Наука контроля: как менеджмент создал современный мир - Генри Сноу
Книга начинается с выступления американского миллиардера Чарльза Коха в 2005 году, где он представил свою «науку о свободе». Кох утверждал, что решение для процветания мира лежит в экономическом анализе — рассмотрении любого человеческого взаимодействия как рыночного обмена. На основе этого он создал систему «Менеджмента на основе рынка» (MBM), которую применял не только в бизнесе, но и в личной жизни. Однако сами работники компаний Коха описывали атмосферу иначе: они сравнивали условия труда с романом Оруэлла «1984», называли обучение по системе Коха «промывкой мозгов» и жаловались на то, что менеджеры ведут себя как боги, распоряжаясь чужими жизнями. Автор книги подчеркивает, что за анонимными лозунгами об «уважении» скрывалась прагматичная цель — извлечение максимальной прибыли.
«Наука» Коха опирается на четыре столпа: методологический индивидуализм (общество — лишь набор индивидов), психологический эгоизм (людьми движет только материальный интерес), недоверие к сознательному планированию (рыночная эволюция лучше демократии) и рыночный фундаментализм (все должно быть рынком). Сторонники этих идей представляют их как непреложные законы природы, подобные гравитации, подчиняя этическое «должно» экономическому «есть».
Генри Сноу утверждает, что это ложь. Эти идеи — не научные открытия, а политические видения, созданные для оправдания контроля. Книга выдвигает два тезиса: во-первых, методы контроля над трудом на плантациях, фабриках и складах играли центральную роль в развитии политической и экономической мысли с первых дней капитализма; во-вторых, эта «наука контроля» не является ни научной истиной, ни по-настоящему эффективным методом прямого управления. Автор надеется, что разоблачение этих идей поможет заменить построенный ими мир на нечто лучшее.
Глава 1. «В том наше горе и погибель, что нас таким образом улучшают»: расчетливая экстракция, 1623–97
В XVII веке мир труда выглядел иначе. Ремесленники (артифицеры) создавали изделия по собственному графику, владели своими инструментами и сами распоряжались своим доходом. Даже английские крестьяне имели права на общинные земли для выпаса скота и сбора хвороста, что давало им определенную автономию. Однако элиты того времени верили, что мир станет богаче, если ученые люди возьмут его под контроль.
Одним из таких людей был Уильям Петти. Познакомившись с философом Томасом Гоббсом, Петти проникся его идеей о том, что тело человека — это машина, а общество — искусственное тело (Левиафан), где судьи — суставы, а «награда и наказание» — нервы. Задача правителя заключалась в организации и оптимизации этого тела.
В это время в Англии шел процесс огораживания — лендлорды выгоняли крестьян с земель, чтобы повысить прибыльность сельского хозяйства. Это лишало людей возможности самообеспечения и делало их зависимыми от рынка. Радикальное движение Диггеров выступало против этого, утверждая, что земля — общее достояние, а частная собственность началась с насилия и воровства. Но рынок возник не естественным путем, а через политические репрессии и защиту частной собственности государством.
Петти создал «политическую арифметику», привнеся числа в управление людьми. В 1652 году он отправился в Ирландию в качестве главного врача армии Кромвеля. Там конфискация земель рассматривалась как «улучшение» (improvement) — термин, который в XVII веке означал именно повышение прибыльности земли, часто через огораживание. Петти провел масштабное исследование земель — «Down Survey», в ходе которого он разделил работу на простые задачи (полевые работы, расчеты, оформление бумаг), чтобы быстро обучить солдат выполнять их. Это был один из первых примеров контроля над трудом для усиления государственного контроля над территорией.
Петти рассматривал людей (ирландских подданных, африканских рабов, английских нищих) просто как факторы стоимости. Числа позволяли ему анализировать реальность, отсекая неприятный контекст — например, рассчитывать продуктивность плантаций без учета насилия. Для Петти расчеты и принуждение усиливали друг друга: чтобы его социальные формулы работали, «цена труда должна быть определенной», а определенной ее делало государство через законы о максимальной заработной плате.
На другом берегу Атлантики, в Барбадосе, методы Петти находили свое самое брутальное воплощение. Сахарные плантации стали предшественниками промышленных заводов. Плантаторы вели войну с природой и людьми, стремясь к бесконечной прибыли. Эдвард Литтлтон, плантатор из Барбадоса, хладнокровно подсчитывал, что на каждые 100 рабов нужно закупать 6 новых ежегодно, чтобы восполнить потери от смертности. Плантаторы разрабатывали «научные» методы контроля: от способа копания ям для тростника до «рационализированной науки человеческих лишений», рассчитывая, насколько сильно можно морить рабов голодом, не теряя при этом прибыль.
Плантаторы создавали оправдания для этой системы:
1. Расистская дегуманизация: Ричард Лайгон утверждал, что африканцам нужно меньше еды и отдыха, и они якобы счастливы, если их не «портят» англичане.
2. Обвинения в иррациональности: протесты рабов называли признаком «дурного нрава» или безумия, а не естественной реакцией на гнет.
3. Экономическая необходимость: плантаторы заявляли, что не могут позволить себе свободный труд, выдавая систему извлечения прибыли за неизбежную реальность.
В конце XVII века Джон Локк разработал психологический фундамент для этой системы. В своем «Опыте о человеческом разумении» он заявил, что добро и зло — это просто удовольствие и боль. Он разложил сложные эмоции на компоненты боли и удовольствия, полагая, что правила морали могут быть столь же точными, как геометрические доказательства. Локк считал человеческий эгоизм неизбежным и полагал, что только «беспокойство» (uneasiness) может заставить человека действовать. Он цитировал апостола Павла («лучше вступить в брак, чем разжигаться»), утверждая, что «небольшое ощущаемое жжение» толкает нас сильнее, чем перспектива великих удовольствий.
Это означало, что к человеку нужно подходить как к автомату: найти рычаг «беспокойства» и повернуть его. В 1697 году Локк предложил реформу Законов о бедных, которая оправдывала государственное принуждение. Он считал причиной бедности не нехватку рабочих мест, а «расслабление дисциплины и развращение нравов». Локк предложил отправлять нищих на тяжелые работы, клеймить фальшивомонетчиков и создавать «рабочие школы», где дети бедняков с трех лет должны были приучаться к труду, иначе они не получали бы еды. Хотя этот план не был полностью реализован, он стал чертежом для будущего контроля над бедными: если люди — автоматы, то насилие необходимо для их же блага.
Глава 2. «Чтобы любить человечество, необходимо снизить свои ожидания»: контроль над трудом и психологический эгоизм, 1690–1783
В 1690-х годах братья Элерс прибыли в Стаффордшир с секретом производства красной керамики. Чтобы сохранить технологию в тайне, они внедрили систему слежки за трудом: разделили процессы (чтобы никто не знал весь цикл), нанимали рабочих с ментальными нарушениями (считая, что они не смогут выдать секрет), запирали их в мастерских и использовали переговорные трубы для предупреждения о визитерах. Это шло вразрез с традициями местных гончаров, которые работали в небольших группах, не разделяя труд, и обладали автономией. Легенда об Астбери, который притворился «идиотом», чтобы выкрасть секрет братьев Элерс, отражает ценности того времени: сообщество отвергало монополизацию знаний.
В 1713 году Бернард Мандевиль в своей «Басне о пчелах» выдвинул тезис: эгоизм — это хорошо. Он описывал общество как улей, где каждый обманывает, но именно это создает процветание. Если в улье наступает честность, экономика рушится, так как исчезают «лишние» профессии. Мандевиль утверждал, что пороки выгодны, когда их ограничивает правосудие. Он выступал против школ для бедных, считая, что образование сделает их недовольными своим положением. Для Мандевиля бедность была удобным инструментом, гарантирующим наличие людей для «грязной и тяжелой работы». Его взгляды стали ранней формой политики laissez-faire («позвольте делать»), где закон используется для оптимизации человеческого эгоизма.
Французский философ Клод Адриан Гельвеций, несмотря на свой эгалитаризм и оппозицию рабству, разделял пессимизм Локка. Он считал, что люди эгоистичны и не осознают этого. В своем труде «Об уме» Гельвеций утверждал: «чтобы любить человечество, от него нужно мало ожидать». Это означало необходимость принуждения людей к добродетели через законы. Законодатель становился своего рода менеджером фабрики, создающим систему стимулов для управления поведением.
Плантатор Сэмюэл Мартин из Антигуа воплотил эти идеи в своем «Эссе о плантаторском хозяйстве». Он описывал плантацию как «хорошо сконструированную машину», где все части должны работать синхронно для извлечения прибыли. Мартин советовал плантаторам заботиться о здоровье рабов (разнообразная диета, разделение труда по тяжести), но не из гуманности, а ради повышения продуктивности. Он утверждал, что Бог устроил мир так, что экономический интерес рабовладельца совпадает с его этическим долгом.
В Южной Каролине Генри Лоуренс руководил крупнейшим бизнесом по торговле рабами. В его мире люди превращались в числа в бухгалтерских книгах. Когда реальность прорывалась сквозь эти расчеты — например, когда купленный за 150 фунтов раб оказывался нетрудоспособным, — это воспринималось не как акт насилия, а как досадная ошибка в бухгалтерии, «порченый товар».
Центральной фигурой трансформации ремесла в индустрию стал Джозайя Веджвуд. Из-за болезни колена он не мог работать за гончарным кругом и сосредоточился на дизайне, химии и бизнесе. Под влиянием химика и философа Джозефа Пристли, который верил в «науку господства», Веджвуд построил мегафабрику «Этрурия». Его целью было «сделать из людей такие машины, которые не могут ошибаться».
1. Надзор: он нанял «клерка мануфактуры» для строгого контроля за рабочими и чистотой.
2. Дисциплину времени: он ввел жесткое расписание и систему учета пропущенных часов, разрушая традицию гибких рабочих дней и общинных праздников.
3. Специализацию: он обучал рабочих выполнять только одну операцию, что делало их уязвимыми перед рынком и лишало автономии.
4. Тиранию: Веджвуд лично разбивал неудачные изделия, внушая рабочим страх.
Веджвуд понимал цену этой системы. В 1768 году он писал другу, что хочет освободиться от «рабских цепей» страха перед конкурентами и мечтал о будущем, где знания будут открытыми (аналог open-source). Он чувствовал, что ради бизнеса ему приходится подавлять в себе добродетель. Однако «меркантильное» видение победило. Капитализм создавал зависимость от рынка, которая сковывала руки и самим элитам: для Веджвуда прекращение эксплуатации означало стать менее богатым, а для его рабочих — смерть от голода. В 1780-х годах эти практики и теории окончательно сошлись в проекте Сэмюэла Бентама — Паноптикуме.
Глава 3. «Два верховных властелина: боль и удовольствие»: механизированный труд и Паноптикум, 1760–1810
В этой главе автор обращается к фигурам братьев Сэмюэла и Иеремии Бентамов, чей вклад в «науку контроля» стал определяющим. Сэмюэл Бентам, с детства склонный к механике, прошел обучение кораблестроению в Королевских верфях Англии. В то время верфи были местом столкновения древних прав ремесленников и новых методов управления: рабочие обладали значительной автономией, практиковали взаимовыручку и часто устраивали забастовки против попыток привязать оплату к производительности. Сэмюэл, будучи выходцем из буржуазии, презирал «традиционные правила» рабочих и стремился заменить их точными математическими расчетами.
Его брат Иеремия Бентам, разочаровавшись в английской правовой системе, разрабатывал «научную мораль». Он отвергал концепцию «естественных прав», называя их «софистикой», и считал, что все законы должны основываться на рациональном расчете затрат и выгод. Именно Бентамы довели до абсолюта идею психологического эгоизма Локка: Иеремия утверждал, что природа поставила человечество под власть двух властелинов — боли и удовольствия.
В 1780-х годах братья отправились в Россию, надеясь, что авторитаризм Екатерины II станет кратчайшим путем к реализации их идей без помех со стороны профсоюзов и бюрократии. Там Сэмюэл разработал серию машин для контроля над трудом. Одной из них была машина для забивки свай, напоминавшая современный тренажер-лестницу: она использовала вес рабочих, чтобы заставлять их двигаться непрерывно, предотвращая «саботаж» в виде отдыха.
Вершиной их совместной работы стал Паноптикум — проект кругового здания с центральной башней наблюдения. Хотя Паноптикум чаще вспоминают как тюрьму, Иеремия Бентам создавал его прежде всего как рабочее пространство (фабрику, школу или работный дом) для «извлечения труда». Главный принцип Паноптикума заключался в том, что рабочий должен чувствовать себя под наблюдением постоянно, даже если в башне никого нет. Иеремия верил, что через систему стимулов (награды за работу и лишение еды за отказ) можно создать идеального, предсказуемого работника. По сути, Паноптикум был спроектирован так, чтобы «убить душу», сделав тело послушным инструментом прибыли.
Вернувшись в Англию, Сэмюэл применил эти идеи на Королевских верфях. Он внедрял станки, чтобы «умение и добрая воля» рабочих стали ненужными, и заменял традиционную оплату «сдельщиной», подавляя сопротивление рабочих через массовые увольнения и террор. Эти методы превращали рабочих в придатки машин, лишая их автономии и безопасности.
Глава 4. «Они сами будут вынуждены работать на вас»: Политическая экономия в Америке до Гражданской войны, 1800–1865
В США идеи контроля воплотились в проектах «Бостонских соратников», таких как Натан Эпплтон и Фрэнсис Кэбот Лоуэлл. Они построили систему текстильных фабрик в Уолтеме и Лоуэлле, объединив все циклы производства под одной крышей и внедрив механические ткацкие станки, секреты которых Лоуэлл тайно вывез из Англии.
Для управления рабочими (в основном молодыми женщинами из фермерских семей) использовался «корпоративный патернализм». Компания строила общежития, заставляла рабочих посещать церковь и воздерживаться от алкоголя, аргументируя это заботой о морали. На самом деле это была система тотального контроля: рабочие превращались в «обслуживающий персонал машин», а менеджеры (агенты компании) вели себя как самодержцы в своих «райских» садах.
Натан Эпплтон оправдывал эту эксплуатацию через философию эгоизма. Он утверждал, что «единственная благонамеренная система — это эгоистичная система», и верил, что личный интерес каждого в итоге ведет к общему благу через «симпатию», которую можно рассчитать математически. Однако эта «симпатия» никогда не учитывала мнение самих рабочих.
Важную роль в идеологическом обосновании этой системы сыграл Томас Купер. Начав как либерал и противник рабства, в Америке он стал ярым защитником южных плантаторов. Купер превратил политическую экономию в «науку необходимости»: он утверждал, что законы рынка так же неизменны, как законы физики, и правительство не должно вмешиваться в них (принцип laissez-faire). Цинизм Купера дошел до того, что он математически доказывал «выгодность» рабства перед свободным трудом, игнорируя насилие как фактор учета.
Когда в 1830-х годах условия труда в Лоуэлле ухудшились, рабочие начали борьбу за десятичасовой рабочий день. Ответ властей был классическим примером влияния «науки контроля»: специальный комитет Массачусетса признал наличие проблем, но заявил, что «средство не в наших руках», сославшись на «естественные» законы рынка. В этот период также оформилась современная корпорация — «искусственная личность», которая по закону обязана действовать только в своих материальных интересах, став идеальным воплощением теорий Бентама.
Автор подчеркивает, что после отмены рабства в США на смену физическому кнуту пришло «экономическое принуждение»: рынки стали угрожать рабочим голодом так же эффективно, как надсмотрщики угрожали плетью.
Глава 5. «Весь мир кажется презренным»: Конкурентная эволюция и японская индустриализация, 1854–1914
В середине XIX века «наука контроля» вышла на глобальный уровень. Ключевой фигурой здесь стал философ Герберт Спенсер, который довел идеи аморальности рынка до предела. Спенсер ввел термин «выживание наиболее приспособленных» и утверждал, что любое сострадание к «неудачникам» (бедным, больным, слабым рабочим) вредно, так как мешает естественному процессу эволюции. Он заявлял, что «альтернативы нет»: человечество должно подчиниться суровой дисциплине рынка, чтобы прогрессировать.
Япония, насильственно открытая для торговли американским флотом в 1850-х годах, стала уникальной лабораторией для этих идей. Японские элиты эпохи Мэйдзи изучали западную мысль, чтобы понять секрет могущества Европы. Их поразил контраст между богатством Британии и ужасающей нищетой ее рабочих классов. Автократ Окубо Тосимити после поездки в Лондон писал, что после увиденного «весь мир кажется презренным».
Тем не менее, японское правительство взяло на себя роль главного менеджера индустриализации. Внедрение капитализма в Японии было форсированным: то, что в Европе занимало века, здесь произошло за десятилетия. Чтобы превратить крестьян в дисциплинированных рабочих, элиты использовали сочетание государственного принуждения и рыночной жестокости.
На японских фабриках (особенно в текстильной промышленности) внедрили систему общежитий, фактически превратив заводы в тюрьмы. Рабочих разделяли на классы по производительности, заставляя их конкурировать друг с другом, а надсмотрщиков поощряли за жесткость. Детей продавали на фабрики с 12 лет; они работали по 14 часов в сутки, а их письма домой перехватывались.
Спенсеризм нашел живой отклик у японских консерваторов. Если японские либералы видели в Спенсере философа свободы, то консерваторы (такие как Арига Нагао) восприняли его как ученого контроля. Они использовали его идеи об эволюции, чтобы оправдать империализм и репрессии против рабочих движений. Когда в 1889 году рабочие в Осаке устроили забастовку, требуя повышения зарплат, чтобы не голодать, правительство применило полицию, защищая «свободный рынок» через государственное насилие.
История японской индустриализации опровергла миф о том, что свободный рынок работает сам по себе. На самом деле успех Японии обеспечили государственные субсидии, техническая помощь и прямое строительство инфраструктуры (железных дорог, телеграфа). Спенсеровская догма была лишь удобным оправданием для эксплуатации, а не рецептом эффективности. К 1910-м годам японские рабочие начали осознавать свою силу, создавая профсоюзы и распевая песни о том, что именно они — единственный источник богатства страны.
Глава 6. «В прошлом на первом месте был человек; в будущем на первом месте должна быть система»: Научный менеджмент и «свободное предпринимательство», 1880–1945
В конце XIX века фигурой, определившей облик труда, стал Фредерик Уинслоу Тейлор. Начав карьеру в сталелитейной компании Midvale, Тейлор, выходец из состоятельной семьи, столкнулся с коллективным сопротивлением рабочих, которые сами определяли темп труда (так называемое «улынивание» или skulking). Тейлор объявил рабочим «войну», используя увольнения, штрафы и личное обучение новичков, чтобы сломить их солидарность.
Его главной инновацией стало «изучение времени» (time studies) — хронометраж каждой операции с целью её оптимизации. Самым известным примером стал эксперимент по погрузке чугуна в компании Bethlehem Steel. Тейлор создал мифического персонажа «Шмидта» (реальный рабочий Генри Нолл), которого он описывал как человека «типа вола», столь глупого, что он якобы нуждался в ежеминутных указаниях менеджера. Суть тейлоризма заключалась в централизации всех решений: рабочий превращался в придаток машины, обязанный «делать именно то, что ему говорят, с утра до ночи».
Тейлор утверждал, что его система создает «гармонию», устраняя причины для забастовок. Однако в 1914 году на слушаниях Комиссии по промышленным отношениям стало ясно, что тейлоризм — это автократия, где у рабочего нет голоса. Тейлор защищался, заявляя, что его «свод законов» — это объективная истина, подобная гравитации, а не воля босса.
Следующий этап развития контроля связан с Альфредом Слоуном из General Motors. Слоун внедрил децентрализованную структуру управления, ориентированную на «возврат на инвестиции» (ROI). Он превратил администрирование в процесс исполнения «воли рынка», что позволяло оправдывать любые жестокие решения (например, игнорирование смертей рабочих от свинцовых присадок в бензине).
В 1930-х годах, столкнувшись с Новым курсом Рузвельта и массовыми забастовками в Флинте, Слоун начал масштабную пропагандистскую кампанию. Его фонд (Sloan Foundation) финансировал радиопередачи и фильмы, внушавшие обществу идеи «свободного предпринимательства» и аморальности государственного вмешательства.
В этот же период оформились основные школы правой экономики:
1. Австрийская школа (Мизес, Хайек): отвергала эмпирику, утверждая, что рынок — это «априорная истина», а планирование неизбежно ведет к тирании («Дорога к рабству»).
2. Чикагская школа (Фридман): разработала теорию цен, согласно которой цены — это единственно верные сигналы, координирующие общество без участия «бюрократов».
Эти идеи, финансируемые крупным капиталом через такие организации, как Фонд Волкера, стали фундаментом будущего неолиберального порядка.
Глава 7. «Фантастическая сказочная страна»: Дисциплина на фабрике и послевоенные правые, 1946–67
После Второй мировой войны в США развернулась «война за цены». Рабочие требовали повышения зарплат, указывая на огромные прибыли корпораций, таких как General Electric (GE). Профсоюз электротехников (UE) в фильме «Крайний срок для действий» (Deadline for Action) прямо обвинил крупный бизнес в создании новой «колониальной империи».
Ответом капитала стал «булваризм» — стратегия Лемюэля Булвара из GE. Булвар подошел к управлению кадрами как к маркетингу. Он выпустил «Руководство для супервайзеров», где каждая жалоба рабочего трактовалась как экономическое заблуждение. Булвар внушал рабочим, что они прежде всего — потребители, которым выгодно снижение издержек (даже через интенсификацию их собственного труда), а коллективные действия — это «почти измена».
Булваризм основывался на двух идеях:
- Теория цен: рынок сам распределяет блага, и вмешательство профсоюзов лишь вредит «клиенту».
- Монетаризм: Милтон Фридман утверждал, что инфляция — это всегда вина правительства, печатающего деньги, а не аппетитов корпораций.
Центральным мифом этого периода стала эссе Леонарда Рида «Я, Карандаш», доказывавшее, что сложнейшая координация труда происходит «невидимой рукой» рынка, без чьего-либо сознательного замысла.
Для продвижения этих идей GE наняла актера Рональда Рейгана. В ходе поездок по заводам Рейган, изначально сторонник Рузвельта, «обратился» в веру Булвара, заучив его пропагандистские тезисы и превратив их в свою знаменитую речь («The Speech»), ставшую манифестом американского консерватизма. Капиталисты создали коалицию «бережливых налогоплательщиков», заставив средний класс идентифицировать себя с владельцами капитала, а не с другими рабочими.
Глава 8. «Взаимозависимый мир, который мы пытались построить»: Транснациональные корпорации, макроэкономика и дорога к Рейгану, 1967–80
В 1960-х и 70-х «наука контроля» вышла за пределы национальных границ. Экономист Ф. Тейлор Острандер, работая на добывающую корпорацию AMAX в Замбии, описывал «контрольные комнаты» на шахтах, где за каждым африканским рабочим следили с помощью пронумерованных табличек.
Когда Замбия обрела независимость под руководством Кеннета Каунды, правительство быстро перешло от риторики освобождения к методам менеджмента. Оно объявило, что «интересы горнодобывающей промышленности — это интересы всей нации», и запретило забастовки, чтобы не терять конкурентоспособность на мировом рынке. Национализация шахт привела к тому, что государство само стало вести себя как бизнес, подавляя нужды рабочих ради прибыли.
В 1971 году президент Никсон отменил привязку доллара к золоту, что открыло путь к неограниченному выпуску фиатных денег. Это напугало капиталистов: они боялись, что демократия может использовать этот ресурс для социальных нужд (планирования, полной занятости).
На конференциях в Версале (1972) и Брюсселе элиты США и Европы (такие как Иан Макгрегор и Дэвид Рокфеллер) выработали новую стратегию: транснациональная корпорация (ТНК) должна стать выше государства. Были внедрены «плавающие» валютные курсы, которые, по замыслу Фридмана и Джорджа Шульца, должны были «дисциплинировать» нации через рыночное давление.
В 1978 году Джимми Картер попытался провести скоординированное международное расширение экономики, но рынки «наказали» доллар, и Картер капитулировал, выбрав политику сокращения бюджета и борьбы с инфляцией за счет благосостояния граждан.
На выборах 1980 года Рейган окончательно закрепил этот порядок. Он представил инфляцию не как сложную проблему, а как «грех» правительства, призвав «бережливых американцев» (таких как 10-летняя Андреа Баден, мечтавшая о роликовых коньках) поддержать снижение налогов для богатых и подавление профсоюзов. Результатом стал новый экономический уклад: рост стоимости активов (акций и недвижимости) при полной стагнации зарплат рабочих.
Глава 9. «Экономика представляет реальный мир»: Популярная экономика, 1981–2008
В конце XX века лозунг «как мир работает на самом деле» стал главной мантрой «науки контроля», оправдывающей отказ от морали в пользу «объективных» рыночных законов. Алан Гринспен, возглавлявший Федеральную резервную систему США, утверждал, что у человечества «нет разумного выбора, кроме как позволить рынкам работать», представляя рыночные неудачи как редкие исключения.
Центральной фигурой этого периода стал Чарльз Кох. Его воспитание в семье жесткого бизнесмена сформировало убеждение, что мир — это место эгоистичной конкуренции. Под влиянием идей Ф. А. Харпера и австрийской школы экономики Кох разработал систему «Менеджмента на основе рынка» (MBM). Он верил, что правила человеческого действия фрактальны: законы, описывающие индивида, применимы к корпорациям и правительствам. На практике MBM превратилась в систему, где работники тратили время на заполнение бесконечных графиков («графики для Чарльза»), а любые социальные обязательства компании игнорировались ради прибыли.
В это же время в правовой сфере произошел переворот. Генри Манн при поддержке богатых доноров создал движение «Право и экономика». Через «летние лагеря» для судей, где их обучали рыночному фундаментализму, корпорации фактически переписали судебную логику: исследования показали, что прошедшие обучение судьи на 15% чаще голосовали против экологических и трудовых ведомств и выносили более суровые приговоры.
В корпоративном мире воцарился Джек Уэлч («Нейтронный Джек») из General Electric. Он превратил GE из производственного гиганта в финансовую империю, сократив более 100 000 рабочих мест. Уэлч внедрил систему «дифференциации» (rank and yank): ежегодно 10% «наименее эффективных» сотрудников (категория С) должны были увольняться. Эта культура жестокой конкуренции и «страсти» выдавалась за «жесткую науку» управления.
К 2000-м годам неолиберализм стал двухпартийным консенсусом. Билл Клинтон сравнивал избирателей с акционерами и продвигал дерегулирование. Гринспен внедрил практику «путов Гринспена» — готовность ФРС спасать инвесторов от их собственных рискованных ставок (как в случае с фондом LTCM), что привело к раздуванию пузырей при стагнации зарплат рабочих.
Популярная культура подкрепляла эти идеи. Учебник Грегори Мэнкью учил студентов, что жизнь — это череда рыночных компромиссов (например, что ремни безопасности вредны, так как побуждают водителей ездить опаснее), а бестселлер «Фрикономика» Стивена Левитта представлял мир как место, где все обманывают и преследуют лишь выгоду. Крах 2008 года и последующее движение Tea Party (Чайная партия) стали реакцией владельцев активов, боявшихся, что государство поможет «неудачникам» за их счет, защищая свои привилегии через риторику «свободы».
Глава 10. «Нет пространства, чтобы быть человеком»: Мечты о выходе, 2009–24
Современные миллиардеры, такие как Джефф Безос, Илон Маск и Питер Тиль, одержимы идеей «выхода» (exit) — бегства от общественных обязательств, демократии и даже самой Земли.
Джефф Безос воссоздал Паноптикум Бентама в складах Amazon. С помощью алгоритмов и сканеров компания отслеживает каждую минуту рабочего времени, превращая людей в «держателей мест для машин, которые еще не изобретены». Система Amazon лишает рабочих пространства для человеческого общения, наказывая за разговоры и заставляя экономить время даже на походах в туалет. При этом программа «Выбор карьеры» (Career Choice) используется для перекладывания вины на самих рабочих: если ты слишком устал, чтобы учиться после 14-часовой смены, это твоя неудача.
Питер Тиль открыто заявил, что «свобода и демократия несовместимы», поскольку женщины и бедняки голосуют за «неправильную» политику. Он и его единомышленники искали «выход» через:
1. Киберпространство: криптовалюты как попытку покончить с денежным суверенитетом государств.
2. Систейдинг: создание плавучих городов в океане вне юрисдикций.
3. Космос: колонизацию Марса для спасения «избранных» от апокалипсиса.
Движение Эффективного альтруизма (EA), возглавляемое Уильямом Макаскиллом, применило утилитарную математику к благотворительности. Это привело к появлению «долгосрочников» (longtermists), которые считают спасение триллионов будущих цифровых душ важнее помощи живым людям. Кульминацией этого стал крах биржи FTX Сэма Бэнкмана-Фрида, который использовал идеологию EA для оправдания масштабного мошенничества.
В сфере ИИ возникло движение «эффективного акселерационизма» (e/acc), святыми которого стали Адам Смит, Хайек и персонаж «Бифф Джезос». Марк Андриссен в своем «Манифесте техно-оптимиста» проповедует моральный нигилизм, утверждая, что «любовь не масштабируется», а только рынок и сила имеют значение. Эти элиты все чаще делают ставку на авторитаризм и таких политиков, как Дональд Трамп, чтобы защитить свои интересы от «деселов» (тех, кто хочет замедлить прогресс ради безопасности).
Однако проекты «выхода» терпят крах: крипто-лайнер MS Satoshi не смог отплыть из-за проблем со страховкой и утилизацией собачьих отходов, доказав, что миллиардеры не могут сбежать от общества.
Заключение: Альтернатива существует
Генри Сноу заключает, что «наука контроля» — это не описание человеческой природы, а идеология, созданная для оправдания эксплуатации. Психологический эгоизм — это «последняя насмешливая защита каждого угнетателя: на моем месте ты сделал бы то же самое».
- Мы социальные существа: Любовь, солидарность и забота о других — такая же реальность, как и эгоизм, и именно они «масштабировались» через создание профсоюзов, победу над фашизмом и установление социальных гарантий.
- Рынок — это не свобода: Это автоматизированное угнетение, где право голоса пропорционально богатству.
- Контроль должен принадлежать многим: Решения о том, сколько мы работаем, где живем и сколько углерода выбрасываем, должны приниматься демократически, а не через конкуренцию банковских счетов.
«Наука контроля» фейковая и ошибочная. Мир был создан коллективными усилиями, и он может быть изменен ими. Экономика — это не поезд на линейных рельсах истории, а корабль в туманном море; мы можем взять штурвал в свои руки. Автор призывает отказаться от «инструментальной необходимости» в пользу «сознательной надежды» и построить мир, основанный на любви и равенстве.
Summarizator — это Telegram-канал, где мы собираем саммари самых актуальных и захватывающих книг об ИИ, технологиях, саморазвитии и культовой фантастике. Мы экономим ваше время, помогая быстро погружаться в новые идеи и находить инсайты, которые могут изменить ваш взгляд на мир. 📢 Присоединяйтесь: https://t.me/summarizator