственном мгновении эйфории, блуждающей по телу. но для лэй хэна так было даже лучше, даже приятнее, чем могло быть, ведь он с особой жадностью и голодом поглощал это всё: каждый тонкий вздох, каждый выдох на губах или неловкий поцелуй, смазанный нетерпеливой погоней за угасающим удовольствием.
но для цзя хуаня это было иначе, слишком резко и сумбурно. он всем своим естеством отторгал это чужеродное новаторство, стараясь покрыть своё тело позолоченным слоем толстой чешуи. уязвимым быть ему никак не хотелось — это значило, что он, в своих же собственных глазах, слабел.
у цзя хуаня что-то сводит в желудке от того, насколько небрежно и просто звенит это имя в прохладе ночного воздуха. словно весь тот вес, влачащийся за этим именем, никогда и не существовал — но, впрочем, откуда лэй хэну вообще знать о нём? отдалённый от этой всеобщей скорби, живущий в постоянной атмосфере праздности и громких возгласов, он был вечно отрешён от простого и человеческого чувства отвращения; совсем не того, которое покрывает горло склизким чувством зловонной тошноты, а более простого и человечного. это было отвращение, селящееся в недрах засохшей коркой кожи, которая всё вечно разъедала внутренности и знобила под рёбрами прохладой боли, заставляя ненавидеть собственную оболочку, сердце, разум, каждый тонкий прутик расцветающей жизни внутри. среди той свежести, которая ранее окружала цзя хуаня в этой комнате, его собственное имя кажется горячим пластом жара, удушающего горло; оно веет в лицо ароматом чего-то забытого и потерянного, заставляя замереть и почувствовать, как покалывает в желудочке сердца что-то более давнее, уязвимое, разрастаясь фантомной опухолью. оно режет его нежный слух, пронизывает вены и бьëт по крепкому ажуру изящного ребра, стискивая горло в каком-то кислом, ядовитом ощущении. словно тысяча игл, проглоченных вместе с этим забытым именем, одно лишь упоминание свербит в его нутре засушливой тревогой, сжимая оболочку тела.
бледный контур плеч цзя хуаня болезненно содрогается, стоит только вспомнить, что цзя танчунь — он сам, ещë живой, с бьющимся сердцем и пульсирующей болью, периодически напоминающей о себе. цзя хуань — пережиток прошлого, оставивший его в умиротворённом одиночестве среди этого безграничного моря других, чужих людей. слишком грубых, слишком ядовитых, слишком гордых — впрочем, цзя танчунь теперь и сам подобал им. быть может, это было в нём ещё с рождения, а может он сам, набираясь этой напыщенности, подражал другим.
он силится съязвить, уколоть ответным протестом или гордым словом, но ни одно слово не приходит к нему на ум. в горле застывает что-то твёрдое, сухое, застревая острой костью в бледной глотке и не давая произнести ни звука. он вторит себе, что он намного выше этого детского, невинного интереса в чужих словах; он намного лучше, чем этот невинный, играющий тон, едва вибрирующий в воздухе нотками алкоголя, словно пытающийся раззадорить его на нечто большее. он, всегда держащийся неприступным особняком ото всех, не стал бы поддаваться на эти провокации, загораясь подобно яркой спичке, поддавшейся огненным всполохам пожара — но что-то периодически давит ему на грудь, заставляя замереть подобно дикой лани. чужое слово тяжело ложится ему на рёбра, заползая в тонкий надрез на сердце и сворачиваясь там витками подколодного полоза, пьянящего своим густым ядом в крови. сжимаются его мышцы и тянется ладонь, чтобы сделать что-нибудь, но она тут же падает обратно, рассыпаясь на шёлковых изгибах простыни в сдающемся, наивном жесте. податливые изгибы собственного тела теперь тяжелеют с новой силой, щетинясь и покрываясь колючей сталью расплавленного золота, царапающего собственное нутро.
— впрочем, тебе такое имя действительно не пойдëт, — на лице лэй хэна загорается намëк на тонкий изгиб улыбки, тут же угасающий вместе с тяжëлым, грузным выдохом. он с особым удовольствием наваливается на чужое тело, только чтобы раззадорить это чувствительное сердце, итак уже изначально стеснённое на этом широком пласте мягкой кровати. — может даже хорошо, что теперь ты таков, цзя хуань, уж слишком нежно и мягко звучит такое имя для нынешнего тебя.
— слишком нежно и мягко? вздор.. не тебе решать, что действительно звучит для меня гордо и достойно, а что нет. — цзя хуань пытается скользнуть на те остатки свободного места, что остались на этой кровати. ещё немного, и он просто-напросто вывалится из этих узоров мягких простыней, ударившись об твёрдую поверхность пола. — твоей напыщенной жалостью я уже вдоволь наелся, лэй хэн. забудь об этом имени.
— жалость? это громкие слова даже для тебя, цзя танчунь. не испытываей моей любезности напрасно — и тогда, быть может, у тебя останется язык, чтобы болтать ещë им.
он проводит пластинкой ногтя по бледному бархату кожи, замирая где-то у выпирающих рëбер. он знает, что в такие моменты цзя хуань страшится — больше перед собой, чем перед ним. страх обнажиться в ещё более новом сгибе тонкой призмы души душил его и при этом как-то несвойственно манил, заставляя замирать на месте и выдерживать эти короткие, волнительные паузы. тонкая царапина жжëт мягкий рельеф кожи, заставляя вздрогнуть, ещë раз вжаться в постель всем телом, сминая мягкие простыни. лэй хэн молча примечает это, изгибает бровь, но не решается говорить — пока что. его широкая ладонь спускается к напряжëнным мышцам живота, едва надавливая, словно пытаясь расслабить — заставить цзя хуаня дёрнуть рукой и остановить его, ухватившись за запястье и небрежно отбрасывая куда-то в сторону. он знает, как сильно злят цзя хуаня дразнящие, смелые прикосновения, вытягивающие из собственного вороха мыслей; ещё сильнее его злит то, как часто лэй хэн лезет под руку, желая увидеть то, как исчезает фантомная дымка усталости на его лице и мягчает всё тело. без жестокого напора и коварства, конечно же. в ответ на резкое движение ладони лэй хэн тут же бросает эту инициативу, пытаясь найти иную: он слепо водит кончиком носа по чужой груди и сворачивается на ней в ленивом объятии, сгребая чужие кости в своих руках. впрочем, цзя хуань его не отталкивает — это приятный знак. его сердце бьётся чуть более быстрее обычного, почти оступаясь в собственном ритме и несмело затихая короткими промежутками. вслушиваться в эту мелодию хотелось часами, с особым наслаждением прижимаясь ухом к гранитному рельефу вдохов или выдохов.
их недопонимания, их вечная борьба меж тонких схем и постоянных плевков ядом — если такими их вообще можно было назвать — всего лишь были игривыми попытками достучаться до чувствительной организации сердец, вкушая сладость уязвимых чувств. ни один из них когда-либо не испытывал того настоящего, едкого гнева или ненависти, которым могли бы оборачиваться их частые попытки раскрыть друг друга. даже если когда-либо привычное "гад" или "паршивец" звучало с уст цзя хуаня, то лэй хэн, не признаваясь, любовался звучанием эти слов, закатываясь громким мужским смехом, подходящим его образу. если он и позволял себе нечто похожее, пусть и немного серьёзное, то всё это как-то смягчалось, разглаживалось и спадало под очарованием, питаемым к чужому образу. всё это было детской забавой, которая заменяла им привычный воздух, наполняя грудь новым, пьянящим чувством, от которого нельзя было отвыкнуть. обычно так делать больше всего любил лэй хэн — для него, изголодавшегося по той неусмирённой диковизне и смелости, особо излучённой естеством цзя хуаня, это было приятным новшеством. цзя хуань же, держущийся неприкосновенной крепостью, подобным интересом не горел, но лэй хэн искренне восхищался им: его умением стоически выдерживать все те нападки, которым обычно горел язык капо, можно было только восхититься. пожалуй, совмещать эти разъединённые, резкие и хитрые чувства было весьма приятно и даже хорошо.
— разве бы я стал жалеть тебя? тебя, сторонящегося заботы и ласки; всем сердцем отвращëнного от той приторной, сахарной любви, которой так любят кичится другие, — на его загорелой коже расступается более искреннее, вдумчивое выражение лица; пространство между его широких, смоляных бровей разглаживается, мягчает, проявляя ясный узор взгляда под отвесным углом света. тонкие впадинки морщинок, неровно распралставшихся вокруг его глаз, приятно дополняли его уставший, тающий образ, отвечая игривым прищуром в ответ на уязвлëнный, почти раненный взгляд. старость ещё не настигла его бедовой головы, но её шарм уже приятно дополнял его каждой крошечной точечкой или вкраплением на бронзовой щеке или шее, спускаясь к широким плечам и груди, всё ещё по-молодому дышащей свежестью. — я знаю многих людей, решивших похоронить своë прошлое вместе с именем — ты же, цзя хуань, продолжаешь безостановочно влачить его на своих несчастных плечах. нет, жалости к тебе я не чувствую, нисколечки. но люблю я твою упрямость — поэтому, наверное, и прощаю тебе еë просто так, за твои красивые выразительные глазки.
ладонь, прежде лежавшая на свëрнутых складках постели подле обнажëнного тела, лениво взбирается на волнистый рельеф кожи вновь, задерживаясь на выступающей косточке острого бедра и с каким-то особенным, нетерпеливым желанием откидывая в сторону краешек одеяла, прикасается к жемчужному блеску мягкой кожи под собой. он обводит эту часть тела и тут же переходит к груди, избегая той напыщенной и мягкой прелюдии, которой цзя хуань всегда пренебрегал, стоило лишь им уединится. все эти лёгкие поцелуи, шёпот у ключиц и лишняя возня с одеждой не сильно волновали его раскрепощённый мозг, желавший снова погрузиться в нечто похожее. его руки — более широкие, тëплые, обшарпанные многолетней работой с утончëнным металлом лезвий и клинков, греют холодное изваяние выпирающих рëбер, едва очерчивая пальцами контур вздымающейся груди. он с особым восхищением ощупывает его торс, не заходя за рамки приличного: его взгляд останавливается на чужом лице перед каждым плавным касанием руки, позволяя себе секундой-другой восхититься этим трепетом. кожа здесь у цзя хуаня тонкая, почти натянутая, просвечивающая твëрдый пласт рëбер, ничем не прикрытых под этим лунным, соблазнительным светом. в такие моменты цзя хуань невольно сдерживает своё нервное дыхание и кусает внутреннюю сторону щеки — словно мгновением-другим чужая рука могла бы оказаться у него в клетке рëбер, доставая до горячего, трепыхающегося сердца. цзя хуань едва ëрзает на месте от этого всеобъемлющего чувства, будто не зная, хочется ли ему избежать этих тëплых, непринуждëнных ласк с чужой стороны. знает же, что хочется. но что-то словно не даёт ему расслабиться, продолжая назойливо давить на голову весенним жаром. он дышит ровно, медленно, иногда сбиваясь со счëта внутренних мыслей и прекращая дышать секундой-другой — пока чужие пальцы не скользнут куда-то в бок, обхватывая за спиной; словно намекая на то, что больше его «мучать» не станут.
лэй хэн вновь лениво оседает на нëм тяжким грузом, льнëт щетиной к мягкому бархату крепкого тела и позволяет себе нагло потереться челюстью об чувствительную кожу, наслаждаясь тем как вырывается тоненький хрип из чужой груди в ответ на это действие. новая сигара в его пальцах в считанные секунды загорается угольком маленького света и он небрежно ведëт рукой выше, позволяя дымчатым виткам растянуться новым узором в воздухе; еë догорающий кончик немного освещает чужое лицо новой искрой, добавляя в сонную патоку ленивых признаний и уязвимых прикосновений новый виток чувств, играющих на острых чертах жемчужного лица изысканными контурами теней. едкий древесный аромат тут же бьёт в нос, заставляя цзя хуаня напрячься и метнуть острое лезвие взгляда в эту дорогую сигару. его тонкая бровь изгибается в немом вопросе, позволяя тишине между ними продержаться ещё несколько долгих секунд.
лэй хэн не упускает шанса задержаться взглядом на лëгком очертании тонкой кожи под глазами цзя хуаня, сияющей приятным лазоревым оттенком яшмы в лунном свете. его тонкие ресницы едва подрагивают от каждого шороха вокруг, медленно смыкаясь и мимолётно размыкаясь, чтобы продолжать смотреть в ему лицо. почти по-хищнически блестят его рубины глаз, голодным чувством оглядывая челюсть, шею, крепкие плечи и смуглые руки, ни разу не посмевшие дрогнуть.
когда лэй хэн настойчиво протягивает догорающую сигару к чужим губам, перед этим сделав пару вдохов дыма сам, цзя хуань робеет, по-мальчишески щетинясь и фыркая на это наглое взаимодействие. этот крепкий, пропахший мускусом табак противно резал ноздри своим сильным ароматом горечи, оседая в горле новыми ожогами. от него дрожали лёгкие и расцветало чувство тошноты, заставлявшее зайтись в тяжёлом кашле от одного лишь взгляда на этот густой туман, окутывающий собою всё пространство вокруг их лиц. цзя хуань никогда, никогда бы не испробовал подобного недоразумения в своей жизни — если он и курил, то обходился чем-то более лёгким, почти "дамским" — как назвал бы это лэй хэн. цзя хуань любил держать при себе что-то горькое, но при этом смягчённое сладостью вишен или персиков, чаще прибегая к практике вдыхания благовоний или чего-то более близкого к этому мастерству. он вдыхал их в гордом одиночестве, сам, расковывая тот напряжённый разум, который не давал прохода тишине. но тем не менее, он не отказывается. уж что-что, а сигареты у капо свою задачу выполняли — после резкого отвращения и боли в лёгких к голове приятно подступала удушливая эйфория, расслабляя напряжённые конечности. было бы слишком глупо упустить подобную возможность из-под носа. цзя хуань хмурит брови и тут же перехватывает протянутую сигару из чужой руки, не позволяя ей докоснуться до своих мягких губ. его ладонь подрагивает, когда он затягивается долгим, измученным, сиплым вдохом и тут же выдыхает, пытаясь привыкнуть к распирающей горечи в дрожащих лëгких. едкий дым приятно вытесняет из разума всю суету, что когда-то заботила его — несмотря на то, как сильно цзя хуань ненавидит этот жгущий табак, режущий его глотку, сейчас он находит в нëм новое блаженство. он делает его немного спокойнее, мягче, сглаживая все те острые углы, которые зудели в нëм минутой ранее.
когда цзя хуань затягивается чужой сигарой ещё раз, он инстинктивно задыхается потоком горячего, горького дыма, кусая губы и небрежно, случайно стряхивая пепел на мягкую кровать. никто из них не задумывается о том, как неудобно им будет потом, или как долго они будут припоминать об этой мелочи, ругаясь мелкими обрывками дразнящих фраз; но никому это неинтересно так, как интересен сам процесс. он не говорит, но то, как быстро его тонкие брови сводятся к бледной переносице, проявляя свод морщинок между тонкими бровями — ярко говорило о том, что он до сих пор думал о той небрежной просьбе, брошенной в порыве чувств.
он делает неровный вдох, чувствуя, как знобит где-то в желудке сердца, как раскрывается зажившая рана, словно разрезанная тонким скальпелем умелой руки.
— ты не прав, — цзя хуань проводит влажным языком по сухим губам, сжимая их в тонкую линию чтобы ощутить лёгкий привкус горечи. он почти кусает свои губы, но вовремя останавливается, — этим именем я уже никогда не стану дорожить. оно уже не стоит того, чтобы его носил кто-либо — я всегда был и буду цзя хуанем; жизнь цзя танчунь оборвалась в дагунъюане много лет тому назад. его пора уже прошла.
— эвоно как, значит теперь это не твоё имя? совсем уж? я твой ответ прекрасно услышал, но.. утешь моё любопытство: не ты ли говорил мне, что цзя танчунь — твоё имя? не ты ли гнался за эйфорией, которую тебе доставляло то, как плавно оно звучало у меня на губах? не ты ли мимолётно признавался в том, что хотел бы слышать это имя чаще? неужели ты действительно хочешь лишить меня такой радости и чести — забрать у меня твоё собственное имя?
лэй хэн с удовольствием разглядывает то, как проблески сомнения произрастают в этом напряжённом, хмуром лице. молодости не вернуть, это конечно истина — но почему-то сейчас цзя хуань особенно сильно пестрил этим юношеством и мальчишеской робкостью, не желая погружаться в изнеженное чувство теплоты и размягчаться. излишнее напряжение за все эти годы изрядно вымотало его, но не испортило. сейчас он всё ещё был прекрасен и мил, заставляя самого капо с особым чувством прижиматься к нему и шептать эти сладкие, несвойственные ему признания.
— думаешь, я совсем не люблю тебя? и то, что происходит между нами — не то подобие юношеской любви, которой тебе хотелось получить во время пылкой юности? не дури меня, цзя хуань, я вижу разбитых, недолюбленных жизнью людей не первый год своей жизни — я и сам, отчасти, немного недолюблен судьбой, пусть это и другая история. я вижу, как у тебя сияют глаза когда ты действительно отпускаешь свою напыщенную гордость и позволяешь себе впервые за всё время расслабиться. твоя гордость однажды погубит тебя, но если тебе действительно так тяжело — не стану смотреть за твоим недовольством, мучитель из меня не самый удачный.
цзя хуань тушит сигарету в пепельнице, стоящей неподалëку. он не прекращает смотреть на чужое лицо так, словно причиной всех бед — нынешних и прошлых — был только лэй хэн и никто иной. его сомнение неизлечимо, но что-то в этих словах кажется ему заветной панацеей, спасающей его от всех бед.
лэй хэн небрежно цепляется пальцами за тëмную прядку волос, лежащую на чужой груди, чтобы оставить на ней невесомый, мягкий поцелуй. его рот расплывается в ласковой, играющей улыбке, когда рука цзя хуаня оказывается у него на плече, вырисовывая прозрачные, невидимые узоры на старых рубцах. это было их маленьким, безмятежным ритуалом покоя среди интенсивных попыток обнажить друг другу уязвимые сердца, прокусывая несгибаемую сталь костей и плоти, упиваясь сладкой кровью; в подобные мгновения они как-то по особенному, несвойственно для самих себя, затихали вместе со своими мыслями, абсолютно отрешëнные от тех волнений, что когда-то сковывали их. именно эти моменты держали их в рассудок в привычном тонусе, спасая от того нескончаемого потока обязанностей и ожиданий, которые возлагались на их плечи грузом новой ноши.
но всë таки, назвать цзя хуаня его настоящем именем — соблазнительное искушение. никогда прежде подобное желание не блестало в сердце лэй хэна: это было особым исключением среди возвышенных особ и гордых душ, к которым он предпочитал небрежно обращаться на "ты" или "тащись сюда"; и ради этого исключения хотелось обжигать собственные ладони сотни, если не тысячи раз. он бы проглотил миллионы тонких игл и запил их литрами горячего олова, если этого могло хватить, чтобы ещё раз стать свидетелем этой расцветающей, весенней красоты. редко кто мог похвастаться подобной волей — цзя хуань ответно чувствует, как прорастают в нëм семена нового, неизведанного желания, прорывающегося сквозь сонную пелену, навеянную ночью, вместе с сиплой хрипотой неозвученной просьбы. он слегка мнëтся, не прекращая думать о собственном имени: о той весенней лëгкости и воздушности, которым оно звучит; о той приторности, которая даже для лэй хэна казалась вычурной и громоздкой. но внимать этой сладости хотелось отчаянно и жадно, подобно испытанному судьбой страннику в сухом рельефе широких пустынь.
хотелось позвать цзя хуаня настоящим именем ещё раз, только чтобы удовлетворить ту необъяснимую нужду, поселившуюся в его голове с этой самой ночи.
— ты же знаешь, что я не просто так хочу звать тебя по имени, да?
— хочешь сказать что я для тебя особенный?
и вот в воздухе прорезался долгожданный звон этой гранитной гордости, которую лэй хэн так желал услышать в этот вечер. очаровательная птичья трель, ласкающая ему уши, снова въедается ему под корку головы, выбивая мягкий изгиб ухмылки на смуглых губах.
и вновь — этот нетерпеливый звон лукавого смеха, ласкающий уши лэй хэна. долгожданная услада, переливающаяся азартом облегчающего чувства, словно испытывает воспалённый нерв и давит весом своей силы на грудную клетку. бронза смуглых рук находит своё родное пристанище на изваянии бледных рёбер и сжимает в обаятельном прикосновении, пытаясь прикоснуться к каждому узору, к каждой выпирающей мышце или неточности излюбленного фарфора — впрочем, мог ли цзя хуань быть неидеальным, если каждый дюйм его тела служил извечной панацеей от всевозможных ран, знобящих под желудочками сердца? мог ли он вообще позволять себе такую мысль, если цзя хуань был гранитом античных статуй среди всего мира сейчас?
прежнее недовольство цзя хуаня исчезает только тогда, когда сантиметры его бледной кожи оказываются покрытыми десятком поцелуев, согревающих застывшие кости. на его губах едва проступает бледный полумесяц улыбки, тут же спрятанный в неловком взмахе ладони над лицом. юношеское смущение успешно одолевает его и его шея, вытягивающаяся мраморной колонной на покрове шёлковых подушек, соблазняюще обнажает прозрачные узоры тёмных линий, пульсирующих в такт осторожному сердцебиению.
— я подумаю о том что ты сказал.
— думай сколько влезет, — лэй хэн целует костяшки его рук, оставляя их покоится у себя на шее. — если ты так и не решишься дать мне ответ, я продолжу доставать тебя даже в другой жизни.
ночь приятно кроет тело одеялом мягкой тени, наконец-то пряча лунный свет в объёмном силуэте тёмных туч. лэй хэн проводит ещё несколько долгих, бесонных минут шепча имя цзя хуаня прямо ему в уши, останавливаясь только чтобы пройтись россыпью горячих, развязных поцелуев на его висках. цзя хуань, убаюканный колыбельной этих мирных звуков, расцветает сонливой улыбкой. впервые за всё время его имя действительно находит ту весну, в которой оно действительно цветёт новым витком изнеженной теплоты, расплываясь первой персиковой ноткой в древесных аккордах дыма.
лэй хэн знает — это не в его характере, но он продолжает любоваться тем как мягчает чужое лицо, сияя даже без лунного света, прежде озаряющего собою пространство комнаты. да, он точно не прекратит этой забавы — возможность иметь честь называть цзя хуаня настоящим именем кажется ему новым поводом для гордости. он проведёт бесконечные дни плавно расстягивая гласные буквы в этом простом, нежном имени; он начнёт вторить это имя жадной мантрой каждый раз, когда они будут оставаться наедине. даже если в ответ ему раздастся лишь вздох или молчание, позволяющее звукам этого имени отражаться от стен комнаты — потому что в этом было что-то интимное, особое и драгоценное, доступное только им. только он мог видеть цзя хуаня всё таким же гордым, но уже живым, расцветшим и честным, хотя бы с самим собой.
и он знает, что он отдал бы всё, только чтобы наблюдать за бесконечным цветением цзя хуаня — за этим весенним цветком, стоически горящим даже в самую суровую, одинокую зиму.