Рамона Килгрейв
Имя, фамилия, прозвища.
Рамона Килгрейв — сейчас. София Альфано, Агнес Эрика Кремер, Николай Сечин, Хуан Си, Мортиша Вебстер — те, о которых Рамона признавалась.
Возраст, дата рождения, поколение.
13 февраля 1920 года, 106 лет, 11 поколение.
Раса, клан, секта.
Вампир из клана Цимисхи, Камарилья.
Род деятельности.
Психолог в медицинском центре психиатрии «Рубеж». Гончая Шерифа.
Дисциплины, способности.
Ориентация.
Внешность.
Ах, Цимисхи с их постоянным желанием меняться, добавлять новые оттенки в канвас своей кожи и создавать из привычных конечностей неоцененное месиво. Сейчас, на лице Рамоны паутина морщин на лице, большие светлые глаза, выщипанные темные брови. Сейчас Рамоне лет 40 на вид, если даже не больше, и это как раз тот нужный возраст для среднестатистического психолога большого города, которого советуют знакомым те, кто искал выход из неизбежности. Сейчас, Рамона среднего возраста для женщин (около 170 сантиметров), среднего веса (67 килограмм) и среднего телосложения. Единственное, что ее чуть выделяет из толпы обычных зевак по утрам в метро, так это пряди седых волос, расположенные хаотично на голове. А стоит кому-то попытаться узнать, краска это или натуральное изменение, Килгрейв тут же по-лисьи улыбнется и спросить, что это будет означать для собеседника.
Дополнительные детали внешности.
Рамона держит в своем «арсенале» еще несколько личностей и внешностей помимо своей основной. София Альфано — худая высокая девушка лет двадцати пяти, завсегдатая клуба в Обскуре с усталым взглядом. Николай Сечин — глуповатый иммигрант из России, живущий в промзоне и не знающий английского языка. Мортиша Вебстер — мексиканская старушка с небольшим домиком на побережье. Главное, по мнению Рамоны, иметь несколько «каналов связи». Истинная же ее внешность, как говорит Рамона, потеряна в годах и старых сводках Второй Мировой войны, однако, если хорошо поискать, вы найдете старую черно-белую вырезку из немецкой газеты с мужчиной в форме третьего Рейха и болезненно худощавой девушкой рядом с ним. Головы обоих, к сожалению, на вырезке не сохранились.
Биография.
— Я считаю, история моя не так важна для нашего приема, но, раз уж он последний, — Рамона щипцами опускает в камин полные записей листы о пациенте, — я утолю ваше любопытство.
В детстве мы с семьей жили у пригорода Дрездена. Отец был врачом, мать же следила за мной и моими братьями. Возможно, еще и за парочкой соседских детей. Почему же? Мне вспоминается, что кто-то из маминых друзей горевал по жене. Или же мужу. Время тогда было нестабильное – только война кончилась, и никто еще не знал, что впереди будет следующая. Нас долгое время спасал род деятельности отца. И только потом, когда вся наша семья уже была разбросана по Европе, я узнала, каким же он был «врачом». Избавлю нас обоих от подробностей зверств ради открытий и лишь скажу, что открытие это далось мне с тяжестью на сердце. В то время любая жизнь, хоть крохи белки, хоть человека, казалась мне важной для общего блага этого мира и приравнивать их к цифрам в отчетах было для меня бесчеловечно. Но взгляды мои были редки среди тогдашней интеллигенции, ведь именно подобный подход спас немецкий народ от экономического кризиса и никто, почему-то, не задумывался о том, что произошло это из-за обогащения военных и притеснения мирных жителей. Долго рассуждать об этом открыто мне не удалось – отец и его соплеменники быстро узнали о неподходящих для герр Кремера взглядов его дочери, в последствии чего отплатили мне за мои колкие выражения браком с генерал-майором.
Брак этот был полон насилия, как физического, так и эмоционального. Я представлялась себе загнанной в угол мышью, отчаянно ищущей какой-бы то ни было выход, манипуляциям раздувшимся эго мужа и его друзей я еще не обладала и напоминала видом больше оголодавшего подростка, чем двадцатилетнюю девушку, но именно тогда я познакомилась с сиром и именно тогда началось мое самообучение искусству манипуляций и обольщения, за которым наблюдал Якоб (конечно же, я сделаю пометку для вас – имя это не принадлежит ему по-настоящему, как и Рамона – мне). Видимо, его позабавило, как из лающей на меня собаки мой майор превратился в неуверенного в своих домыслах щенка. Не сказать, что произошло это с легкостью и безболезненно – я долгое время ошибалась и никак не могла подобрать то сочетания любви и ненависти, чтобы он по-настоящему запутался, но все равно тщательное наблюдение за обожающими себя гестаповцами дало свои плоды и повысило меня не только глазах мужа, но и в обществе. В то же время я узнала о существовании мира после заката. Человеколюбие мое осталось, но рамки его разграничились, стали дальше и не такими заметными, ведь одно дело искать в телах ответ, которого, возможно и не будет и совершенно другое знать, где именно он прячется. Якоб был заинтересован в моих ментальных методах, но лишь так, как кот смотрит на рыбу в аквариуме. У него не было нужды во мне, пока же я впервые за все время своей жизни захотела что-то и захотела я этого так сильно, что готова была разбить собственные колени, отдать всю свою кровь и кровь идиотов вокруг меня, лишь бы Якоб хотя бы принял мысль о том, чтобы поделиться со мной силой. Однако, сделка, которую он мне предложил позже, оказалась до удивления проста и лаконична в своей сути: ему нужен был материал и… собеседник. Не в таком тривиальном понятии, как собеседник за чашечкой чая или же на прогулке по парку, нет. Якоб искал собеседника, который сможет кинуть ему вызов. Я не была таким собеседником. Но я умела прекрасно манипулировать без дополнительной помощи вампирских дисциплин, я могла определить слабые точки в самом крепком человеке, и я… к своему глубокому сожалению и горю, знала, где Якоб может найти достаточно материала. Это был тест, проверка: если я соглашусь, но не предоставлю жертву, Якоб бы съел меня. И я предала себя. Взгляды мои давно начали свою метаморфозу от пацифизма к чему-то более темному еще в тот момент, когда я не понесла за собой кровавый след революции в доме своего генерала-майора. Я была мечтательницей, эгоистичной в своем желании жить и встав перед сделкой с Якобом, я, как всегда, выбрала себя. Он был доволен. Монстр внутри меня наконец получил четкие очертания.
Мы не путешествовали. Мы просто меняли свои тела и привычки, чтобы показаться кем-то новым. Мы спорили и дискутировали, лепили и создавали, а потом разрушали, наблюдая за остатками. Мы были началом, и мы же были концом. Так бы все и продолжилось, если бы где-то в восьмидесятых я не почувствовала в своих венах налет стагнации, а Якоб не понял, что для дальнейших прелестей изменчивости ему нужен учитель сильнее его самого. Было решено расстаться на полвека, чтобы потом познакомить друг друга с прелестями метаморфоз обновления мертвого тела и умирающего вечность разума.
Сначала был Китай. Потом Новая Зеландия, Россия. Австрия, Мексика. США. Чикаго я выбрала, признаюсь, лишь из-за того, что он был третьим. В бога я никогда не верила, но привычка обращать внимания на «магические» цифры никогда не покидала меня, поэтому я лишь поверила своему чутью и поехала на запад американского континента.
В путешествиях в одиночку, есть, не поверите, большое неудобство – ты и правда один. Рядом с Якобом я никогда не задумывалась о таких тривиальных моментах, как поддержка своей «истории» среди остальных. Он магическим образом находил нам старых друзей или же тех, кто добавлял новые имена в старые документы. Сейчас же я была и исполнителем, и заказчиком, мне приходилось запоминать чужие повадки и воспроизводить их заново, чтобы мои данные безболезненно появлялись там, где мне надо. Но люди верят своим глазам намного чаще, чем подозревают сами, поэтому если ты ходишь, как их знакомый, говоришь, как их знакомый, то ты – их знакомый. Так я стала ректором Чикагской Школы на пару часов, пока настоящий он лежал в случайной подворотне в алкогольном бреду. Добавить себя, как потерянного из-за переноса данных доктора наук, заняло полчаса. Кто-то скажет, что не помнит некую «Рамону» на их курсе? Что ж. Стоит пропить омега-3. Спасибо доктору Багдановичу, что он… поддерживает мою легенду, как в центре, так и вне его. А присвоить себе пару старых исследований, которых нет в вашей великой сети, даже по времени занимает меньше. Не представляете, каково было мое удивление, что даже полной Медицинской Брошюры 203 у вас нет.
Долгое время я не считала себя частью какой-либо сект. Я и сейчас, говоря, между нами, не разделяю всех правил Камарильи, но отчего-то мне кажется этот опыт «чужого среди своих», этакого предателя, одиночки, достаточно интересным, чтобы его прожить, хотя, признаюсь, первое время мысль эта не вызывала во мне каких-то положительных эмоций (если их и вовсе можно вызвать в моем теле). Часть меня все равно будет недовольна каждый раз, когда мне приходится ходить на, так называемый, «поклон» к очередному Князю или же Барону. Обладай я большими знаниями в дисциплинах, могла бы притворится кем-то менее подозрительным, но в этот раз я решила выступать в открытую. За это можно сказать спасибо одному моему клиенту, занимающему не последнюю должность в Элизиуме. Меня могли – и должны были – убить, только увидев в сердце города, но он заручился за меня. А спустя какое-то время, я предложила им доверять мне… чуть больше. Пока что лишь на слове, но иметь в своих рядах мимикрирующего сыщика, который найдет вам любого провинившегося, ведь выгодно? Особенно, когда этот сыщик не рвется к власти и соблюдает маскарад. Да и зачем мне рисковать своим и так шатким положением? Я с самого начала сказала местному бомонду – я здесь временно. И буду рада тривиальному сотрудничеству. А в остальном, Камарилье не надо знать обо всем, что я делаю в свободное время. Быть психологом удобно, ведь люди сами к тебе приходят, ведь так, мистер…
А, впрочем, не так уж важно. Боюсь, без связок вы все равно не сможете ответить на мой вопрос. Я буду милостивой и залеплю вам еще и веки, чтобы вы не наблюдали за всем этим процессом метаморфоз сами. Все же, вы были отличным клиентом и мне жаль, что наша терапия подошла к концу. У нас даже был прогресс! Ах, как жаль, что вы выбрали не то место и, не то время, чтобы попытаться узнать чужие секреты. В следующей жизни, попробуйте запомнить не ходить по ночам там, где не надо. Впрочем, любопытство – черта всех существ. А теперь давайте займемся ушами...
Характер.
Чему она научилась, так это изменениям. Всего: внешности, повадок, характера. Рамона считает, в стагнации тела внутреннего и внешнего спрятан путь к смерти и безумию; как люди они не смогут учиться у времени, поэтому должны сами открывать мир с разных сторон. Килгрейв еще до становления интересовалась психикой личности, а после своей смерти и вовсе посчитала, что личность для нее должна быть также податлива, как и кожа. Большинство ее соклановцев отвергает интерес к обществу людей и их устоям, но Рамона буквально готова копаться в человеческих головах, чтобы понять, отчего кто-то рождается с психопатией, а кто-то становится социопатом. Жаль, такие редко приходят к ней – все же, сегодняшний век насыщен тревожностью и депрессией.
Ее нельзя назвать жестокой, но и до доброты Рамоне далеко. Все-таки, она воспринимает свою сегодняшнюю работу лишь как инструмент постоянного развития. Однако, вместе с этим, Килгрейв и правда может облегчить жизнь среднестатистическому человеку, пришедшему к ней на сеанс. С Сородичами же все обстоит более… интереснее. Там ей не надо скрывать свою натуру Цимисха и часто ее терапия может переходить из ментальной в телесную. Много эмоциональных проблем можно решить, если поменять в себе что-то спустя десятки лет бессмертия.
Она отлично принимает амплуа различных внешностей, чтобы узнать что-то по своему желанию или же как гончая. И Рамона считает себя, без преувеличения, отличным сородичем для такой должности. Захочет – станет кем-то совершенно новым и оступившийся никогда не угадает, кто из прохожих ищет его. Как никак, предложение ограничено по времени и пока что очень выгодно для Камарильи.
Страхи и слабости.
— Как бы это не было тривиально, Рамона очень не хочет – как раз можно и сказать, боится – встречи с шабашистами. С каким-нибудь необразованным неонатом она может справится, но вот со старейшиной, который обвинит ее в предательстве секты, вряд ли. Особенно обидно будет, если за это «предательство» ее убьют, ведь в Шабаше она никогда не состояла;
— Предпочитает не рассказывать о своем прошлом в Германии, отмалчиваясь или не уточняя, когда и где она была. Рамона вообще не любит говорить о прошлом. Обычному завсегдатаю Элизиума не должно быть известно о ней слишком много;
— Конечно же, как любой Цимисх, ей некомфортно находится не на своей родной земле, поэтому Рамона переживает за местонахождения своих тайников с немецкой землей. Однажды потеряла один из мешочков в Австрии, из-за чего чуть сама не стала целью шерифа;
— Не любит, когда кто-то очень громко кричит на немецком;
— Переживает за состояние сира – и хоть их кровная связь сейчас не такая сильная. Рамона боится, что с ним могло что-то произойти и, когда время для их встречи настанет, она услышит лишь мертвую тишину от него.
Дополнительная информация.
— Последние два ребра в ее груди принадлежат Якобу – они обменялись костями перед расставанием. Также на этих ребрах выбита цитата «Мы полагать не должны, что длительно что-либо может В виде одном пребывать» из Метаморфоз Овидия – эдакая ирония над состоянием всех сородичей;
— верхушка власти в клинике знает, что Рамона сородич. Они находятся в партнерских отношениях – очень удобно иметь рядом хирурга, который без ножа может все поменять. За это же клиника часто умалчивает о делах Килгрейв и ее ночных посетителях. Для остальных работников, она просто принимает очень занятых людей;
— как и многие из сородичей, знает достаточно языков, чтобы найти собеседника в любой части света;
— коллекционирует редкие издания книг по психологии. Считает себя многопрофильным специалистом, но в основном опирается на бихевиоризм и телесно ориентированную терапию;
— у нее есть лицензия на выписку медицинских препаратов, которые рамона часто использует для помутнения разума своей жертвы.