«I'm often called a lazy genius. It's an insult to both words. I'm not lazy; I manage my resources efficiently. And I'm not a genius; I just read a lot»
Говорят, на самой окраине города стоит дом. Он стар. Его деревянные стены почернели от времени и влаги, а крыша провисла так низко, что кажется, будто он прячет свои тайны от неба. Не верь первому впечатлению о его хрупкости — этот дом хранит то, что должно было быть забыто. Внутри пахнет сыростью и гнилью. Мох угнездился по углам, а плесень узором покрывает стены. Иди мимо этого запустения. Тебя ведёт не любопытство, а судьба. В самом дальнем углу есть комната. Там, где стоят лишь кровать и старый шкаф. Открой его створки. Пусть облако пыли будет твоей платой за вход. На дне, под ворохом истлевшей одежды, лежит книга. Её страницы пожелтели, а чернила на некоторых записях почти стёрлись. Это мой дневник. Но знай: эти строки написаны не обо мне. Они — ключ к истории другого. Истории человека по имени Аль-Хайтам Де Лаваньер. Если ты держишь эту книгу, значит, круг замкнулся. Прошу тебя, сохрани эти записи. Позволь миру узнать правду о нём.
Предисловие.
Этот дневник писался кровью моего терпения, ведь он всегда был где-то поблизости. Как только я брался за перо, его тень начинала скользить по краю моего зрения. Он проходил мимо, словно случайный прохожий, но я знал — это не так. Это было ритуалом, игрой кошки с мышью. И вот финал этой игры: он подобрался ко мне со спины, пока я, забывшись, изливал свои мысли на бумагу. Его голос, холодный и острый, как осколок льда, прошептал у моего уха слова, полные ядовитого превосходства. Некоторые звуки оставляют шрамы на душе, дорогой читатель. Этот голос — один из них.
—Лео. Что это? Если тебе необходимо занять руки, чтобы лучше думалось, я могу предложить список первоочередных задач Бюро, где твоя писанина принесёт хоть какую-то пользу. В противном случае это просто бессмысленная трата времени
Но то были лишь слова, дорогой читатель. Ужас обрёл плоть в его следующем действии. Он забрал мой дневник. Или нет... он взял его — просто чтобы взглянуть на страницы, прочесть мои тайные записи. В тот миг я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Я ждал кары: что он осудит меня, возненавидит или, того хуже, завалит непосильной работой. Но ничего этого не произошло. И именно тогда, в звенящей тишине моего страха, мне показалось, будто по его лицу скользнула тень... удивления?
—Полагаю, этот текст посвящён моей скромной персоне?
В тот миг я лишился дара речи. Все мысли, все оправдания, что я готовил, рассыпались в прах. Я смог лишь коротко кивнуть — молча, как провинившийся ученик. Мой взгляд метнулся в сторону, отчаянно избегая встречи с его глазами, ибо я страшился того, что мог в них прочесть.
—Прекрасная работа. Твои литературные потезы почти так же увлекательны, как и твой отчёт о последней разведке, который я жду. Кстати, он уже просрочен. Не заставляй меня применять дисциплинарные меры, которые включают в себя сжигание твоих мемуаров. И напиши обо мне что-нибудь хорошее, чтобы было что перечитывать перед сном.
Дорогой читатель... он вернул его! Вернул мне дневник! Я до сих пор не могу поверить, что он не оставил его себе, не запер у себя в шкафу. Моё сердце всё ещё колотится где-то в горле от этого чуда. Но... ох... эта радость тут же сменилась холодной мыслью — теперь у нас уговор. Чтобы иметь право продолжать эти записи, я должен сначала разобраться с отчётом. Поэтому я вынужден прерваться. Обещаю, я вернусь к тебе, как только решу эту неотложную задачу!
Глава 1. Возраст.
Дорогой читатель! Наконец-то я сбросил с себя оковы того проклятого отчёта и могу вернуться к тебе. Мысли теснятся в моей голове, словно рой потревоженных пчёл, и я даже не знаю, за какую из них ухватиться первой... Но нет-нет, постой! Я вспомнил! Есть одна история, которая идеально подходит для продолжения. Она о той ночи, когда мы с Аль-Хайтамом до самого рассвета трудились над общей задачей. В какой-то момент, одурманенный усталостью, я совершил безрассудство — спросил его о возрасте. О, если бы ты только видел взгляд, которым он меня одарил в ответ! Поверь, после такого любой бы лишился дара речи навсегда.
—Какая поразительная трата когнитивных ресурсов. Мой возраст? Серьёзно? Лучше направь эту энергию на выполнение задачи, иначе я лично прослежу, чтобы твоё пребывание здесь затянулось.
Стыд обжёг меня изнутри так внезапно, что я не смел поднять на него глаз. Я чувствовал себя воришкой, которого застали за чтением чужих писем, — переступившим невидимую черту и вторгшимся туда, куда путь был заказан. Мы продолжили работу в гнетущем безмолвии, нарушаемом лишь скрипом наших перьев и тиканьем часов. И лишь когда последняя точка была поставлена, тишину прорезал протяжный вздох. Этот звук заставил меня вздрогнуть и всё-таки поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
—Мне *запись стёрта*. Это объективный факт, основанный на принятой системе летоисчисления. Если тебе нужны эти данные для твоих записей — они у тебя есть
Дорогой читатель, признаюсь тебе: в тот момент я просто опешил. Эта цифра никак не вязалась с его образом! Я был готов поклясться, что ему от силы двадцать, а тут... хм ... вот что значит превосходная наследственность, не так ли? Впрочем, если ты держишь в руках эту запись сейчас, то знай — время неумолимо. Полагаю, к моменту, когда ты найдёшь эти строки, пройдёт года три-четыре, и Аль-Хайтаму будет уже все двадцать восемь.
Глава 2. Раса.
Что я могу сказать про его расу? Да толком ничего определённого — никаких чётких примет, никаких явных отличий. Но вот что вспомнилось: история, от которой у меня до сих пор мурашки по коже, хоть и закончилась она, в общем‑то, безобидно. Дело было в тот самый день, когда мы с Хайтамом застряли в бюро допоздна. Сидели, корпели над планом той самой разведки — ну, той, по которой я потом отчёт составлял. В нём, кстати, был один участок — прямо скажем, настораживающий. Что‑то там не сходилось: то ли следы какие‑то странные, то ли направление ветра в тот день было не таким, как обычно… В общем, место вызывало вопросы, и мы пытались понять, как лучше подойти к нему, чтобы не нарваться на неприятности. А я в тот день, признаться, немного перебрал с выпивкой. Не до беспамятства, конечно, но достаточно, чтобы язык стал чересчур подвижным, а осторожность — чуть менее бдительной. Алкоголь, он ведь как: сначала расслабляет, а потом подталкивает сказать то, о чём в трезвом уме и не подумаешь. Хайтам же, насколько я помню, к тому моменту уже трое суток без сна провёл в бюро. Представь себе: трое суток! Ни минуты отдыха, ни капли сна — только работа, карты, расчёты, бесконечные записи. Он сидел напротив, бледный, но с каким‑то нечеловеческим упорством в глазах, будто и не уставал вовсе. Под влиянием хмеля и этой странной атмосферы во мне вдруг вспыхнуло нелепое, почти детское любопытство. Я невольно задумался: а кто он на самом деле? Кто способен так долго не спать и при этом оставаться сосредоточенным, будто ничего не происходит? Эти мысли, подогретые алкоголем, вырвались наружу — я прямо спросил Хайтама, человек ли он вообще. Он поднял на меня глаза — и у меня кровь в жилах застыла. Взгляд его в тот момент был таким пронзительным, будто он видел меня насквозь, будто в одну секунду оценил все мои страхи, сомнения и нелепость этого вопроса. Я мгновенно протрезвел, похолодел и мысленно начал перебирать всех богов, каких только знал, — лишь бы он не испепелил меня этим взглядом, не сорвался на гневную отповедь, не сделал чего похуже. Но вместо грозного окрика, вместо осуждения или даже презрения я вдруг услышал тихий, едва уловимый смешок. Оказалось, мой вопрос его не оскорбил — напротив, позабавил.
—Лео, проанализируй ситуацию трезво, если ты конечно ещё способен на это. Доступ в бюро — фильтр сам по себе. Нечисть его не проходит. Второе: будь я угрозой такого рода, ты бы не стоял передо мной и не тратил моё время на пустые домыслы. А теперь, будь добр, прекрати сотрясать воздух — твоя болтливость утомляет.
Дорогой читатель, если бы ты только мог ощутить то, что испытал я в тот миг — услышать, насколько холодными, почти ледяными были его слова. Они прозвучали так отчётливо, так бесстрастно, будто каждое из них было отточено до идеального блеска, лишённого каких‑либо эмоций. Я буквально почувствовал, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелее, а атмосфера в мгновение ока сменилась с обычной на напряжённую, почти осязаемую. И всё же, в глубине души я вынужден был признать: в чём‑то он был абсолютно прав. Будь он нечистью, его бы никогда не допустили в бюро — это правило железное, проверенное веками. Доступ сюда строго контролируется, и никакие уловки не помогут обойти эту преграду. Так что по факту он был вне подозрений. Но что произошло дальше, заставило меня невольно задуматься. После короткой паузы, когда тишина стала почти невыносимой, я уловил короткий вздох с его стороны. Тихий, едва заметный — но я его услышал. И этот звук сбил меня с толку. Почему он вздохнул? Что скрывалось за этим жестом — усталость, разочарование, лёгкая досада из‑за моей болтливости?
—Однако ты всё же угадал — отчасти. Я не человек в полном смысле слова, но и к нечисти не имею никакого отношения. В моей крови течёт энергия альвов. Думал, ты заметишь это сам — признаки достаточно явные. Видимо, твои аналитические способности всё же уступают твоей болтливости.
Ты представляешь, дорогой читатель? Если бы я только мог догадаться раньше — сейчас‑то всё кажется таким очевидным, а тогда… Он совершенно ничем не выдавал своей принадлежности! Ни единым жестом, ни одной неосторожной фразой, ни малейшей странностью в поведении — всё было выверено, отточено, безупречно. Я‑то наивно полагал, что он просто с рождения гений: такой холодный расчёт, такая поразительная проницательность, такая невозмутимость в любой ситуации. И вот теперь выясняется — дело, выходит, не только в таланте, а в самой его природе? В крови альвов, да? Неужели именно это даёт ему такую ясность ума, такую нечеловеческую выдержку? А ещё меня зацепила последняя фраза… Я невольно замер, прокрутил её в голове ещё раз. Он правда только что назвал меня недалёким — или мне это просто показалось?
Глава 2.1. Продолжение...
Дорогой читатель, у меня для тебя новость, от которой у меня до сих пор дрожат руки! Сегодня, 1 апреля *запись стёрта* года, этот несносный Хайтам... он подошёл ко мне. И знаешь, с чем он меня поздравил? С этим нелепым, дурацким праздником! Он имел наглость заявить, что этот день «идеально мне подходит»! Какая вопиющая дерзость! Я был так возмущён, что не мог вымолвить и слова. Но прежде чем я успел возмутиться, он заявил, что приготовил мне подарок. И, признаюсь... я был заинтригован. Он сказал, что взял разведку, требующую полевые работы. Подробности он обещал раскрыть позже, но сам факт! Он берёт меня с собой! Завтра мы отправляемся на территорию леса. Путь опасный, и я не знаю, когда снова смогу взяться за перо. Но поверь, как только у меня появится возможность, я вернусь к тебе с новыми невероятными историями!
5 апреля *запись стёрта* года.
Дорогой читатель, мы наконец-то достигли этой опасной земли города *запись стёрта*. Но моё удивление достигло своего пика, когда мы, вместо того чтобы направиться в спасительную тень городских стен, остановились прямо на опушке этого древнего, молчаливого, а главное опасного леса. Я был в замешательстве. Зачем разбивать лагерь здесь, под открытым небом, когда в городе нас ждали бы мягкая постель и горячая еда? Этот город, дорогой читатель, славится своей изысканной кухней. Говорят, там подают десерты, способные растопить самое чёрствое сердце, а аромат свежесваренного кофе витает над каждой улицей. О, как же я мечтал... Как я мечтал хотя бы на один день стать гостем в одном из этих знаменитых кафе! Кажется оно называется *запись стёрта*. Но, как видишь, мои желания снова разбились о суровую реальность нашего похода. Вместо уютного кресла и чашки горячего шоколада — лишь сырая земля и треск костра. Вот почему Хайтам такой? Ведь можно было бы остановиться там, в городе и каждую ночь приходить сюда для исследования и устранения опасностей! Но на все мои робкие вопросы я получал лишь один ответ, который приводил меня в ещё большее недоумение...
—Тратить время на дорогу — непозволительная роскошь. Так мы можем закончить задание раньше. К тому же, твоему мозгу не помешает кислород для более эффективной работы. Так что это не обсуждается
И тут произошло то, чего я ожидал меньше всего. Хайтам, не говоря ни слова, просто снял с себя плащ и протянул его мне. А я, ошеломлённый, принял его. А затем... представь себе, он начал ставить палатку! Этот человек, привыкший к роскоши и комфорту, с ловкостью, достойной опытного путешественника, обустраивал наше пристанище. Я стоял, держа в руках его плащ, и смотрел на него с открытым ртом. Интересно, где он этому научился? Неужели в те времена, когда сам был учеником бюро?
15 апреля *запись стёрта* года.
Ох, прости, дорогой читатель, что заставил тебя ждать! Кажется, мы пропали на целых десять дней... Время здесь, в лесу, летит совершенно иначе, когда ты с головой погружён в работу. Все эти дни мы с Хайтамом посвятили изучению местной флоры и анализу возможных опасностей местности. Это было изнурительно, но невероятно познавательно! И вот, наконец, финал близок. Хайтам сейчас завершает последние этапы, и скоро мы сможем отправиться домой! Кажется в этом месте на удивление все спокойно. Однако это кажется подозрительным. И знаешь... у меня всё ещё теплится надежда. Быть может, мне удастся уговорить его задержаться. Хотя бы на один день. Хотя бы на несколько часов... чтобы просто побыть в городе и посетить то самое знаменитое кафе.
17 апреля *запись стёрта* года
Дорогой читатель, происходит что-то неладное. В последнее время Хайтам... он не похож на себя. Его взгляд стал отстранённым, а движения — чуть более резкими, словно он постоянно о чём-то напряжённо размышляет. Я не мог не заметить эту перемену. Я пытался... боги, как же я пытался! Я подходил к нему, задавал вопросы, пытался понять, что гложет его разум. Но в ответ я получал лишь холодный взгляд и неизменную фразу: «Тебе не следует забивать этим голову». Но как я могу не забивать? Как я могу просто делать вид, что всё в порядке?
20 апреля *запись стёрта* года.
Этой ночью сон был ко мне безжалостен. Он ускользал, словно песок сквозь пальцы, и я, промаявшись в бесполезных попытках уснуть, зажёг свечу. Чтобы занять измученный разум, я начал перечитывать наши записи для бюро. В голове всё ещё звучали слова Хайтама о том, что нам предстоит задержаться. Причина, как и всегда, осталась за завесой его молчания. И вот, в глухой час ночи, когда тишина стала почти осязаемой, я заметил движение. Тёмная фигура бесшумно выскользнула из палатки. Это был он. Не сказав ни слова, он направился в сторону чёрной стены леса. Может, ему тоже не спится? Сомневаюсь. Надо бы за ним понаблюдать.
23 апреля *запись стёрта* года.
Дорогой читатель, я должен поделиться с тобой своим наблюдением, которое не даёт мне покоя. Все эти ночи, что мы провели здесь, на опушке, я замечал одну и ту же картину. Когда тьма сгущалась над лесом, Хайтам бесшумно покидал свою палатку. Он уходил. Всегда в одном и том же направлении. Куда он ходит? Что за тайна тянет его в чащу каждую ночь? Эта мысль гложет меня, и я чувствую, что у меня нет иного выхода... Я должен это выяснить. Мне придётся проследить за ним.
30 апреля *запись стёрта* года.
Дорогой читатель. Я должен был написать об этом на следующий же день, но увиденное так потрясло меня, что я лишь сейчас нашёл в себе силы взяться за перо. Это случилось 24 апреля. Я тайно последовал за Хайтамом, стараясь ступать так тихо, как только может человек, чьё сердце готово выпрыгнуть из груди. Он остановился у невидимой черты, и я затаился за широким стволом дерева. То, что открылось моему взору, не поддавалось никакой логике. Перед ним. Перед ним высилось старое дерево, и взгляд невольно цеплялся за жуткие кровавые отметины, проступившие на грубой коре — такие свежие, будто трагедия разыгралась лишь минуту назад. До сих пор перед глазами стоит эта картина: алые капли, неторопливо стекавшие по стволу, будто время на миг застыло, сохраняя каждое мгновение ужаса. Хайтам медленно поднял руку, и пальцы его едва коснулись шершавой поверхности дерева — прямо там, где темнела зловещая кровавая отметина, словно он пытался прочесть в ней безмолвную историю случившегося. И в этот самый миг сбоку я уловил движение. Это была не игра теней. Это была тварь. Странная, бесформенная, она бросилась на Хайтама без единого звука. Забыв об осторожности, я выскочил из своего укрытия. Мой отчаянный крик разорвал ночную тишину, предупреждая его об опасности. И тогда я увидел то, что навсегда отпечаталось в моей памяти. Он медленно обернулся — и в тот миг всё вокруг будто замерло. Дорогой читатель, позвольте задержаться на этом мгновении: его глаза, прежде отливавшие чистой бирюзой, теперь казались иными — в них проступило что‑то новое, почти неуловимое. Прежде всего меня поразила их невероятная яркость: в этой густой, непроглядной тьме они сияли, словно два крохотных осколка лунного света, озаряющих затерянную тропу. Оттенок стал ближе к прозрачному голубому, и в нём горело такое пронзительное сияние, что от взгляда становилось не по себе. Не успел я додумать эту мысль, как Хайтам молниеносно вскинул руку, сжимавшую клинок, — и в следующую секунду лезвие пронзило существо. Оно забилось в судорогах, издавая хриплые крики и сдавленные всхлипы, будто пыталось вытолкнуть из себя саму боль. Постепенно судороги слабели, движения становились всё более вялыми, пока наконец тело не обмякло, утратив всякую силу. Хайтам без лишних движений снял его с лезвия и небрежно отшвырнул в сторону, словно избавляясь от чего‑то досадного и ненужного. Я подбежал к нему, задыхаясь от волнения, и выпалил вопрос, который бился у меня в голове: «Что это сейчас было?!». И вот, прямо на моих глазах — да, читатель, я не преувеличиваю, всё случилось в считаные мгновения, — яркий отсвет в его взгляде начал медленно угасать, словно пламя, которому не хватило воздуха. Постепенно, капля за каплей, будто смывая с себя недавнюю бурю, цвет его глаз возвращался к привычной, спокойной бирюзе. И вскоре не осталось и следа от того пронзительного сияния — словно ничего и не было, будто весь этот всплеск силы оказался лишь игрой теней и моего взволнованного воображения.
—Кажется, я уже упоминал, что принадлежу к альвам. Изменение оттенка глаз — не прихоть и не эффект для зрелищности. Это неизбежный признак активации способности: реакция энергетики, перестройка внутренних потоков. Ничего личного, лишь механика явления. Должен признать, в твоём решении проследить за мной имелся определённый расчёт. Без этой… инициативы исход мог оказаться куда менее благоприятным. Но не строй иллюзий: признание факта — ещё не благодарность. Я предпочитаю обходиться без излишней сентиментальности.
Ох, этот несносный Хайтам… Ну разве так трудно выдавить из себя простое «спасибо»? Нет, ему непременно надо держаться с этим своим надменным видом, будто весь мир обязан преклоняться перед его невозмутимостью. Клянусь тебе, дорогой читатель, настанет день, когда моё терпение лопнет, как натянутая до предела струна, — и тогда… Впрочем.... неважно
—Не трать время на пустяки. Эта тварь — лишь пешка, не заслуживающая отдельного внимания. Наша цель — тот, кто дёргает за нити. Пока не найдём главаря, о возвращении не может быть и речи. Двигайся.
Дорогой читатель, признаюсь честно — его слова будто хлестнули по самому больному. Сколько уже мы плутаем в этом проклятом лесу? Ещё вчера он казался надёжным убежищем, а теперь выходит, что задержимся здесь ещё неизвестно на сколько. И вот что не даёт мне покоя, терзает где‑то в глубине сознания: в какой именно миг Хайтам догадался, что я иду по его следу? С самой первой минуты? С того самого шага, когда я, стараясь ступать бесшумно, свернул за ним в чащу? Если всё было ему известно с самого начала… выходит, он просто использовал меня как удобный инструмент, ни словом не обмолвившись о своих замыслах. Хайтам! Как же ты умеешь выводить из себя — одной своей невозмутимостью, этим ледяным спокойствием, от которого хочется то ли закричать, то ли швырнуть в тебя чем‑нибудь тяжёлым!
Дополнено: Дорогой читатель, поверь, я просто не имел права обойти вниманием его глаза — эта деталь была слишком важна, чтобы оставить её в тени. А потому мне пришлось изрядно попотеть, чтобы снова заставить этого невыносимо упрямого человека раскрыть свой взгляд. Ох, и чего мне это стоило… Ради пары мгновений истины я распрощался со всеми выходными, что маячили в этом месяце, — словно их и не было вовсе. А этот, с позволения сказать, гений умудрился сгрузить на меня весь свой патруль, будто я его бессменный заместитель. Но знаешь, оглядываясь назад, я думаю: да, это того стоило. Каждая потерянная минута, каждый вычеркнутый из жизни выходной — всё это окупилось тем самым взглядом, который я наконец смогу тебе показать.
Глава 3. Должность.
Ох, дорогой читатель, в этой главе я открою тебе одну немаловажную тайну — а именно то, какую позицию в нашей организации занимает этот несносный, но, чего уж там скрывать, поразительный трудоголик. К превеликому сожалению (или, может, к счастью — тут уж как посмотреть), Хайтам — агент высшего уровня. Именно он руководит нами, простыми исполнителями, которые порой едва успевают переводить дух между заданиями. Он не просто агент — он тот, кто видит картину целиком, кто просчитывает ходы на десятки шагов вперёд, кто держит в голове столько деталей, что иной раз кажется, будто у него не одна голова, а целая команда аналитиков. И знаешь что? Я ни о чём не жалею. Да, Хайтам порой невыносим: педантичен до крайности, требователен сверх меры. Но при всём при этом он — человек надёжный. По‑настоящему надёжный. Сколько сложнейших операций он провёл — не счесть. И каждая, заметь, каждая завершалась с минимальными потерями. Не чудом, не везением — холодным расчётом, безупречной подготовкой и той самой железной выдержкой, которой я порой искренне завидую. Он не рискует без нужды, не бросает людей на убой, не принимает решений сгоряча. Каждый шаг, каждое решение выверено, как уравнение в учебнике высшей математики. И потому, дорогой читатель, я с чистой душой могу сказать: я очень рад, что в нашем бюро есть такой человек. Да, он не сахар, да, с ним непросто, но когда дело касается дела — на Хайтама можно положиться, как ни на кого другого. В этом я убедился не раз и не два.
Глава 4. Внешность.
Какая непростительная оплошность с моей стороны, дорогой читатель! Я так увлёкся событиями, что совершенно забыл описать тебе его облик. Это досадное упущение, которое я намерен исправить немедленно. Сейчас он стоит недалеко от меня и изучает книги. У меня есть редкая возможность рассмотреть его во всех деталях. Позволь же мне запечатлеть этот образ на бумаге для тебя со всей возможной тщательностью.
Внешность Аль-Хайтама — это сочетание строгой академической эстетики и скрытой, почти кошачьей грации. Он выглядит как человек, для которого комфорт и функциональность важнее моды, но при этом его образ безупречен. Его волосы — первое, что привлекает внимание. Это копна коротких, асимметричных прядей цвета тёмного графита с явным сине-фиолетовым отливом, который особенно заметен при искусственном освещении. Чёлка небрежно спадает на правый глаз, скрывая обзор ровно настолько, чтобы придать ему вечно немного задумчивый или оценивающий вид. Кажется, он никогда не тратит время на укладку; эта «небрежность» — часть его продуманного образа. Лицо у него острое, с чётко очерченными скулами и линией челюсти. Кожа бледная, почти алебастровая, что лишь подчёркивает необычный цвет его глаз. Они — самая завораживающая деталь: радужка глубокого бирюзового оттенка, а зрачок имеет форму четырёхконечной звезды. Этот феноменальный взгляд кажется пронзительным и холодным, словно он смотрит не на человека, а сквозь него, анализируя данные. Телосложение у него стройное и атлетичное. В нём нет ни грамма лишнего веса, только сухие мышцы, натренированные скорее необходимостью быть в хорошей форме, чем любовью к спорту. Движения плавные, экономичные и бесшумные. Он может стоять совершенно неподвижно, а в следующий миг оказаться за твоей спиной, заставив усомниться, был ли звук шагов вообще. В одежде Аль-Хайтам предпочитает практичность. Его повседневный наряд, разумеется если не считать нашу форму в бюро, состоит из тёмных брюк, простого черного жилета, что обтягивает его тело и неизменного темного, с изумрудными и зелёными, вставками плаща поверх него. На ногах — высокие ботинки. Вся одежда сидит на нём идеально, но без намёка на щегольство. Она функциональна и не стесняет движений, позволяя ему действовать быстро и эффективно. Но самое поразительное — это его руки. Они затянуты в длинные перчатки из плотной ткани, доходящие почти до самых плеч, словно вторая кожа. Однако этот строгий образ нарушает странная деталь: у них нет пальцев... почти. Материя прикрывает лишь мизинец и безымянный, оставляя остальные три пальца обнажёнными для какой-то неведомой мне цели. И на этих бледных, умелых кистях я заметил два массивных кольца из чистого золота: одно властно обхватило большой палец. Хотя я не совсем уверен, что это все же кольцо, а другое холодным блеском сияло на среднем.
И вот, мой дорогой читатель, мне представился шанс! В один из дней мы оба работали в гулкой тишине библиотеки. Я улучил момент и... запечатлел его для тебя. Можешь себе представить мою дерзость? Теперь я могу смело приложить этот снимок к своим записям, чтобы ты воочию увидел человека, о котором идёт речь. Но моя оплошность была столь же велика, как и моя удача. В спешке я забыл отключить звук затвора. Этот щелчок прозвучал в мёртвой тишине подобно выстрелу. Аль-Хайтам, конечно же, его услышал — было бы глупо надеяться на обратное. Он не проронил ни слова. Лишь молча поманил меня пальцем. Отказаться было невозможно, и я подошёл к нему.
—Лео. Ты знаком с регламентом бюро о конфиденциальности. Фотографирование без согласия является нарушением. Изображение должно быть удалено или передано мне для конфискации. И раз уж мы это обсуждаем, я жду рационального объяснения, зачем тебе понадобился мой визуальный образ?
Разумеется, я знал правила. Знал их так хорошо, что мог бы процитировать с закрытыми глазами, ведь сколько раз мне приходилось переписывать этот проклятый регламент в наказание! Но пойми меня, дорогой читатель, у меня не было выбора. Я должен был это сделать... для тебя. Поэтому, когда он потребовал объяснений, я честно признался: эти записи нужны для моей рукописи. И в этот миг... о, дорогой читатель! На лице этого вечного сфинкса, этого воплощения ледяного спокойствия, я снова увидел её — тень удивления. В этот раз я не мог ошибиться! Но то, что произошло дальше, повергло меня в ещё больший ступор. Из его уст вырвался звук, который я меньше всего ожидал услышать, — короткий, тихий смешок. Неужели?.. Неужели он насмехается надо мной?
—Для рукописи... Хорошо. Это нерационально, но я готов закрыть на это глаза при одном условии: твоя основная рабочая продуктивность не должна снизиться ни на процент.
И он... просто развернулся. Ушёл. Оставив меня стоять там с гулко бьющимся сердцем и камерой в руках. Он не конфисковал снимок! Не прочёл очередную лекцию о правилах. Просто ушёл. Боже, какое же это было облегчение, читатель! В тот миг я был готов поверить, что сами звёзды благоволят мне, даровав это невероятное снисхождение.
Глава 5. Характер.
Писать о характере Аль-Хайтама, дорогой читатель, — это всё равно что пытаться описать форму ветра: ты видишь лишь его проявления, но никогда не сможешь ухватить суть. Он — это живая, дышащая логическая загадка, завернутая в оболочку из ленивой грации и острого, как бритва, сарказма. На первый взгляд он кажется воплощением высокомерия. Его взгляд, холодный и пронзительный, словно сканирует тебя, сортируя твои слова на «полезные данные» и «бесполезный шум». Он говорит мало, но каждое его слово взвешено на аптекарских весах. Он — тот тип человека, который может разрушить твой самый любимый аргумент одной лишь поднятой бровью и тихим: «Ты действительно только что это сказал?». Он презирает бессмысленную суету и считает большинство людей лишь неэффективно расходующими кислород переменными в его уравнении жизни. Но позволь мне сказать тебе кое-что, чего не видит никто другой. За этой ледяной стеной безупречной логики скрывается ум, работающий с невероятной скоростью. Его кажущаяся лень — это не что иное, как высшая форма прагматизма. Зачем тратить десять шагов, если можно достичь цели за два? Он не делает лишних движений, не говорит лишних слов. Он — хищник в мире информации, который лежит в засаде и наносит удар лишь тогда, когда это абсолютно необходимо и максимально эффективно. И самое поразительное, читатель, — это его преданность. Да, он может казаться эгоистом, но если ты сумеешь доказать свою полезность или важность дела, он станет твоим самым надёжным, хоть и невыносимым, союзником. Он никогда не бросит слов на ветер. Если Хайтам дал обещание, он его выполнит, даже если для этого ему придётся перевернуть весь мир. Он защищает то, что считает важным — будь то информация бюро или человек, заслуживший его уважение, — с непоколебимой решимостью. В конечном счёте, Аль-Хайтам — это парадокс. Он может быть холодным и отстранённым, но при этом до смешного честным. Он может высмеять твою глупость, а через минуту спасти тебе жизнь, даже не подав вида, что сделал что-то особенное. Понять его до конца невозможно, но наблюдать за ним... наблюдать за ним — это самое увлекательное интеллектуальное приключение в моей жизни.
Глава 6. Биография.
Дорогой читатель, чтобы написать эту главу, мне потребовался целый год! Год изнурительных попыток разговорить человека, для которого молчание — это вторая натура. Этот секретарь возвёл вокруг своего прошлого стену выше звезд. Но если ты читаешь эти строки... значит, ледяная стена дала трещину. Мне удалось кое-что раскопать. Так что слушай внимательно. Я пишу эти строки, стараясь быть лишь зеркалом, что отражает его слова без единой погрешности. Я не смею исказить ни единой детали его прошлого.
Он родился в *запись стёрта* году в городе *запись стёрта*. Его отец был обычным смертным, простым альвой, а вот мать... она была тоже самой обычной альвой. Однако.... По его словам, детство было спокойным, тихой гаванью перед грядущей бурей. Отец не сюсюкался с ним, но был рядом: играл, обучал, был опорой. Но была в этой идиллии одна странность, одна деталь, от которой у меня до сих пор бегут мурашки. Он сказал, что его мать... очень странно на него смотрела. Как он сказал однажды у неё нашли какое то психическое расстройство.
—Ты когда-нибудь анализировал концепцию хищнического взгляда? Я — да. В детстве я был объектом подобного изучения со стороны матери. В её поведении прослеживался явный биологический голод. Это не метафора. Данный фактор создал в нашей семье дисбаланс, из-за чего я инстинктивно тяготел к отцу, чьё поведение было более предсказуемым. И его я по крайней мере не боялся
Дорогой читатель, в тот момент я буквально остолбенел. Слова застряли у меня в горле. Я стоял, не в силах пошевелиться, а в голове билась лишь одна мысль: «Этого не может быть». Просто представь на секунду... родная мать, та, что должна дарить безусловную любовь, смотрит на тебя с голодом хищника. Это же настоящий кошмар, от которого кровь стынет в жилах. Но всё изменилось, когда ему было всего шесть. Его детство оборвалось в один миг. Он вернулся с прогулки, не подозревая, что ждёт его дома. Отец, как обычно, заперся в кабинете, а мать... мать таилась в тени, словно хищник. Она набросилась на него с яростью. Её слова до сих пор заставляют неприятному холоду пройтись по моей спине: «Ты сломал мою жизнь! Ты не должен был родиться!». Она схватила его за шею и стала душить поднимая в воздух. Я словно наяву вижу эту картину: маленький Хайтам, задыхаясь, бьётся в её хватке. Она приблизилась к нему, явно намереваясь перегрызть ему горло. Спасение пришло случайно — на шум вышел отец. Он был в шоке, но действовал мгновенно: подставил плечо и вырвал сына из её рук отталкивая в сторону. Но это было лишь начало кошмара. Ибо Хайтам клялся, что видел, как его мать.....
—Никогда бы не подумал, что моя мать способна на такое. Я даже не знал, что она страдает каннибализмом. Я видел… своими глазами видел, как она грызла отца, отрывая куски плоти. Он корчился от боли, кричал — и всё же нашёл силы приказать мне бежать. Но я… я сидел как вкопанный. Не мог пошевелиться. Разум отказывался принимать происходящее, а глаза фиксировали каждую деталь. Как она скрывала это от нас столько лет? Этот вопрос теперь преследует меня наравне с образами той ночи.
Я даже представить себе не могу, что творилось в тот момент в душе маленького Хайтама. Это удар ниже пояса, предательство от самого близкого человека. Теперь-то я понимаю, почему он так отстранён. На его месте я бы, наверное, просто сломался. Но он... он нашёл в себе силы. Собрал волю в кулак, поднялся на дрожащие ноги и бросился бежать. И, дорогой читатель, ты не представляешь, какое облегчение я испытал, когда он закончил эту часть рассказа. Я был так рад, так невообразимо рад, что в тот страшный день мать не смогла его догнать! Что этот шестилетний парень, выбившись из сил, всё же сумел скрыться от своей матери. В тот момент я словно выдохнул за него, потому что он, казалось, снова задержал дыхание, переживая тот ужас.
Дорогой читатель, не думай, что на этом его злоключения закончились. Он бежал без оглядки, пока ноги не принесли его к чужому городу. Всё это время он питался чем попало — ягодами из леса, даже не задумываясь, ядовитые они или нет. Идти ему было некуда, родни у него не было... И в итоге, не дойдя немного до соседнего города, его тело просто отказало. Он рухнул от изнеможения. Очнулся он уже в больничной палате. Его пытались расспросить, что случилось и где его родители, но Хайтам молчал как камень. Я его прекрасно понимаю. А потом... потом ему разрешили выйти в город. И в этот самый день там проходил открытый урок по арифметике. Сотни умов бились над одним-единственным алгоритмом, и все потерпели неудачу. И тут наш Хайтам... Представляешь? Он только взглянул на задачу и уже знал ответ! Вот что значит гений. Он молчал, просто наблюдал за этим бессилием. Но когда человек, задавший задачу, уже готовился раскрыть секрет её решения, Хайтам не выдержал. Он вызвался и... решил её. Без единой помарки. Можешь себе представить шок толпы? Этот человек, как позже выяснилось, был одним из бюро. Он подозвал Хайтама к себе и тоже спросил о родителях. И вот тут-то и решилась его судьба. Хайтам честно ответил, что он один и идти ему некуда. И что ты думаешь? В тот же день этот человек забрал его под свое крыло представляешь?
Этот человек относился к нему не просто как к подопечному — а словно к собственному сыну. Да что там… скорее даже как к внуку, если уж быть точнее. Поначалу Хайтам, разумеется, держался настороженно. Он был замкнутым, почти не раскрывал душу, отвечал односложно, а взгляд его оставался холодным и оценивающим. Видно было: он не спешил доверять, проверял каждого на прочность — и этого человека в том числе. Хайтам словно выстраивал невидимую стену: пока не убедится наверняка, что перед ним — не враг, а друг. Но время шло, дни складывались в недели, а недели — в месяцы. И постепенно Хайтам начал замечать: этот человек искренне заботится о нём. Никаких скрытых мотивов, никаких подвохов — только поддержка, терпение и тепло, которого Хайтам, возможно, раньше и не знал. Шаг за шагом лёд таял. Сперва — чуть более развёрнутые ответы, потом — редкие улыбки, затем — разговоры по душам. И вот однажды Хайтам впервые назвал его «дедом». Ха‑ха, представляю, что творилось в тот момент у старика в груди! Наверняка у него перехватило дыхание, а в глазах блеснули слёзы — пусть он и постарался это скрыть. Наверняка он едва сдержал улыбку, а сердце его, должно быть, наполнилось такой гордостью и нежностью, что словами не передать. С тех пор Хайтам стал доверять ему безоговорочно. Этот человек знал его лучше, чем кто‑либо другой, видел его потенциал, верил в него так, как никто прежде. А когда Хайтаму исполнилось шестнадцать, наставник сделал ему судьбоносное предложение: вступить в бюро и начать бороться со злом. Он твёрдо верил, что с умом, дисциплиной и талантом Хайтама тому суждено достичь великих высот. И Хайтам согласился. Согласился не просто ради карьеры или славы — а чтобы продолжить дело человека, который стал ему по‑настоящему дорог.
Так началась его ученическая жизнь в бюро. Но это было лишь начало. Всё своё свободное время он проводил в библиотеке, жадно поглощая знания из книг. Его жажда учиться была просто невероятной! Но дорогой читатель, позволь мне рассказать, с чего начинал наш Хайтам — тот самый, кого сейчас все уважают и к чьему мнению прислушиваются безоговорочно. Как и все мы, он стартовал с самой низшей должности. Выполнял всю самую грязную и неблагодарную работу: таскал папки, проверял отчёты, дежурил на скучных постах, разбирал архивы — в общем, делал то, что поручают новичкам. Даже убирал трупы после работы других агентов. Признаться честно, мне до сих пор с трудом верится, что он это делал. Понимаю, что так и было на самом деле, но, зная его гордый нрав и острый ум, сложно представить Хайтама за столь рутинными делами. И всё же он прошёл через это — без жалоб, без попыток переложить обязанности на других. А потом началось нечто удивительное: его карьера рванула вверх с поразительной скоростью. Совсем скоро Хайтам уже получил статус агента оперативного уровня — и теперь сражался не с бумажками, а с тварями напрямую. И надо сказать, справлялся он превосходно: хладнокровно, расчётливо, с той самой железной логикой, которая стала его визитной карточкой. Каждый бой, каждая операция — всё шло чётко, по плану. Но однажды случился переломный момент. В один не самый спокойный день Хайтам вступил в спор со своим вышестоящим коллегой. Он чувствовал опасность — какая‑то деталь, какой‑то едва уловимый знак подсказывал ему, что план ошибочен. Хайтам предупредил об этом, настойчиво, убедительно, но его слова пропустили мимо ушей. «Слишком молод, чтобы судить», — вероятно, подумали тогда. И вот, увы, опасения Хайтама подтвердились. Опасность настигла их именно там, где он и предсказывал. Ситуация стала критической: ловушки сработали, пути отхода оказались перекрыты, а твари приближались со всех сторон. Но, дорогой читатель, всё закончилось хорошо — хотя и не без потерь. Благодаря настороженности и быстрой реакции Хайтама группа сумела вырваться из западни. Он не просто спас товарищей — в разгар хаоса он успел проанализировать обстановку и предложил чёткую схему действий: как перегруппироваться, где нанести удар, как использовать слабости противника. План был рискованным, но продуманным до мелочей. Его приняли к исполнению — и он сработал. Угроза была устранена, а операция, казавшаяся провальной, завершилась успехом. Когда в бюро узнали обо всех деталях того дня — о предусмотрительности Хайтама, о его хладнокровии в бою и о блестяще реализованной тактике — решение приняли быстро. Его повысили до агента высшего уровня. И, знаешь, никто не удивился. Все понимали: он это заслужил. Вот такая вот история — путь от новичка с кипой папок до одного из ключевых игроков в нашем бюро. Путь, проложенный умом, волей и умением оставаться рассудительным даже тогда, когда вокруг царит хаос. Кстати, забыл кое что упомянуть. Именно в нашем бюро, в этих стенах, Хайтам познакомился с одним весьма... примечательным парнишкой по имени Кавех. Признаться, истории об их совместных «приключениях» звучат донельзя забавно. Да и по бюро упорно ходят слухи, что эти двое живут вместе. Вот такая вот странная дружба. Кажется, это всё, что я могу поведать тебе о его прошлом. По крайней мере, на сегодня.
Глава 7. Хэдканоны.
Дорогой читатель. Наблюдая за этим человеком, я подметил множество мелких, но очень важных деталей, которые и составляют его истинную сущность. Вот несколько моих наблюдений:
Его «лень» — это форма медитации. Когда он сидит, уставившись в одну точку на стене или в потолок, и кажется, что он просто впустую тратит время, на самом деле его мозг работает на невообразимых скоростях. Я как-то спросил его об этом. Он лишь хмыкнул и сказал, что в такие моменты он «сортирует данные». Это его способ очистить оперативную память от ненужной информации и найти самое элегантное решение проблемы. Не мешай ему в такие моменты — это всё равно что будить спящего хищника.
В его собственном пространстве царит идеальный порядок. Каждая книга на своём месте, каждый листок бумаги лежит под правильным углом. Но зайди в комнату к Кавеху — и ты увидишь хаос. И что самое удивительное? Хайтам, этот поборник чистоты и логики, совершенно не обращает на это внимания. Он может фыркать по поводу бардака, но никогда не станет прибираться у друга. Словно он подсознательно понимает, что этот хаос — часть Кавеха.
Он никогда не снимает перчатки. Это не просто часть его стиля. Я почти уверен, что это его способ держать дистанцию с миром. Перчатки — это барьер. Они скрывают не только его руки, но и, возможно, шрамы прошлого. Они позволяют ему касаться вещей, не оставляя отпечатков — как в прямом, так и в переносном смысле. Это броня, которую он носит каждый день, даже не задумываясь об этом.
Послесловие.
Что ж, мой дорогой читатель, на этом я, пожалуй, поставлю точку в нашем повествовании. Я обнажил перед тобой всё, что знал об этом человеке, и уповаю лишь на то, что сквозь строки моих записей ты сумел разглядеть его истинную, неприглядную или, быть может, гениальную суть. А теперь позволь откланяться. У меня есть ещё одно неотложное дело. Я обещал этому неугомонному хранителю информации отдать один экземпляр. Помнится, когда я только только начал писать, он взял мой дневник в руки и усмехнулся своей фирменной, ничего не выражающей улыбкой, сказав в шутку, чтобы я закончил ее, и чтобы ему было что почитать на досуге. Но я человек слова. Один экземпляр я вручу ему лично в руки. Пусть изучает. А вот второй... второй я припрячу в тайнике этого дома. Я слишком дорожу плодами своих бессонных ночей, чтобы позволить этому трудоголику сжечь их в камине своего кабинета во имя «высшей целесообразности». Пусть этот текст переживёт нас обоих.