Спешите делать добро
«…о Гаазе нужно читать всюду, о нём всем нужно знать, что это святой, более святой, чем Феодосий Черниговский… Необходимо говорить о Гаазе живым, в плоть и кровь облечённым словом….»
В 1867 году богослов Генри Лиддон предложит своему другу-математику предпринять спонтанную для английских джентльменов и, в некоторой степени даже смелую, поездку – отправиться в путешествие в Россию. Это необычное туристическое направление было выбрано Лиддоном неслучайно – конечной целью путешествия была…Троице-Сергиева Лавра, а точнее, живший там тогда митрополит Филарет. Генри Лиддон был одним из участников так называемого православно-англиканского диалога, целью которого было «не слияние или изменение, а взаимное признание» англиканской и православной церквей. Митрополиту Филарету Лиддон должен был доставить письма от влиятельных представителей англиканской церкви и поддержать богословскую беседу.
Попутчик Лиддона, математик Чарльз Доджсон, ранее никогда и никуда не выезжал за пределы Великобритании, поэтому на авантюрную поездку согласился сразу. Кроме того, он разделял идеи Лиддона о содружестве церквей, ему тоже было любопытно побеседовать со строгим и категоричным, но справедливым митрополитом. Тем более, поездка в Россию давала ему уникальную возможность пособирать портреты визуальные и словесные. Да, наш математик очень увлекался фотографией и литературой. К моменту этой поездки он уже был автором знаменитой сегодня во всем мире «Алисы в стране чудес». И да, господина Доджсона мы с вами знаем под именем Льюис Кэрролл.
Летом 1867 года Кэрролл с Лиддоном начнут свое путешествие. Их маршрут будет проходить через Дувр, Кале, Брюссель, Кёльн, Берлин, Данциг, Кёнигсберг, Санкт-Петербург, Москву и, конечно, Сергиев-Посад…
В Кёльне друзья окажутся 15 июля. Кэрролл будет бродить между многочисленными церквями города, наткнется на свадьбу и, не зная толком языка, будет догадываться о сути проповеди священника. Находясь там и глядя на недостроенный Кёльнский собор, Кэрролл не будет знать, что совсем недалеко отсюда в Бад-Мюнстерайфеле родился человек, ради которого митрополит Филарет уже однажды пошел на некоторое «объединение» Восточной и Западной церкви…
Эта история началась 2 декабря 1805 года под Аустерлицем, когда французская пехота окружила Лейб-Гвардии Семеновский и Преображенский полки, и когда, увидев бедственное положение гвардейцев, князь Николай Григорьевич Репнин ринулся к ним на помощь. Эскадрон под командованием Репнина ввяжется в бой и в результате будет разгромлен.
От эскадрона останется в живых всего восемнадцать человек. Они будут пленены вместе с раненным Репниным. Этот факт нашел отражение в «Войне и мире» Л.Н. Толстого: «…из всей этой массы огромных красавцев-людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей, юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек». Описывает Л.Н. и последующую встречу Репнина с Наполеоном:
«Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь. — Кто старший? — сказал он, увидав пленных.
Назвали полковника, князя Репнина. — Вы командир кавалергардского полка императора Александра? — спросил Наполеон.
— Я командовал эскадроном, — отвечал Репнин.
— Ваш полк честно исполнил долг свой, — сказал Наполеон.
— Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату, — сказал Репнин.
— С удовольствием отдаю ее вам, — сказал Наполеон».
Ранение Репнина было тяжелым. На лечение его определили в аббатство Мёльк, разрешили приехать его жене, Варваре Алексеевне, чтобы ухаживать за ним. Словом, позаботились о том, чтобы создать максимально благоприятные условия для излечения князя. И Репнин пошел на поправку. После его выздоровления Наполеон снова встретится с Репниным, чтобы освободить его в обмен на честное слово, что Репнин не будет больше сражаться против Франции. Но Николай Григорьевич от этой «милости» откажется, он «принял присягу служить своему Государю до последней капли крови и исполнит свою клятву».
Репнина все равно отпустят и передадут вместе с ним предложение к Александру I вступить в переговоры. По дороге в Россию, в Вене, жена Репнина, Варвара Алексеевна, внезапно начала терять зрение. Прогрессирующая слепота вынудила ее обратиться в клинику, где ее принял молодой офтальмолог Фридрих Гааз. Сложно сейчас с уверенностью говорить о генезе этой слепоты, кто-то утверждает, что это была трахома, сегодня, к счастью, не встречающееся в России инфекционное поражение конъюнктивы и роговицы глаз. По тем временам справиться с ним было сложно, но у доктора Гааза получилось. Репнина была так благодарна Гаазу и так впечатлена его искусностью, а вместе с тем деликатностью, что предложила стать ее лейб-медиком. По условиям их договора от 3 февраля 1806 года Фридрих Гааз «…в качестве врача принимает на себя заботу о лечебном пользовании ее Светлости княгини Репниной, всей ее семьи и прислуги, причем не только в городе Петербурге, но также и в деревне и повсюду, где ее Светлость будет находиться. Он обещает и обязуется нести эту службу в течение четырех лет, начиная с 1 февраля 1806 и кончая 31 январем 1810 года». Так попал в Россию доктор Гааз.
В России Фёдор Петрович, именно так его будут звать коллеги и пациенты, быстро приобретет известность – у него будет обширная практика и помимо семейства Репниных он будет лечить и других знатных особ, да и не знатных тоже...
«…Ему рассказали, что в богадельне многие беспомощные старики и старухи болеют без всякого ухода. Нет средств, чтобы нанимать лекарей. Он стал по нескольку раз в неделю заходить в богадельню. Добывал и лекарства».
«…В кадетском училище начались повальные заболевания глаз. У мальчиков распухали веки, жестоко зудели и гноились. Некоторые уже едва видели, у многих был озноб. Ни военные, ни штатские врачи не могли помочь. Кто-то надоумил позвать Фёдора Петровича. Он больше недели не уходил из училища. Сам промывал глаза, делал примочки, смазывал, ставил компрессы. И подолгу разговаривал с мальчиками и юношами, напуганными угрозой слепоты. Развлекал их, смешил… Все заболевшие выздоровели».
Л.З. Копелев
Через год Фёдора Петровича царским указом назначат старшим врачом Павловской больницы в Москве. Работы у него будет очень много, настолько, что в 1809 году он отпросится в отпуск на Кавказ. Но и там доктор Гааз не будет отдыхать. Он подробнейшим образом будет изучать природу Кавказа, откроет несколько источников минеральных вод, будет проверять на себе их действие и в результате составит подробные наставления о том, как и при каких заболеваниях источники могут быть полезны. Царь Александр I высоко оценит труды Гааза, удостоит его чина надворного советника и наградит орденом Святого Владимира четвертой степени. Орденом Фёдор Петрович будем особенно дорожить и до конца жизни будет носить его в петлице неизменного фрака.
В 1812 году Фёдор Петрович оставит гражданскую службу и будет зачислен в действующую армию военным хирургом. Его боевой путь мне не удалось в точности установить. Есть упоминания о том, что он оказывал помощь солдатам под Смоленском и Бородино. Если это так, то, возможно, где-то там судьба сводила его с юным ординарцем М.И. Кутузова, Иваном фон Дрейлингом. Бородинское сражение было его первым настоящим боем. Жизнь его будет славной, и она тоже пересечётся с жизнью Митрополита Филарета, вряд ли сможете угадать, каким образом…
С русской армией Фёдор Петрович дойдет до Парижа, а на обратном пути сможет в последний раз посетить отчий дом, увидеться с семьёй и проститься с отцом, который очень ждал сына. «Старик был радостно тронут неожиданным свиданием. «Ныне отпущаеши, Господи, раба твоего с миром», — повторял он, благословляя сына, на руках которого и умер». (А.Ф. Кони) Больше доктор Гааз сюда не вернется. Он примет решение навсегда вернуться в Россию, которую за это время полюбил и стал считать родиной. За годы войны Фёдор Петрович выучил русский и мог как свободно на нём изъясняться, так и писать.
Вернувшись в Россию, доктор Гааз продолжил врачебную практику и очень быстро стал довольно состоятельным человеком. Дом у него был на Кузнецком мосту (есть даже версия, что дом, некогда принадлежал Салтычихе…), небольшое имение в Тишках, небольшая суконная фабрика и один из самых роскошных выездов города – четверка белоснежных лошадей. Но при этом материальный достаток никогда не заботил доктора. Фёдор Петрович всегда помогал бедным и неимущим и многих видных деятелей привлекал к благотворительности. Он говорил:
«В российском народе есть перед всеми другими качествами блистательная добродетель милосердия, готовность и привычка с радостью помогать в изобилии ближнему во всем, в чем он нуждается».
Среди жертвователей были «…камергер Д. Львов, столбовой дворянин, гвардейский офицер, сражавшийся под Бородином и в зарубежных походах, а потом ставший в Москве попечителем архитекторов и строителей, восстанавливавших город; богатый купец-старообрядец Рахманов, а после его смерти его вдова. Гаазу удавалось расшевелить и равнодушных, добиваться пожертвований и от прижимистых. Датский коммерсант Мерилиз, владелец большого универсального магазина (ныне ЦУМ - "Мюр и Мерлиз"), дал 30 тысяч рублей для больных бедняков и арестантов». (Б.Ш. Окуджава)
А в 1867 тот самый Мерилиз будет встречать своего коллегу Мюра на вокзале Санкт-Петербурга и познакомится с его попутчиками – Кэрроллом и Лиддоном. В дороге Мюр «…весьма подробно разъяснил, что следует посмотреть в Петербурге, как произносить русские слова…» И это Мюр подскажет Кэрроллу слово «защищающихся» в качестве одного из примеров «необычайно длинных слов, которыми отличается русский язык»:
«Zashtsheeshtshayoushtsheekhsya» - так Кэрролл запишет это слово в своём дневнике
А потом Мэрилиз и Мюр устроят английским путешественникам насыщенную экскурсию по Петербургу и даже любезно «пожертвуют целый день, чтобы свезти их в Петергоф»…
В 1825 году Фёдор Петрович станет главным врачом Москвы, а в 1828 совместно с митрополитом Филаретом войдет в состав тюремного комитета, учрежденного по указу императора, попутно став еще главным тюремным врачом….
«Увидав воочию положение тюремного дела, войдя в соприкосновение с арестантами, Фёдор Петрович, очевидно, испытал сильное душевное потрясение. Мужественная душа его не убоялась, однако, горького однообразия представившихся ему картин, не отвернулась от них с трепетом и бесплодным соболезнованием. С непоколебимою любовью к людям и к правде вгляделся он в эти картины и с упорною горячностью стал трудиться над смягчением их темных сторон. Этому труду и этой любви отдал он все свое время, постепенно перестав жить для себя».
А.Ф. Кони
Он видел жестокое обращение с заключенными и без устали ходатайствовал об отмене телесных наказаний, в частности, наказания железным прутом. Видел, как страдают заключенные от тяжелых кандалов и разработал их облегченную конструкцию, которая не калечила людей. Видел разлучаемые семьи и ходатайствовал о разрешении семье ехать в Сибирь всем вместе. На коленях просил за самых слабых, за тех, кто не пережил бы этот долгий путь, за осужденных без вины… За период с 1829 по 1853 доктор подаст несколько сотен прошений о пересмотре дел, и в 142 случаях ему удастся добиться положительного исхода. Он настоит на создании пересыльной тюрьмы на Воробьевых горах, там, где планировали возвести Храм Христа Спасителя. Фёдор Петрович видел, как не хватает заключенным Бога и снабжал их евангелиями. При поддержке митрополита Филарета ему удалось добиться разрешения ввести проповеди среди заключенных. Фёдор Петрович знал, как важно каждому из этих людей, большинство из которых попали в кандалы за тяжелые преступления, чтобы и их выслушали, чтобы отнеслись по-человечески, и он слушал их. Не перечислить всего того, что делал доктор Фёдор Петрович. Делал, зачастую, вопреки бюрократическим формальностям, непрестанно сталкиваясь с сопротивлением чиновников.
Есть очень много историй, показывающих великодушие и милосердие доктора, но я приведу лишь несколько из воспоминаний А.Ф. Кони:
«Арестанты ждали его посещения, как праздника, любили его «как бога», верили в него и даже сложили про него поговорку: «У Гааза нет отказа». Самые тяжкие и закоренелые преступники относились к нему с чрезвычайным почтением. Он входил всегда один в камеры «опасных» арестантов — с клеймами на лице, наказанных плетьми и приговоренных в рудники без срока, — оставался там подолгу наедине с ними, и не было ни одного случая, чтобы мало-мальски грубое слово вырвалось у ожесточенного и «пропащего» человека против «Фёдора Петровича». Вопрос о том: не имеет кто какой-нибудь нужды? — вызывал всегда множество заявлений, часто неосновательных, и просьб, удовлетворение которых было иногда невозможно. Гааз все выслушивал терпеливо и благодушно».
«Пред отходом партии была перекличка. Арестанты начали строиться, креститься на церковь; некоторые поклонились ей до земли, потом стали подходить к Гаазу, благословляли его, целовали ему руки и благодарили за все доброе, им сделанное. Он прощался с каждым, некоторых целуя, давая каждому совет и говоря ободряющие слова».
«…Виктор Антонович Арцимович рассказывал нам, что в числе молодых чиновников, сопровождавших ревизовавшего в 1851 году Западную Сибирь сенатора Анненкова, он проезжал через Москву и осматривал, <…> местный тюремный замок. Ознакомить их с замком было поручено молодому еще и блестящему чиновнику особых поручений при генерал-губернаторе. При входе в одну из камер он объяснил идущим за ним по-французски, что в ней сидит человек, недавно осужденный за убийство из ревности, при весьма романтических условиях, молодой жены, изобличенной им в неверности, и, вызвав арестанта из строя вперед, предложил ему рассказать, как и за что он лишил жизни жену. Тот потупился, понурил голову, краска густо залила ему лицо, и, тяжело вздохнув, он начал сдавленным голосом свою историю. Но не успел он сказать и десяти слов, как от дверей камеры отделился стоявший в них старик с энергическим лицом, одетый скромно и бедно, в костюм начала столетия. Шагнув вперед, он гневно взглянул на чиновника, любезно старавшегося «занять» петербургских гостей, и резко сказал ему: «Как вам не совестно мучить этого несчастного такими вопросами?! И зачем этим господам знать о его семейной беде?» — а затем, по-видимому, даже не допуская возражений, повелительно крикнул рассказчику: «Не надо! Не надо! Не смей об этом говорить!..» Чиновник особых поручений сконфуженно улыбнулся, переглянулся со смотрителем и, презрительно пожав плечами, молча повел посетителей дальше. «Кто это?» — спросил Арцимович смотрителя. — «Это? Да разве вы не изволите знать? Это Фёдор Петрович, Фёдор Петрович, доктор Гааз!..»
«Тот же В.А. Арцимович был во второй половине 50-х годов в Тобольске губернатором. При объезде губернии он остановился однажды в одном из селений в избе у бывшего ссыльнопоселенца, давно уже перешедшего в разряд водворенных и жившего с многочисленною семьею широко и зажиточно. Когда Арцимович, уезжая, сел уже в экипаж, вышедший его провожать хозяин, степенный старик с седою, окладистою бородою, одетый в синий кафтан тонкого сукна, вдруг упал на колени. Думая, что он хочет просить каких-либо льгот или полного помилования, губернатор потребовал, чтобы он встал и объяснил, в чем его просьба. «Никакой у меня просьбы, ваше превосходительство, нет, и я всем доволен, — отвечал, не поднимаясь старик, — а только… — он заплакал от волнения, — только скажите мне хоть вы, ни от кого я узнать толком не могу, скажите: жив ли еще в Москве Фёдор Петрович?!»
«Один из почтенных товарищей председателя московского окружного суда <…> рассказывал, что, будучи еще молодым человеком и служа в управлении московского обер-полицеймейстера, он был однажды, в начале 50-х годов, оторван от занятий стариком, назвавшимся членом тюремного комитета и просившим справки о положении дела о каком-то арестанте. Недовольный помехою и желая поскорее вернуться к прерванному делу, он резко указал на какие-то формальные неточности в данных, по которым просилась справка, и отказал в ее выдаче. Старик торопливо поклонился и вышел. Между тем небо заволокло тучами и вскоре разразилась гроза, одна из тех, которые обращают на время московские площади в озера, в которые стремятся по крутым улицам и переулкам целые реки… Чрез два часа старик снова потревожил молодого чиновника. На нем не было сухой нитки… С доброю улыбкою подал он самые подробные сведения по предмету своей просьбы. Оказалось, что он ездил за ними на край города, в Хамовническую часть, несмотря на ливень и грозу… Это был, уже семидесятилетний, Фёдор Петрович Гааз – и трогательный урок, данный им, вызывал чрез много лет у рассказчика слезы умиления…»
Уже известный вам митрополит Филарет всячески способствовал деятельности доктора Гааза, но иногда между ними разгорались серьезные споры. Сохранился в истории прецедент, когда терпение митрополита кончилось, и в сердцах он сказал Фёдору Петровичу:
«Вы все говорите, Фёдор Петрович, - сказал Филарет, - о невинно осужденных... Таких нет. Если человек подвергнут каре - значит, есть за ним вина»...
«Да вы о Христе позабыли, владыко!» - вскричал доктор. <…>
Все смутились и замерли на месте: таких вещей Филарету, стоявшему в исключительно влиятельном положении, никогда еще и никто не дерзал говорить. Но глубина ума Филарета была равносильна сердечной глубине Гааза. Он поник головой и замолчал, а затем, после нескольких минут томительной тишины встал и, сказав:
«Нет, Фёдор Петрович! Когда я произнес мои поспешные слова, не я о Христе позабыл, - Христос меня позабыл!..» - благословил всех и вышел».
А.Ф. Кони
В 1853 году доктор Гааз тяжело заболеет. Страдания его будут настолько сильными, что он скажет «Я не думал, чтобы человек мог вынести столько страданий». Но будут они недолгими…
Узнав о болезни доктора еще при жизни прослывшего святым, арестанты пересыльной тюрьмы обратятся к священнику Орлову с просьбой служить молебен о здравии Фёдора Петровича. Служить молебен об иноверце было запрещено, поэтому священник обратится к митрополиту Филарету за разрешением. Тот «…молчал с минуту, потом поднял руку для благословения и восторженно сказал: «Бог благословил молиться о всех живых — и я тебя благословляю!» Так православные и католики объединятся в молитвах о о здравии католика доктора, который еще при жизни слыл святым.
Когда станет ясно, что состояние доктора безнадежно, Филарет простится с ним словами:
«Господь благословит тебя, Фёдор Петрович. Истинно писано здесь, благодатна вся твоя жизнь, благодатны твои труды. В тебе исполняется реченное Спасителем: «Блаженны кроткие… Блаженны алчущие и жаждущие правды… Блаженны милостивые… Блаженны чистые сердцем… Блаженны миротворцы…». Укрепись духом, брат мой, Фёдор Петрович, ты войдешь в Царствие Небесное…»
За время заботы Гааза об арестантах, бедных и нуждающихся его образ и условия жизни сильно изменились: исчезли дома и имения, фабрика и тот блистательный выезд из четвёрки белоснежных лошадей. В конце жизни Фёдор Петрович жил в больнице, в которой и работал, и хоронить его пришлось за счёт полиции….
«На похороны стеклось до двадцати тысяч человек, и гроб несли на руках до кладбища на Введенских горах. Рассказывают, что, почему-то опасаясь «беспорядков», Закревский прислал специально на похороны полицеймейстера Цинского с казаками, но когда Цинский увидел искренние и горячие слезы собравшегося народа, то он понял, что трогательная простота этой церемонии и возвышающее душу горе толпы служат лучшей гарантиею спокойствия. Он отпустил казаков и, вмешавшись в толпу, пошел пешком на Введенские горы».
Фёдора Петровича не стало 28 (16 по старому стилю) августа 1853 года. Его девизом были слова «Спешите делать добро», которые высечены теперь на надгробии…
Конечно, эту историю не знали Лиддон и Кэрролл, которые ехали к митрополиту Филарету в 1867 году. В августе 1867 они будут говорить с ним более часа, а после поедут обедать в Троицкую гостиницу, где отведают рябиновку и щи. Договорились ли они до чего-то – неизвестно, хотя разговор по мнению Кэрролла был «чрезвычайно интересным». Митрополита не станет спустя всего несколько месяцев после их встречи. Лиддон и Кэрролл вернутся домой. Кэрролл напишет еще много чего: и «Охоту на Снарка», и «Алису в Зазеркалье», логические игры и курьезы…А в путешествие он больше не поедет никогда. Единственной поездкой в его жизни будет поездка в Россию.
P.S.: Так, а что же было общего между митрополитом Филаретом и юношей Иваном фон Дрейлингом, первым боем которого стало Бородинское сражение? А общий у них правнук – Николай Дроздов. Вот как-то так работает это «в мире людей».
В ходе работы использовались источники:
- Кони А.Ф. Федор Петрович Гааз: биографический очерк. – М.: Медицина, 1987. – 136 c.
- Копелев Л.З. Святой доктор Фёдор Петрович Гааз. – 1985
- Кэрролл Л. Дневник путешествия в Россию в 1867 году. – М.:Студия «4+4», 2014. – 128с.
- 1812 год: Воспоминания воинов русской армии: Из собрания Отдела письменных источников Государственного Исторического музея / Сост.: Ф. А. Петров и др. — М.: Мысль, 1991. — 475.
- Окуджава Б.Ш. У Гааза нет отказа // Наука и жизнь. – №12. – 1980.
- Захарова О. Ю. Н.Г. Репнин-Волконский - участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813-1814 гг. - Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XXI Международной научной конференции, Бородино, 04–06 сентября 2017 года / Сост. И.В. Корнеев. – Бородино: Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник», 2018. – С. 224-233.
- Федотов С. П. История диалога русской православной церкви и представителей "ассоциации восточных церквей" Англиканской церкви // История: факты и символы. – 2016. – № 3(8). – С. 130-134.
- http://napoleonic.ru/история/персоналии/дрейлинг-фон-иван-романович
- https://medobr.com/news/svyatoy-doktor-fyedor-petrovich-gaaz/
- https://rusmir.media/2019/06/05/gaaz
- https://moslenta.ru/istoriya/gaaz.htm
- http://www.russpro.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=105&Itemid=111
- https://bobbie-hamilton.livejournal.com/27613.html
- https://www.pravmir.ru/10-faktov-o-blazhennom-doktore/
- https://moskva.kotoroy.net/story/malyy_kazennyy_pereulok_d_5_gaazovskiy_dom/?sphrase_id=26528
- https://pastvu.com/