Станция заблудших сердец
Чонгук замирает, когда чувствует отклик. Впервые за последние несколько дней поисков его сердце делает удар. Единичный, совсем слабый, но всё же удар — значит, Тэхён где-то рядом. Он спрятался? Ему страшно? Он в опасности? Чонгук прикрывает глаза, погружаясь в свои чувства, в их связь.
Не стоило отпускать его на ритуал в одиночку. Они и так нарушили все гласные и негласные правила, когда впервые поцеловались, когда поцелуи опустились ниже линии росчерка ключиц. Когда Тэхён разрушался под его касаниями на постели. Но последний рубеж они решили провести по всем правилам, и вот итог. Тэхён ушёл на ритуал, а после — пропал.
Его не было на небесах, не было в снедаемых алым огнём адских землях. Тэхён не потерялся и между мирами, не застрял на перепутье. Чонгук заглянул даже в чистилище, но и там его душа молчала. Никак не отзывалась на тонкую нить их связи. Тогда он решил проверять всё, положиться на инстинкты, довериться чутью — сделал шаг в мир, где демонам не рады больше всего, где у них практически нет сил. На станцию.
Чонгук осторожно оглядывается: станция похожа на метро в мире людей, с тем лишь исключением, что нет ни одного живого человека. Пустые холодные стены, покрытые трещинами, нет звуков воды, нет свиста ветра. Воздух словно застывший и тяжёлый. Если бы Чонгуку надо было дышать, он бы давно задохнулся.
Оглядываясь, он пытается найти расписание маршрутов. Сейчас составы ходят чаще обычного: население в людских мирах растёт и как-то следует переправлять сотни тысяч душ. Во времена зарождения человечеству хватало маленькой лодки и одинокого Харона, но сейчас… Мимо проносится один из поездов, принося с собой ощущение могильного холода. Чонгуку плевать, сколько градусов его окружает, но он ёжится. То, что исходит от душ, совсем не соотносится с мирскими температурами.
Поезд не останавливается: всё же станция пустая, а раз некого забирать, то и машинисту нет причин делать остановку. Чонгук прислушивается к сердцу, но то молчит, не бьёт как в первый раз, когда он спустился на этот уровень. Возможно, Тэхён на другой станции? И как на них попасть? Ему известен лишь этот вход, общий для всех, с небольшим стендом информации. К нему он и двигается.
Понедельник: остановки запрещены на всех станциях;
Вторник: остановки по требованию;
Среда: санитарный день для станций с первой по третью;
Четверг: санитарный день для станций с пятой по восьмую;
Пятница: остановки по требованию;
Суббота: выгрузка пассажиров первого порядка;
Воскресенье: выгрузка пассажиров второго порядка.
Чонгук тупо пялится в расписание, понимая, что ничего не понимает. Почему на четвёртой станции не проводятся санитарные работы? Что за пассажиры первого и второго порядка? И, если выгрузка только по выходным, значит, они катаются на поезде всю неделю? Он смотрит на другие брошюрки, записки, какие-то заметки на старо-демоническом, но это совсем не помогает ему разгадать структуру работы станции. Сегодня среда, и он на первой станции, значит, остановки запрещены?
Мимо проносится ещё один поезд. Чонгук успевает заметить, что тот полупустой, всего несколько душ в первом и средних вагонах стоят, держась за поручни. Почему бы им не сесть? Сердце, утомлённое ожиданием, не реагирует и на этот состав. Может быть, ему показалось или он выдал желаемое за действительное? Волнуясь, Чонгук призывает тонкую нить их с Тэхёном связи и видит, что та поблекла ещё сильнее, но всё же пульсирует, подсказывая, что он на верном пути.
— Простите, — Чонгука окликает смущённый голос, и он оборачивается: невысокий смазливый мальчишка, совсем без признаков магических сил и полупрозрачный, подобно духу, — не подскажете, когда прибудет поезд?
— В расписании говорится, что сегодня санитарный день, — Чонгук кивает на стенд, отходя чуть в сторону, чтобы дать слабой душе изучить информацию. Ему хочется спросить: знаешь ли ты, что умер? Хочется подойти ближе, провести рукой по бестелесной структуре, убедиться, что пальцы привычно завязнут, но пройдут насквозь.
Чонгук отходит. Это плохой, неправильный интерес, и за несколько лет жизни с Тэхёном он научился ценить людей. Не любить, нет — за что? Эгоистичные, алчные, самовлюблённые — такие люди не заслуживают даже крупицы его внимания. У него каждый раз чешутся рога, стоит пройти мимо жаждущего денег человека. Но вот… те редкие, подобно драгоценным кристаллам, души, пропитанные интересом, любознательностью, стремлениями — их есть за что уважать.
— Там сказано, что поезд останавливается, если на станции есть тот, кто ждёт поезд, — мальчишка подходит к Чонгуку, осматривая его с тем самым ценным для людей чувством — интересом, — вы не ждёте поезда?
— Боюсь, для меня он не остановится, — Чонгук прикрывает глаза, чтобы дать слететь иллюзии, и человек мог увидеть его образ: остроконечные рога с закручивающимися кончиками и пробивающиеся через кожу тёмные чешуйки, — он ездит только для таких, как ты. Мёртвых.
— Тогда что вы тут делаете? — мальчишка не кажется уязвлённым фактом своей смерти. Мог ли он действительно знать? Чонгук не настроен поддерживать общение с душой, но… возможно, эта душа станет его билетом в поезд? В таком случае стоит немного постараться быть вежливее. Встряхнув головой, он вновь делает себя похожим на человека.
— Ищу кое-кого, — Чонгук дружелюбно улыбается, настраиваясь на то, чтобы не грубить, — но я не могу уехать, потому что не существую для поезда.
— Вы можете зайти со мной, — мальчишка доверительно наклоняется вперёд, шепча, словно предлагая нарушить правила. Чонгуку не привыкать их нарушать, и он кивает. — Вам подойдёт любой поезд? Потому что, кажется, там что-то едет.
Они оба смотрят в темноту проёма, откуда уже дважды проносились поезда без остановок. Если бы Чонгук позволял сердцу биться без присутствия Тэхёна, оно бы сейчас затрепыхалось, и тем сильнее удивление, когда проходит два удара.
— Этот, — Чонгук смотрит, как состав подъезжает ближе, замедляясь, — этот подходит.
Тэхён там? Как его душа могла оказаться после ритуала на станции? Что пошло не так: нарушился круг, цепь заклинания или что-то иное? Чонгук думает об этом, когда делает шаг в вагон вместе с улыбнувшимся ему мальчишкой. Он ловит себя на том, что ситуация кажется случайным стечением обстоятельств, везением. Слишком всё… легко. Сощурившись, он смотрит на оглядывающуюся душу и грубо спрашивает:
— Чимин, — мальчишка хватается за поручень, игриво поглядывая в ответ. Разве души помнят свои имена? Разве души могут быть настолько живыми? Разве души… не должны отталкивать демонов могильным холодом? Явно слыша каждый из этих вопросов, пронёсшихся в голове Чонгука, Чимин продолжает: — И теперь ты заложник этого поезда. Удачи, демон.
Мальчишка. Чимин. Не человек, вероятно; растворяется в поезде, оставляя после себя неуютное ощущение пустоты. Чонгук не смог зайти на поезд без души, значит и выйти без неё не сможет? Но ему надо… он должен…
Сердце охотно отзывается на имя, подсказывая что-то, что известно ему одному. Чонгуку бы научиться разбирать слова, зашифрованные сердцебиением, но эта речь подвластна только небесным созданиям. Может ли быть так, что Тэхён всё же в поезде? В одном из вагонов. Или Чонгука заманили, чтобы наоборот он не мог найти своего возлюбленного?
Растерянно замельтешив на месте, он просто пробует собрать все мысли воедино. Чимин — демон, который заманил его в поезд? Демон не может ступить в вагон, просто потому что тот не распахнёт для него двери. Чимин — душа, которой обещали лучшее перерождение, если он заманит Чонгука в ловушку? Это больше походит на правду.
Кем бы ни был Чимин, его тут больше нет, поэтому и зацикливаться на одной ошибке, оплошности, которая случилась из-за присущей людям надежды, не стоит. Замерев на месте, Чонгук смотрит сначала в одну сторону, потом в другую, не имея понятия куда идти. Стоит ли проверить каждую душу или обратиться к машинисту с этим вопросом?
Коридор кажется бесконечным, но, видев поезд снаружи, Чонгук знает, что у него есть конец и начало. Решив, что машинист может быть более разговорчивым, он двигается в сторону движения поезда. Проходит мимо пустых вагонов, мимо безликих душ — теперь очевидно, что Чимин был не так прост. У большинства не рассмотреть черт лица: они словно стираются, растекаются, меняются, подбирая верную форму. Всего лишь наполнение без оболочки. То, что делает людей людьми, не имея тела, является ничем. Иронично.
Чонгук осторожно проскальзывает мимо душ, стараясь их не касаться. Могильный холод отдаётся неприятным покалыванием в кончиках пальцев, и хочется как можно быстрее сбежать в безопасное для его демонической натуры место. Желательно к Тэхёну. Его милому, улыбчивому, сладкому и нежному Тэхёну. Ведьмочка, выбравший из всего списка хранителей именно его. Они подходили друг другу по вектору силы, но Чонгука все знают, как самого необузданного демона. Не поддающегося контролю.
Но они не ссорились. Стоило Чонгуку всего раз увидеть, как Тэхён смущённо улыбается, заправляя прядку волос за ушко — желание сопротивляться, ставить палки в колёса, мешать набирать силы – пропало. Он был продан той страсти, что побуждала его вставать на колени и подчиняться. Молиться, хоть это и присуще небесным созданиям. Тэхёна, молодого колдуна, решившего пойти тёмным путём силы, хотелось боготворить.
Что он и делал изо дня в день. Чонгук пробуждает в себе эти воспоминания, чтобы согреться изнутри, чтобы не дать душам прорубить в нём ледяную дыру. Полупрозрачные тонкие призрачные пальцы тянутся к его телу в поисках тепла, в надежде почувствовать нечто близкое к человеческому. То, что они давно забыли и потеряли. Чонгуку только и остаётся, что избегать нежеланных прикосновений.
Когда он добирается до кабины машиниста, то вздыхает с облегчением. Обернувшись, Чонгук смотрит на потревоженные души, которые теперь суетливо переступают с места на место, шелестят, не переговариваясь, потому что не умеют, но… издают странные звуки, которые обычного человека напугали бы до дрожи в коленках. Тэхён должен был бы подчинять такие души себе.
Дверь в кабину не закрыта, и Чонгук легко в неё проникает. Смотрит на темноту через лобовое стекло, на затылок, скрытый фуражкой, на ладони. До боли знакомые пальцы нажимают на какие-то кнопочки, обхватывают рычаг, дёргают его и останавливают поезд. Со станции внутрь заходит несколько душ, и состав двигается дальше. Чонгук рад, что ему не надо дышать.
Машинист поворачивает голову, показывая свои слепые, помутнённые белой поволокой глаза. Как у мертвеца. Безжизненные, пустые, без любимых искорок во взгляде, без… без намёка на Тэхёна.
— Душам… душам нельзя ко мне заходить, — но это его голос: низкий, с любимой приятной хрипотцой. Его губы: мягкие, полные, растягивающиеся в квадратную улыбку. Его лицо: идеальное, нежное, с родинкой на веке и над губой. — Ты не душа.
— Ты видишь меня? — Чонгук цепляется за соломинку, невольно делая шаг вперёд. — Тэхён, ты знаешь, кто я?
— Ты демон? — Тэхён так знакомо, так близко, так по-родному склоняет голову набок, но, когда моргает, момент пропадает, потому что он переключается на работу, заводя поезд. — Твоя аура… демоническая. Тебе нельзя тут находиться.
— Я пришёл за тобой, — Чонгук порывисто вскидывает руку, чтобы просто коснуться: провести пальцами по щеке, скользнуть на шею, обхватить, притянуть, поцеловать. Но Тэхён отшатывается. — Тэхён…
— У меня нет имени, демон, — Тэхён бы недовольно поджал губы, возможно разозлился бы, показал бы хоть каплю эмоции, но этот же… ничего. Пустота. Безвольная оболочка с внешностью его возлюбленного. Может, это и не он вовсе? А кто-то, кто принял его облик, чтобы запутать, обдурить Чонгука. — Уходи. Тебе здесь не место.
Чонгук роняет поднятую в ожидании прикосновения ладонь. Как он может спорить с существом, которое ничего не желает узнать? Тэхён был любопытен, игрив, ненасытен. Он любил ластиться под руку, с мурчанием утыкаться носом в шею, прикусывал кожу и говорил, что его, демоническая, имеет особый вкус. Не тот солоноватый, что есть у людей, а иной. С перчинкой. То, что сейчас сидит на месте машиниста, — это не Тэхён.
Зарычав, взбесившись в одно мгновение, Чонгук выходит в вагон, зло хлопнув дверью. Он даже не сразу замечает, что всё это время сердце непрерывно бьётся, давая ответ, который он не хочет признавать. Это не оболочка. Не обманка. Не… не ложь. А горькая, неприятная правда — его ведьмочка, его любовь сейчас потеряла себя и сидит, управляя поездом, полным душ.
— Здравствуй, маленький Чонгук, жду тебя уж вечность тут, — Чонгук дёргается, когда слышит елейный голосок мальчишки. Чимин, все ещё напоминающий призрака, игриво выглядывает из-за поручней, появившись из ниоткуда. Он звучит слаще мёда, буквально распевая стихотворные строчки: — Я давно забрал его, ярче мира он всего. Если хочется вернуть —не пытайся обмануть…
— Я никого не пытаюсь обмануть! — Чонгук рявкает так, что стены поезда вздрагивают, а невосприимчивые ни к чему души плавно скользят в сторону хвоста поезда. — Я пришёл забрать того, кто по праву принадлежит мне!
— Времени у тебя нет: четыре дня — ищи ответ, — Чимин плавно, так, как может только бесформенный дух, перетекает с места на место, обволакивая Чонгука неприятным могильным холодом. — Раз, два, три, четыре, пять — душу я готов изъять. Тэхёну — ах — отмерен срок. Думай скорее, иль откушу его души кусок.
— Не трогай его душу, — Чонгук стискивает кулаки, рыча. Он в этом поезде почти бессилен — только и доступен, что внешний вид, но забодать рогами то, что не имеет плоти? Это не под силу даже высшему демону. — Не смей. Кем бы ни был, ты… ты не имеешь права!
— Вы те, кто нарушил порядок, — Чимин пропевает то, что Чонгук и так знает. Это бесит ещё сильнее. Они с Тэхёном действительно немного нарушили порядок. Но разве это повод отбирать душу? Его человека. Его Ведьму. — Поторопись, маленький демон, или потом не проливай слёз.
С последними словами Чимин исчезает так же, как и появился. После него остаётся только до зубного скрежета раздражающий могильный холод. Чонгук чувствует, как клыки непроизвольно увеличиваются, как адские крылья рвутся наружу, как пламя загорается в груди и тут же потухает. У него нет власти. С его Ведьмой — была бы, они подчинили бы каждую душу этого поезда, сковали бы узами договора. Сделали бы рабами. Даже этого раздражающего Чимина.
Но нет. Нет больше его сладкой ненасытной ведьмы.
— Чего уставились? — от бессилия Чонгук вызверивается на бесформенные души, которые хаотично перемещаются от поручня к поручню, от сиденья к сиденью. Неприкаянные, они ждут возможности сойти с поезда, своего шанса на реинкарнацию. Их можно было бы пожалеть, но Чонгук испытывает лишь бессильную злобу.
Какие есть варианты? Только попытки пробудить память. Чимин сказал: четыре дня, до конца недели, пока последняя душа не сойдёт на станции. Вероятно, именно с ними они тоже смогут покинуть поезд. Но Тэхён, ведомый ответственностью за поезд и лишённый воспоминаний, не сойдёт сам. Если Чонгук его вынесет на руках, это сработает?
— Ты можешь выходить на станциях? — Чонгук устраивается на пульте управления, той части, которую Тэхён не использует. Он ждёт, что с ним поддержат контакт, может быть, хотя бы выгонят ещё раз. Появится возможность схватить или коснуться, но…
Тэхён равнодушно смотрит вперёд. Он оживает только в момент, когда подъезжает к остановке, где уже толпится небольшая вереница душ. Их всегда много. Чонгук знает лучше многих, потому что долгое время питался неприкаянными душами, подворовывая на таких станциях. Не на этой, но похожей. Просто спускался, ловил парочку и уходил, сытый. После того, как Тэхён призвал его заключить контракт, Чонгук подобного не позволял себе.
— Ты призвал меня, — он решает, что хуже не будет, если попробовать пробудить воспоминания рассказами из прошлого, — провёл стандартный ритуал, и тебе даже откликнулся кто-то достаточно могущественный и сильный, но тебе не пришлась по вкусу его внешность. Тогда ты провёл ритуал ещё, и ещё, и так много раз, ты даже не представляешь, пока на зов не явился я.
Чонгук ждёт реакции. Хоть какой-то. Дрогнувших пальцев или уголка губ, понимания в глубине слепых глаз или, быть может, распахнувшегося рта в желании как-то прокомментировать. Это был действительно важный момент для них. Один из множества, но самое главное — первый.
— Я тогда переступил через круг призыва, — Чонгук наклоняется вперёд, понижая голос до интимного шепота, как Тэхён это любит, когда они развлекаются в постели, — а ты отступил на несколько шагов назад, потому что… не ожидал, что мне хватит могущества переступить черту. Ты не знал, что я демон иного ранга, иного клана и для меня та черта не имела значения. Тогда не знал.
Поэтому Чонгук и откликнулся. Ему понравилась идея подразнить, возможно, напугать человека, но когда он ступил на царство людей, увидел перед собой красивого до невозможности юного колдуна, то захотел совсем не напугать. И всё равно шагнул вперёд, довёл Тэхёна до ощущения ловушки, вжал в стол, навис — он был в своей демонической форме. В два раза выше, шире, с красно-чёрной переливающейся на свету кожей. Его рога завивались на конце и немного светились.
Тогда он распахнул свои очарованные глаза.
Тогда он сказал, что Чонгук прекрасен.
— Ты хотел, чтобы я согласился, — Чонгук наклоняется как тогда, использует силы, чтобы убрать человеческую внешность, неважно видит Тэхён или нет, ему хочется… повторить сцену? Хотя бы попытаться пробудить память. — Ты поднял свои ладони, провёл ими по голой груди, поднялся на носочки, но всё равно не доставал до моего лица, и тогда я наклонился.
Ничего. Тэхён никак не реагирует, но Чонгук старается не злиться. Он сокращает оставшееся расстояние, чтобы запечатлеть на алых губах сладкий поцелуй, ожидая, что и в этот раз касания не получит. Получает. Без отклика. Без человеческого тепла. Он словно действительно целует мёртвого. Оболочка, в которой нет души. Зацепившись за мысль, Чонгук отстраняется и спрашивает:
— У меня нет души, — интонации неуловимо меняются, а в глазах словно… мелькает блеск отчаянья? — Моя душа уже… принадлежит… — Тэхён словно борется с собой, но проигрывает и бросает: — Тебе стоит уйти, демон. Таким, как ты, тут не рады.
— Чёрт бы тебя побрал, — Чонгук стучит ладонью по пульту управления, разозлённый близостью и дальностью ответа. Соскочив с места, он выходит обратно в вагон, чувствуя голод и жажду мести. Где бы найти этого Чимина? Встряхнуть его, заставить говорить не детскими стишками, без загадок, а просто поставить условия.
Что Чонгуку надо сделать? Доказать искренность своих чувств? Он доказал их тогда, когда нарушил правила в первый раз. Доказывал, вжимая Тэхёна в постель, когда брал сзади, лицом к лицу, на себе, в воздухе, в любой из поз. Это не было его первым договором с Ведьмой, но Чонгук искренне мечтал, что будет последним. С начала и навек.
— Что тебе надо от меня, Чимин? Что?! — Чонгук зло двигался вперёд по бесконечному коридору поезда, сменяя вагон за вагоном, распугивая духов своей аурой. Даже их могильный холод не мог пробраться в бешено стучащее сердце, разгорячившееся из-за близости возлюбленного и жара злости.
Больше всего на свете Чонгук не любит попадаться в ловушки из-за собственных же тупых ошибок. Что им мешало подождать до ритуала инициации, а после начать трахаться, деля одну энергию на двоих, что? Страсть. Непостижимое для небесных хранителей чувство — любовь. Да, Чонгук влюбился, глупо и с первого взгляда, но он не должен расплачиваться за искренность.
Он доходит до конца поезда, вбивая кулак в дверь от бессильной злобы. Что ему остаётся? Если бы поцелуй действовал как в людских сказках, то он бы уже освободил Тэхёна от уз поезда, сошёл бы на станции и они счастливо вернулись домой. Верно. Домой! Чонгук торопливо двигается обратно к комнатке машиниста, практически не обращая внимания, как перед ним в стороны расступаются души. Они становятся ему родными.
Ворвавшись к Тэхёну, не сдерживаясь, Чонгук в запале начинает рассказывать:
— Твоя постель всегда застелена тёплыми пледами, и там множество, просто бесконечное множество подушек, которые ты плодишь с помощью магии. У тебя есть цветы в небольшой оранжерее — ты сам их выращиваешь, подкармливая даже мухоловку. Они все смертоносны, ядовиты, но ты искренне любишь каждую опасную растительность, и они, не понимаю, как, но любят тебя в ответ. Ты неряха, но твой беспорядок милый, Тэхён. И нас дома ждёт собака. Неужели ты бросишь Ёнтана?
Тэхён дёргается. Так, как хотелось бы, чтобы дёргался на воспоминания о Чонгуке, а не о собаке, но он понимает. Милый пёсик, которого на их глазах сбила машина, а он как демон-некромант с лёгкой подачи оживил животное. Ещё одно нарушение, потому что вне контракта, вне согласия с Ведьмой демоны не имеют права колдовать в человеческом мире. Но ведь Тэхён… плакал. Он вздрогнул, когда милый пушистый комочек взвизгнул, а потом рассмеялся, стоило прижать его к груди.
— Каждый день с тобой был полон тепла и нежности, Тэхён, я хотел просыпаться, хотел засыпать, хотел дышать ради тебя. И ты так просто позволишь это бросить?
Чонгук чувствует отчаянье. Не самое приятное для него чувство. Оно скользкими лозами окутывает тело, сжимает, давит, мешает нормально дышать. Демоны не плачут, но он чувствует, как кровавая влага готова соскользнуть по щеке и упасть рубином на пол поезда. Чимину нужна искренность? Он проверяет его выдержку? У Чонгука этого сполна.
Он ждёт очередного ухода от ответа, хоть каких-то слов, реакций, но Тэхён делает очередную остановку и говорит в громкоговоритель:
— Мы прибыли на четвёртую станцию. У кого есть воспоминания, могут выйти. Остановка продлится до наступления полуночи. Если вы не успеете вернуться до назначенного времени, то навсегда останетесь на четвёртой станции без права вернуться.
Чонгук ждёт, что Тэхён выйдет вместе со всеми, но он просто откидывается на своё кресло и закрывает слепые глаза. Заинтригованный самим фактом четвёртой станции, Чонгук двигается на выход, не уверенный, что сможет переступить порог, но переступает.
И оказывается в кишащем призраками месте. Вывеска на станции перечёркивает название «Станция №4» и искрит красным — «Город Призраков». Чонгук и не знал, что такой существует.
Город напоминает базар. Вокруг суетятся призраки, сменившие форму и приблизившиеся к тому, чтобы стать чем-то большим, чем бесформенной душой. Чонгук проходит мимо них, осматриваясь, пока не достигает дворца. Сердце станции, сердце города. Он взмахом руки колдует, сколько времени до отбытия осталось — больше пяти часов — и решительно идёт туда. Возможно, тут есть хозяин? И он продаст Чонгуку каплю информации.
— Еба, демон, — сбоку кто-то удивлённо вскрикивает, роняет звонкие побрякушки и обращает на Чонгука внимание каждого. Шелестящее «демон-демон-демон» проносится по улочкам вдаль от центра станции, пока не возвращается с оглушающим: — Надо сказать Господину!
— Да Господин и так уже знает, — Чонгук переводит взгляд на другую душу, которая лениво… подпиливает ногти? Он моргает, ошеломлённый абсурдностью этой части станции. — Иди, милок, вперёд, под красный бархат, на красный подол, хозяин ждёт.
— Демон! — души продолжают шептаться, пока Чонгук двигается. Он в целом понимал, что будет новостью дня для этих неприкаянных, но не ожидал такого переполоха. К ним настолько редко попадают адские создания? Что же будет, если сюда забредёт небесный.
Чонгук, сопровождаемый сотней глаз, подходит к главному входу. Дверь арочная, широкая такая, вместительная. Тут бы и демон обжорства поместился. На самом верху мелким шрифтом виднеется приписка о правилах. Какое бы у Чонгука ни было отличное зрение, но даже он не может рассмотреть крошечные буковки. Вызвав кожаные крылья, он взмахивает ими, чтобы оказаться на одном уровне с фразой и прочитать:
«Правил нет, кроме одного: не убивать»
Только демон мог провернуть такую шутку. Цокнув, Чонгук спускается обратно ко входу и делает шаг. Он словно переносится в другой мир. Шум базара отрезается, вместо него в уши начинает литься сладкая приятная мелодия. Она очаровывает, ведёт за собой, и Чонгук подчиняется. Плавно переступая, он следит, чтобы не задеть вальяжно лежащие души, которые обрели тела, не потревожить спящих красавиц и их лениво курящих господ. Где-то в стороне слышатся сладкие звуки любви, но больше всего привлекает внимание балдахин у самого края огромного зала.
Господин этой станции, этого города. Кто он? Зачем сделал всё это? Может ли быть так, что он — первая душа, которая сошла, ведомая воспоминаниями, и год за годом крепла, наливалась сил, пока не подчинила себе тут всё?
— Прошу прощения, — Чонгук начинает, но его обрывает ехидный смешок и едкое:
— Прощения просят люди, небесные твари, но никак не демоны. Кажется, ты слишком много времени проводил со своей Ведьмой, Чонгук.
— Мы знакомы? — Чонгук теряется, потому что он не самый социально активный демон, но всех высших, всех, кто выше него рангом, знает чуть ли не поимённо. С другой стороны, о городе-станции он знать не знал.
Из-за балдахина появляется сначала рука – белоснежная, сильная и крепкая, а вслед за ней и остальное тело. Демон. Высокий, широкоплечий, с морозными узорами на плечах. В его глазах пугающе блестит сталь, а губы, не скрывающие острых клыков, изогнуты в кривой ухмылке. Чонгук не уверен, но, кажется, этого демона он когда-то видел или слышал о нём.
— Нет, мы не знакомы, Чонгук, — демон делает несколько шагов вперёд, пока не замирает рядом, на одном уровне. Он всё равно выше. Возможно, будь Чонгук в своём демоническом воплощении, то они сравнялись бы размерами, но не сейчас. — Но я знаю обо всём, что происходит на станции. Этой и любой другой. Ты спустился в мои владения, и я отправил… наблюдателя.
— Чимин? — Чонгук выплёвывает имя, сжимая ладони в кулаки. Попадись ему этот дух вне станции, он обязательно вытрясет из него все силы до капли. — Он забрал душу Тэхёна?
— Разве? — демон хрипло посмеивается, и с этим звуком в голове всплывает имя — Юнги. Демона звать Юнги. Чонгук был прав в своих предположениях, что тот развился в своё текущее состояние из крошечной, потерянной души. Эта история — одна из самых любимых в адских землях, она часто всплывает за выпивкой. — Разве душу Ведьмы можно так просто забрать, демон-хранитель?
Чонгук не уверен. Ему так сказал Чимин, но… можно ли теперь верить этой проказливой душе, которая обвела его вокруг пальца?
— Я не буду тебе помогать, демон, — Юнги покачивает головой, взмахом руки подзывая себе стакан с янтарной жидкостью и запахом крови, — и я не из тех, кто даёт подсказки, но ты всё и сам прекрасно знаешь, так что напряги свои мозги и ответ появится. Такой очевидный и простой.
Юнги поднимает руку, упираясь пальцем Чонгуку в грудь, и мягко толкает. Выбрасывая прочь из зала, из города, прямо в поезд, к дремлющему Тэхёну. Какой ответ он должен знать?
Когда Ведьма проходит инициацию, она выпускает из своего тела душу, отправляя её на полный круг перерождения. Семь этапов. Семь вопросов. Семь часов. После этого душа возвращается в тело, напитывая каждую клеточку новой силой и позволяя связать душу с демоном-хранителем. Правило, которое они с Тэхёном нарушили, это девственность Ведьмы. Но ведь и законы создавались столетия тому назад? К чему сейчас хранить верность, когда столько соблазнов.
— Мне не хватает тебя, тыковка, — Чонгук опирается лбом о лобовое стекло поезда, рассматривая идеальные черты чужого лица. Тэхён изящен. Обладает той красотой, которая обычно не присуща людям, но именно ему она досталась сполна. Он напоминает небесное создание, имея при этом пропитанную тьмой душу.
Всё упирается именно в неё. Может быть, она тут? Среди всех, кто в поезде? Отделилась от оболочки, оставила тело и ушла… гулять? Чонгук смотрит на время — четыре часа. Сможет ли он найти вышедшие за воспоминаниями души и проверить каждую, или это бессмысленно? Возможно… Чонгук оборачивается в сторону вагонов, возможно, душа Тэхёна — одна из них. Ему стоит её поискать?
Чонгук пружинисто спрыгивает на пол, двигаясь на поиски. Он представляет, как сейчас потешается Чимин, возможно, они вместе с Юнги смеются над его тщетными попытками, но, пока сердце бьётся, он будет искать. Замирать напротив каждой безвольной души, запускать в неё пальцы, вглядываться в изменяющиеся черты. Где, где его возлюбленный?
Он муторно переходит от души к душе, чувствуя, как начинает подташнивать. Касаться и не иметь возможности съесть. Давать могильному холоду возможность скользнуть под кожу, добраться до костей и вынуждать руки дрожать. Чонгук не замечает, как двигается поезд, не обращает внимания на то, что наступает следующий день, сосредоточенный только на проверке каждой души; пропускает очередную остановку.
— Я не знаю, что делать, золотце, — Чонгук возвращается с уставшим вздохом, усаживаясь на уже своё место, — но я останусь с тобой до самого конца, пока бьётся сердце.
Чонгук прижимает ладонь к груди, чувствуя особенное тепло, и бездумно прижимает вторую ладонь к груди Тэхёна. Сейчас бы билось два сердца в унисон, создавая один ритм их любви, одну мелодию. Чонгук улыбается, прикрывая глаза, пробуждая в памяти, как они обычно прикасались к сердцам друг друга и просто слушали. Он даже чувствует фантомное касание, как было раньше, до одной большой нелепой ошибки.
— Чонгукки… — Чонгук распахивает глаза, когда слышит полный теплоты родной голос. — Ты… где мы?
Тэхён растерянно оглядывается, пытаясь понять, что происходит, пока Чонгук с запозданием осознаёт то, что надо было понять сразу. Душа Тэхёна — в его сердце. Именно она заставляла его биться сильнее, вела, показывала путь, согревала и оберегала. Именно в сердце и указал Юнги, когда выбрасывал из своего города.
Чонгук чувствует себя невероятно тупым и, чтобы отвлечься самому и отвлечь Тэхёна, подаётся вперёд, сокращая расстояние для поцелуя. Нормального. Сладкого. С откликом и сладким стоном — поцелуя. Тэхён в его руках охотно плавится, обхватывая шею, прижимаясь, потираясь. Им становится плевать на движущийся поезд, на шуршащих в вагоне душ. На всё, пока они есть друг у друга.
— Гуки, ах, что случилось? — Тэхён откидывает голову назад, позволяя целовать шею, разрывать мешающую одежду. Оголять. Им бы вернуться домой, но даже за сутки призрачный поезд до того осточертел Чонгуку, что он хочет его осквернить. Нарушить ещё одно правило, если такое существует, пометить тут всё их спермой, их запахом. — Боже, мне кажется, что мы не виделись вечность.
— Твой ритуал пошёл немного не по плану, сладость, — Чонгук голодно скользит ладонями по гибкому стану, опускаясь по сочных, полных ягодиц. Он сминает их, наслаждаясь бархатностью кожи и тем, как Тэхён громко, не сдерживаясь, стонет. — Но я расскажу тебе чуть позже, ладно? Мне… мне слишком хочется заполучить тебя сейчас. Чтобы скрепить нас навек.
— Конечно, — они оба чувствуют, как гудит контракт, как тонкая нить их связи подталкивает к завершающему шагу. Даже если Ведьма после инициации оказалась не в круге, не дома, не на поле проведения ритуала, а где-то совсем далеко, этоне важно. Главное, чтобы демон-хранитель выполнил свою часть уговора. — С тобой с этого дня и навек.
— Навек, — Чонгук соглашается, прижимаясь губами к раскрытому алому рту. Он скользит между губами юрким, длинным языком, переплетаясь с тэхёновым, надавливает ладонями на талию и подсаживает на пульт управления.
Крупно вздрагивая на каждое прикосновение, Тэхён красиво выгибается навстречу, шире раздвигая ноги. Он слабо приоткрывает глаза, красиво постанывая на укусы, поцелуи, на грубые собственнические жесты — Чонгук сдавливает ноги, помечая их своей силой, смыкает зубы на плечах, груди, над пупком. Он наслаждается тем, как Тэхён не закрывается, не сбегает, не пытается оттолкнуть или сбежать. Ему неважно, где они или что происходит, если Чонгук дал понять, что тут безопасно, ему верят.
Чонгук не готов размениваться на долгие прелюдии и дразнящие ласки, хотя он и скучал по Тэхёну все эти дни. Ему куда важнее вбиться в гладкую, хорошо подготовленную дырку одним плавным и сильным движением до самого основания, чтобы ощутить единение. Поэтому он скользит пальцами между ног, пользуясь силой Ведьмы и колдуя, чувствует, как на кончиках пальцев появляется смазка. Чонгук готовит жадную до секса попку Тэхёна немного резко, двигая пальцами так, чтобы проникать по самые костяшки. Он нетерпеливо порыкивает, растягивая тугие мышцы, пока не слышит такое же жадное:
— Давай, ты можешь войти. Хочу ощутить тебя.
— Как прикажет Ведьма, так и будет делать демон, — Чонгук всё же убеждается, что Тэхён готов, прежде чем приставить тяжёлый, налитый кровью член ко входу. Он толкается быстро и резко, до пошлого отчётливого звука шлепка яиц о сочную задницу, в такт высокому стону Тэхёна. — Не смогу без тебя, Тэхён, не смогу.
— Значит, ах, будем в-вместе, — Тэхён охотно прижимается ближе, чуть приподнимаясь, чтобы пытаться подмахивать. Он дрожит так сладко и трепетно, скулит громко и нежно, цепко хватается ладонями за плечи, что Чонгука накрывает пеленой похоти.
Его Ведьма. Его возлюбленный. Его Душа и Сердце.
Чонгук рычит, дурея от того, как красивые тонкие пальцы беспомощно скользят по коже, не в силах зацепиться. Собственническое желание пометить, оставить следы поднимается вместе с жаром изнутри с новой силой. Он даже выскальзывает из нуждающейся дырочки, чтобы, властно сведя мягкие бёдра Тэхёна, скользнуть членом в тугую щелочку между ними. И размазать густые капли спермы.
— Н-не отвлекайся, демон! — Тэхён своевольно закидывает ноги Чонгуку на плечи, нетерпеливо ёрзая, намекая, что надо бы вернуться внутрь. И он возвращается. Вбивается сильно, крепко, до основания, до нового сочного шлепка. — Верно, ты должен быть со мной. Всегда.
Тэхён откидывается назад, прижимаясь головой к лобовому стеклу поезда, и закатывает глаза на каждый глубокий толчок. Он, не сдерживаясь, стонет высоко и просяще, ничуть не скрываясь, широко распахивая алый рот. Пока что его Ведьма ещё тут, ещё не лишилась остатков разума из-за властных и глубоких проникновений, но совсем скоро вернувшие себе янтарный цвет глаза станут мутными. Чонгук с силой вбивается в попку, пошлёпывая ладонью налитые румянцем ягодицы.
Ему даже не нужно что-то говорить, не нужно пускаться в комплименты, затапливать кабину машиниста своим рычащим голосом — Тэхён изгибается сам, показывая, насколько он наслаждается. Само совершенство. Чонгук, исследуя взглядом гибкое тело, толкается языком за щеку, грубо сминая полную, сочную ягодицу, чтобы оттянуть её в сторону и, выскользнув на мгновение наружу, надавить головкой на пульсирующую дырку.
— Красивая, полная магии Ведьма, — Чонгука ведёт, когда он любуется, как они соединяются, как их пульсирующая магия начинает перетекать из одного в другого. Тэхён двигается навстречу влажной головке, глотая член тугими стеночками, и изгибается, чтобы соскользнуть ниже и прижаться попкой к передней поверхности мускулистых бёдер. — Сейчас мы станем с тобой единым целым, сладость.
— Быстрей, — Тэхён нетерпеливо командует, прижимаясь, — быстрей, демон.
Чонгук не из тех, кто будет сопротивляться. Он сминает пышные, плюшевые, чертовски сочные ягодицы, ведёт ладонями выше — до плотной талии, грубо надавливает большими пальцами на красиво изогнувшуюся спинку и принимается вбиваться. Чонгук двигает бёдрами быстро и безжалостно, до шлепков, до брызг смеси из смазок, до теряющей контроль магии. Она волнами вырывается наружу, приближая момент закрепления контракта. Это не всегда должен быть секс — важна близость, которая и определит степень их связи, но Чонгук с Тэхёном с самого начала выбрали именно животную, дикую страсть.
Потому что с неё началось их знакомство, когда они просто рванули навстречу друг другу, сплелись в поцелуе. Потому что с ней они продолжили развиваться, готовиться к ритуалу инициации, знакомиться. Быть вместе. И с ней же всё завершится, чтобы у них появилось новое начало.
Магия звенит в их телах, сплетаясь в тугой узел, связывая навсегда. Обычно Ведьмы смертны, но они с Тэхёном подобрали такой контракт, который разделит их жизнь поровну. И, пока не умрёт Чонгук, будет жить и Ведьма. «Навек» в их случае не просто слова.
— Давай же, давай, ах! — Тэхён впивается ногтями в плотную кожу Чонгука, оставляя вмятины, практически прокалывая её до крови, когда оргазм — один на двоих — накрывает их с головой. Сносит все барьеры, смывает былые запреты. Обновляет их. Красивые узоры связи оплетают два предплечья, завершая ритуал. — Наконец-то.
— Да, — Чонгук влажно скользит губами по виску, слизывает капельки пота, целует ниже — скулу, щёку, опускается к шее, где кусает в очередной раз, — да.
Они замирают на какое-то время, вместе с поездом — кажется, очередная станция. Кажется, поезду не нужен машинист. Чонгук хрипло смеётся на эту мысль, нехотя отстраняясь и выскальзывая из Тэхёна. Взмахом руки он восстанавливает их одежду, но порядок в кабине не наводит. Протянув руку, Чонгук ждёт, когда с его пальцами переплетутся. Тэхён охотно тянется навстречу и, с любопытством оглядываясь, спрашивает:
— Пойдём, покажу, — Чонгук тянет его наружу, в заполняемый душами вагон, и ехидно говорит: — Не хочешь потренироваться? Тут столько неподчинённых душ, которые так и просят, чтобы на их шеи накинули ошейник.
Тэхён с восторгом смотрит на задрожавшие от неясного для них пока что страха души и довольно улыбается. У них в запасе должно быть ещё несколько дней, верно?
— Ну какие наглецы, а? — Чимин недовольно скрещивает руки на груди, наблюдая, как в его поезде, над его душами, проводят отвратительные эксперименты. Наглая Ведьма, совсем не скрываясь, использует заклинание за заклинанием, порабощая несчётных духов. А её демон только посмеивается и подсказывает новые способы. — Они продолжают нарушать правила.
— Да оставь, золотко, — Юнги прижимается к нему со спины, успокаивающе оглаживая бока, — что нам, душ не хватит?
— Это вопрос принципиального характера, знаешь ли, — Чимин фыркает, но тает, когда Юнги целует его в шею, — но так и быть. Пусть развлекаются до конца недели, а потом выгони их!
—Всё, чтоприкажешь, золотко, — Юнги посмеивается и подхватывает несопротивляющегося, но всё ещё возмущённого Чимина на руки, — пойдём поищем ещё нарушителей среди контрактников? Получилось довольно интересно, так что я не против повторить.