дело Мори Ханаби.

к досье прилагаются записи из архива №18 при великом культе Кровавости.

…аудиозапись была прервана в 5:20 утра.

прозвище

в узких кругах девку прозвали Искоркой. прозвище так и напрашивалось к этой невозмутимой морде. любая искра когда-то была невзрачной пустотой, никому ненужной пространственной дичью. но стоило ей начать сиять — внимание каждого устремлялось лишь к ней одной. «ханаби» засияла, став Искоркой. той самой. неповторимой.

национальность

предположительно, она является Японкой. и заметить это можно, увы, лишь неприлично пристально всматриваясь лицо. ибо менталитет её ужасно отличается от мест, откуда она родом. вот что значит — индивидуальность!

раса

вообще, Искорка подозрительно хорошо походит на человека. но её движения порой бывают настолько хаотичны, настолько механичны, что возникает мысль: «да она чертова кукла!» а эмоции на её лице совершенно не меняются… либо меняются, но с тем же успехом, как статичным игрушкам меняют лицо на другое, прилежащее в коробке. у многих есть страх закатав ей рукав обнаружить шарниры…

организация

является последователем великого культа Кровавости. повезло, что их двери открыты даже для таких мразей, как Искорка. а всё потому, что лишь кровопролитие не требует от людей ничего, кроме верности. даже человечности.

род деятельности

официального трудоустройства у Искорки, конечно же, нет. даже если бы у нее чудом появилось желание работать на благо развития человеческой, и не только, расы, её никто в здравом уме не принял бы. однако, некая форма деятельности у неё, всё же, есть. она любит устраивать шоу. жуткие, бросающие в дрожь, либо уморительные до той степени, что зрители рыдают. в простонародье таких обычно называют актёрами.

биография

Говорят, что в основе всего сущего лежит Первозданная материя. Она двулика, как сама реальность: есть Материя формирующая, та, что строит миры, возводит горы и заставляет кровь течь по жилам, и есть Материя наполняющая, астрализованная, та, что является душой вещей, их эхом в безмолвии космоса. Для обычного человека это лишь философия, пыль веков на страницах древних фолиантов. Но есть те, кто слышит, как эта материя поет.
Мори Ханаби же не слышала этой песни. ей была знакома лишь застывшая нота в партитуре мира, которая ждала своего дирижера.
Она появилась на свет не так, как другие дети. не было крика, разрывающего тишину родильной палаты, не было первого вдоха, наполняющего легкие воздухом. Была лишь тишина и легкий, едва уловимый стук — это открылись ее глаза, нефритовые и пустые, как две капельки океана, в котором еще не зародилась жизнь. Ее тело было совершенно, но совершенно по-своему. Под тонкой, фарфорово-бледной кожей угадывались не кости, а идеально подогнанные шарниры. При каждом движении, будь то взмах руки или наклон головы, раздавался едва слышный, мелодичный щелчок — музыка ее механической плоти. Ханаби была куклой. Не творением рук мастера, не ожившей игрушкой, а порождением самой реальности, капризом Первозданной материи, решившей однажды воплотить форму без содержания.

Вместо живого, изменчивого лица у нее был идеальный, застывший овал. Эмоции не отражались на нем, они сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе. Когда Ханаби была спокойна, на ее лице проступала маска безмятежности, вырисована изящными линиями; большие глаза, рот, две симметричные родинки.. будь она человеком — её лицо было бы примером идеалов многих японцев. Когда она радовалась, линии на миг перестраивались, и маска становилась сияющей, с приподнятыми уголками губ. Гнев рисовал острые, хищные черты, а печаль — мягкую, опущенную вниз линию рта. Мир видел не ее саму, а лишь бесконечную череду масок, которые она примеряла с безразличием ребенка, перебирающего кубики. Внутри же, за этим сменяющимся фасадом, зияла пустота. Идеальная, стерильная, первозданная пустота. Она была тихой. Послушной. Безликой.

Родители Ханаби, пара стариков, давно потерявших надежду иметь детей в силу возраста, нашли ее на пороге своего домишки. Они не испугались, не спросили, как и почему. Они приняли этот дар судьбы с благоговейным трепетом. Мать, женщина с глазами, полными неизбывной печали, заворачивала Ханаби в тончайший шелк и часами расчесывала длинные, прямые, черные как смоль волосыкоторые, казалось, росли сами по себе. Отец, сухой и молчаливый мастер по ремонту традиционных кукол, пытался учить ее своему ремеслу, вкладывая в ее шарнирные пальцы тонкие кисти и инструменты. Они дали ей имя — Ханаби, что значит «Фейерверк». Свою горькую иронию, имя, полное света и шума, данное существу, которое было лишь тишиной и пустотой, они так и не поняли.

Ханаби росла, но маски её не менялись. Она впитывала знания, как губка, но не чувства. Она научилась говорить безупречным, мелодичным голосом, но слова были лишены интонации. Она двигалась грациозно, но в каждом жесте чувствовалась заводная точность механизма. Родители любили её той особой, жертвенной любовью, на которую способны только старики, получившие поздний, хрупкий дар. И эта любовь душила её. Она давила на пустоту, пыталась заполнить её собой, вызывая в механизме Ханаби лишь сбои и короткие замыкания.

Она часто сидела у окна, глядя на то, как ветер играет с листьями клена. на её лице в эти моменты красовалась маской задумчивости, но за ней не было мыслей. Было лишь наблюдение. Она видела, как уличный кот ловит мышь, и её шарниры на мгновение замирали. В этой сцене не было ни жестокости, ни сострадания. Была лишь чистая, незамутненная эстетика действия: прыжок, удар, алое на сером асфальте. Красный цвет на мгновение показался ей прекрасным. Он был единственным, что могло вызвать слабый отклик в ее пустоте. Но она быстро забывала об этом, и маска вновь становилась безучастной.

Год за годом давление любви становилось невыносимым. Оно было подобно воде, которая по капле падает на камень. Камень терпит, но однажды он раскалывается. Вечером, в годовщину её появления, родители устроили скромный праздник. Мать, суетясь, накрыла на стол. Отец, достав лучший сакэ, пытался произнести тост, подбирая слова, чтобы выразить всю глубину своей признательности этой странной девочке, которая осветила их закат. Ханаби смотрела на них сквозь маску вежливой улыбки, и в этот раз за маской не было пустоты. Там зрело решение.
Она встала из-за стола. Подошла к отцу, который возился с задвижкой на сёдзи. Ее рука, легкая и быстрая, легла ему на затылок. Одно точное, выверенное движение — и мир для него погас. Звук, с которым его тело коснулось пола, был сухим и окончательным. Мать вскрикнула, и этот крик, полный животного ужаса, стал для Ханаби самой прекрасной музыкой, которую она когда-либо слышала. Она обернулась к ней, и на ее лице сменилась маска. С улыбки на предвкушение. Она не чувствовала ненависти. Нет, за что же ей ненавидеть этих миловидных людей? Она чувствовала любопытство. азарт. Ей хотелось увидеть, какую еще песню может спеть этот инструмент, называемый человеком. Мать забилась в угол, ее сердце, изношенное годами, не выдержало зрелища ожившего кошмара. Оно остановилось раньше, чем Ханаби до неё дотронулась. Это разочаровало куклу. Симфония оборвалась, не успев начаться.

Она стояла посреди комнаты, над двумя безжизненными телами, и впервые за всё своё существование... улыбнулась. Не маска — сама Ханаби. Пустота внутри неё наполнилась. Она наполнилась этим моментом: тишиной после крика, неподвижностью тел и алым, расползающимся по татами. Она наполнилась кровью.

В эту секунду Мори Ханаби родилась по-настоящему. свету явилась Искорка.

она ушла той же ночью. Никто не искал пропавшую девушку и двух непримечательных стариков. Полиция списала всё на несчастный случай — сердце старухи не выдержало, а старик, убитый горем, покончил с собой. Идеальное преступление, которое и преступлением-то никто не считал.

Ханаби шла на север, куда глаза глядят. Она больше не была тихой и послушной. Шарниры на ее ногах двигались легко и свободно, она то бежала, перепрыгивая через корни деревьев, то замирала, прислушиваясь к ночным шорохам. Она смеялась. Впервые в жизни она смеялась — громко, заливисто, безумно. Это не был смех радости. Это был смех освобождения. Смех существа, которое только что распробовало вкус жизни, и этим вкусом оказалась смерть. Смена её масок стала хаотичной, как вспышки сломавшегося неона. Мгновение назад она смотрела на мир с детским любопытством, и в следующий миг на её лице застывала ледяная маска убийцы, чтобы тут же смениться маской веселой девчонки, хохочущей над пролетающей птицей.

Она стала ходячим хаосом, рандомайзером эмоций и поступков. Могла залезть на самое высокое дерево, чтобы просто посмотреть, как далеко упадет камень, если его кинуть с такой высоты. Могла подойти к спящему бродяге и нарисовать ему на лице цветы углем, а потом, если он просыпался и пугался, хохотать до боли в несуществующем животе. Мир для нее превратился в бесконечную игровую площадку, а люди — в забавные, хрупкие игрушки. Но внутри нее, в самой глубине, где у других живет совесть или эмпатия, у Ханаби теперь горел огонек. Маленький, алый огонек, питающийся от того единственного мгновения в Киото.

Однажды, бредя по окраине небольшого городка, она наткнулась на странное сборище. В заброшенном парке, у потухшего фонтана, собрались люди в темных одеждах. Они не молились и не пели гимнов. Они стояли в круге, а в центре его двое юношей наносили друг другу раны. Это был ритуал. Ханаби замерла, скрытая в тени деревьев, и смотрела. Она видела, как кровь, алая и манящая, капает на пожухлую листву. Видела, как на лицах собравшихся расцветает экстаз, куда более сильный, чем любой наркотик. Это было не насилие ради выгоды или мести. Это было наслаждение. Чистое, абсолютное наслаждение процессом.

В этот момент огонек внутри Ханаби вспыхнул ослепительным пламенем. Она поняла, что нашла свой дом. Она нашла тех, кто слышит ту же музыку, что и она. Она вышла из тени. На её лице была маска благоговейного восторга. Глава культа — высокая женщина с глазами, подведенными так густо, что они казались бездонными колодцами, — увидела её и улыбнулась. Она не спросила, кто она и откуда. Она увидела в глазах Ханаби тот же голод, что пылал в её собственных.

Так Ханами Мори, безродная кукла, убившая своих родителей, стала последовательницей культа Кровавости. Культа, чья доктрина была проста и прекрасна в своей ужасающей простоте: Первозданная материя, наполняющая мир, наиболее ярко проявляет себя в момент перехода. В момент, когда формирующая материя плоти уступает место астрализованной материи духа. И врата этого перехода — кровь. Наслаждение кровопролитием — это высшая форма медитации, способ слиться с истинной сутью мироздания. Селфхарм — это не членовредительство, а причастие, личный диалог с бездной. А суицидальные наклонности — это не желание смерти, а высшее любопытство, стремление заглянуть за последний, самый главный горизонт событий.

В культе Ханаби расцвела. Её хаотичность, её безумная, непредсказуемая натура нашли идеальное пристанище. нашлась искра. Ритуалы, которые для других были священнодействием, для неё были игрой. И самой захватывающей игрой в мире. Она быстро стала любимицей. Её прозвали Искоркой. Сначала это была просто кличка, данная за её непоседливость. Но после череды событий, имя закрепилось навсегда. Искорка — та, кто из пустоты становится светом, несущим гибель.

Годы в культе отточили её безумие до совершенства. Она научилась контролировать свои маски, используя их как самое страшное оружие. Маска невинной девочки — чтобы усыпить бдительность жертвы. Маска страсти — чтобы завлечь. Маска сострадания — чтобы утешить перед концом. Маска веселья — чтобы насладиться агонией. Внутри неё больше не было пустоты. Там бурлил первозданный хаос, направленный в единое, прекрасное русло.

Но даже самому преданному последователю культа нужно место в миру. Нужна маска для общества, которая будет скрывать его истинную суть. Для Искорки, существа, чья жизнь и так была сменой масок, это было несложно. Она выбрала путь «актрисы». вот только ей не нужна была сцена. сцену можно сделать и на свалке. она имела главное — искру внутри себя и то множество масок, что можно менять без перерывов. Не нужны никакие брошюры, театры, спонсирующие постановки. Хаос — вот, что привлекает внимание публики. Девка, чья игра заставляет зрителей то плакать, то смеяться, то впадать в необъяснимый, леденящий душу транс.

А её личное пространство при культе — это музей множества перфомансов. На первый взгляд, это жилище успешной актрисы: мягкий свет, стопки сценариев, фотографии в рамках, развешанные на стене маски, украденные ею же самой. Но тот, кто посмотрит внимательнее, заметит странные, едва уловимые детали. Слишком острый, идеально отточенный нож для бумаг на столе. Пятна на паркете, которые никак не хотели оттираться. И тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой, если прислушаться, можно услышать тихий, ритмичный стук — это шарниры Ханаби чуть заметно двигаются, когда она сидит неподвижно в кресле, глядя в одну точку и перебирая в памяти лица.

Ханаби продолжает играть. Играть на оживленных улицах, играть в культе, играть в жизнь. Но грань между этими играми истончилась настолько, что стала практически невидимой. Возможно, для неё самой её больше не существует. Она — Искорка, зажжённая в пустоте. И пока в мире течёт кровь, её внутренний огонь будет гореть, освещая путь во тьму всем, кто окажется рядом.

характер

Искорка — это живая, неподдельная смесь театральной эксцентричности и полного отсутствия моральных принципов. Её действия определяются лишь поиском забавы, что делает её главного «персонажа» столь непредсказуемым для большинства. Отсутствие морального компаса делает её непредсказуемой до такой степени, что рядом с ней невозможно дышать спокойно. Она — как ходячая аномалия, зона турбулентности. никогда неизвестно, что она сделает в следующую минуту: подарит ли вам последние деньги на красивый, но совершенно бесполезный пустяк, или же рассмеется вам в лицо, узнав о смерти вашего близкого человека. И то, и другое будет для неё одинаково возможным и одинаково лишенным внутреннего смысла. Она будет выбирать действие, как ребёнок выбирает конфету из коробки — наугад, полагаясь на мимолетное желание. И горе тому, кто попадется ей под руку в момент, когда ей захочется «конфету» с горькой начинкой. Её мимика изменчива, как отражение в воде, в которую бросили камень: секунду назад оно было четким и спокойным, а теперь разбито на тысячи осколков, каждый из которых живет своей жизнью. Она может рассмеяться звонко и заразительно, запрокинув голову так, что заблестят белые зубы, и уже через мгновение застыть с маской античной трагедии, полной немой скорби на лице. И всё это — ради чего? Ради самой игры. Ей доставляет физическое наслаждение сам процесс перевоплощения, смена регистров, переход от форте к пианиссимо. Однако, в отличие от актера, живущего на сцене, Искорка не ищет признания. Ей не нужны аплодисменты. Ей не нужно, чтобы зритель понял глубину её образа или оценил её искусство. Зритель — это что-то вроде необходимого реквизита.

внешний вид

образ Искорки возникает перед глазами словно сцена из старой кукольной коробки, где ламповый свет подчёркивает каждую линию и каждую шёлковую складку. Внимание притягивают сразу несколько вещей: тонкая пластика тела, ощущение меры в пропорциях, и особенно та деликатная двойственность, когда в облике совмещаются черты натуралистичные и намеренно искусственные...

лицо её — словно выточено из фарфора: поверхность матовая, но отливающая мягким холодом, с лёгким жемчужным блеском на выступах скул и переносице.
Глаза, будучи важнейшим элементом выражения, выполнены так, чтобы манипулировать зрительским вниманием. Они крупные по пропорциям, в духе анимированной эстетики: округлые впадины, где радужки вырисованы мастерски, с градиентами чуть ли не ядерно-розового цвета и точками света, имитирующими стеклянную глубину. А под глазами можно заметить розовые, симметричные друг другу точки. их обычно принимают за родинки, Искорку это не смущает. быть может, так и задумано..
Особая красота этого лица — в той ровной, почти графической заливке цвета, которая имитирует живую кожу, но остаётся идеальной, без микровен и прочих человеческих недостатков. Нос мягко обведён, но не выделен, а щеки слегка припудрены розовым румянцем, нанесённым точечно, как будто художник оставил пару мазков туши, чтобы не дать образу стать слишком кукольным.

Волосы… Они длинные, тёмные, с едва уловимым градиентом: от глубокого почти чёрного у корней к более тёплым, слегка красноватым нотам на концах. от макушки они волною стекают до копчика. передние пряди аккуратно обрамляют лицо, создавая рамку, а длинные локоны свободно спадают по спине. Они длинные, тёмные, с едва уловимым градиентом: от глубокого почти чёрного у корней к более тёплым, слегка красноватым нотам на концах. от макушки они волною стекают до копчика. передние пряди аккуратно обрамляют лицо, создавая рамку, а длинные локоны свободно спадают по спине.

Переходя к «биологическим особенностям», очевидно, самое яркое отличие Искорки от простого смертного — её шарниры. они расположены на фалангах пальцев, локтях, коленях и прочих частях тела. однако, не имея создателя, её это ни капли не сковывает. не радость ли быть столь универсальным субъектом, что может разменивать маски раз за разом?

юзер автора анкета

@sshshkl