Киберэгоисты: Критический экскурс в ужасающе либертарианскую культуру высоких технологий (Cyberselfish) - Полина Борсук

Пролог: Голос Кассандры и диагноз эпохи

В конце 1990-х годов Кремниевая долина купалась в лучах безоговорочного обожания. Журнальные обложки славили двадцатипятилетних миллионеров, венчурные капиталисты примеряли на себя тоги пророков новой эры, а публике внушали, что интернет и компьютеры сами по себе несут освобождение, демократию и конец традиционной бюрократии. На этом фоне появление книги Полины Борсук «Cyberselfish» прозвучало как выстрел в тишине или, точнее, как появление непрошеного скептика на грандиозной вечеринке по случаю скорого наступления золотого века.

Как отмечает в предисловии к переизданию журналист Гил Дюран, Борсук написала книгу-пророчество, предупреждение которой мир высокомерно проигнорировал. Она разглядела эмбрионы сегодняшней катастрофы — союз ультраправого популизма с технологическими олигархами, демонтаж государственных институтов руками подрядчиков, сколотивших состояния на этих же самых институтах, и открытую ненависть к эмпатии. Истеблишмент кремниевой журналистики не простил Борсук этой беспощадной зоркости: книга провалилась в продажах на фоне краха доткомов, двери редакций перед ней захлопнулись, а сама автор на четверть века оказалась вытеснена на обочину профессионального признания. Но время доказало её абсолютную правоту.

Сама Полина Борсук никогда не была случайным зевакой в мире высоких технологий. Выросшая в Пасадине 1960-х годов в семье традиционных сторонников «Нового курса» Рузвельта, она с детства впитывала дух инженеров Калтеха и Лаборатории реактивного движения (JPL). То было старшее поколение ученых, создавших космическую программу США: людей технически одаренных, но прекрасно осознававших свой фундаментальный долг перед обществом, налогоплательщиками и государством, профинансировавшим их исследования и инфраструктуру. Сама Борсук в 14 лет пережила страшную трагедию — одноклассник выстрелил ей в голову из «Кольта» 45-го калибра; выжив чудом, потеряв часть челюсти и черепа и оставшись с неизгладимой травмой мозга, она превратилась, по собственным словам, в «призрака». Человек, заново собравший свою жизнь из обломков, не испытывал ни малейшего благоговения перед самовлюбленными мужчинами, облеченными властью и деньгами.

Попав в начале 1980-х в мир компьютерной индустрии Северной Калифорнии, Борсук с изумлением обнаружила, что новое поколение технарей разительно отличается от инженеров её детства. За внешним сходством скрывалось пугающее перерождение: неистовое презрение к государству и общественному договору, замешанное на наивном поклонении Айн Рэнд, мальчишеском бунте и слепой вере в то, что богатство является неоспоримым доказательством личного превосходства.

Введение: «Странники в ночи» и классификация технолибертарианства

Борсук начинает исследование не с сухих социологических графиков, а с характерной жанровой сценки: брачного объявления в альтернативном еженедельнике Санта-Крус. В нем успешный и привлекательный хай-тек предприниматель открыто искал себе спутницу жизни, обозначая ключевой критерий отбора: «Поклонник Айн Рэнд ищет ориентированную на либертарианство женщину для прекрасных бесед и романтики». Для непосвященных это выглядело курьезом, но для Борсук, много лет писавшей для технической прессы и первых сетевых изданий вроде [suspicious link removed], объявление стало точным симптомом. Либертарианство в Кремниевой долине — это не просто членство в официальной политической партии Гарри Брауна; это базовое, бессознательное мировоззрение, культурный маркер принадлежности к гик-сословию.

Борсук сравнивает технолибертарианство с чумой, выделяя две её основные формы:

1. Политическое технолибертарианство (бубонная форма) — менее заразительная, но навязчивая антирегуляторная позиция в духе «то правительство лучше, которое меньше управляет». В отличие от классического лоббизма традиционных корпораций, любящих ненавидеть государство ровно до тех пор, пока им не понадобится финансовая помощь, технологическое либертарианство опирается на удобное и искреннее забвение ценности общественных институтов.

2. Философское технолибертарианство (легочная форма) — смертоносный штамм, проникающий в самый воздух Долины. Борсук ставит ему жесткий диагноз: это пугающий, психологически хрупкий доличностный аутизм. Это глубокий дефицит человеческой связи, неспособность соотнести автономию личности с необходимостью жить среди людей, рождающая непреодолимую тягу к машинам. Компьютеры понятны, подчиняются двоичным алгоритмам, правилам и коду; люди же хаотичны, противоречивы, эмоциональны и уязвимы. Столкнувшись с собственной социальной неловкостью, гики не пытаются учиться понимать других — они превращают свой личностный изъян в полноценную политическую доктрину.

Внутри этого культурного архипелага Борсук выделяет несколько ключевых племен:

Рейверы (Ravers) — технологические неохиппи, чье либертарианство носит скорее гедонистический характер. Их лозунг — «уберите ваши законы от моего тела, да здравствуют вещества, секс и цифровая нирвана». Архетипом этого направления стал Джон Перри Барлоу — бывший поэт Grateful Dead, сооснователь Фонда электронных рубежей (EFF) и автор пафосной «Декларации независимости киберпространства», провозгласившей правительства индустриального мира «усталыми гигантами из плоти и стали», не имеющими власти над царством чистого Разума.
Гилдерианцы (Gilders) — последователи Джорджа Гилдера, культурные консерваторы и технологические фундаменталисты. Они находят религиозный экстаз в кремниевом микрочипе, обожествляют предпринимателя-одиночку и утверждают, что рынок есть высшее проявление божественного порядка.
Като-либертарианцы — прагматичные руководители компаний и венчурные инвесторы, близкие к Вашингтонскому Институту Катона; для них государство годится лишь на то, чтобы решать вопросы национальных границ и обороны, а во всем остальном обязано просто исчезнуть с дороги.
Анархо-капиталисты и шифропанки — радикальное крыло, убежденное, что анонимные цифровые деньги уничтожат национальные государства как устаревший конструкт, приблизив «войну всех против всех» и торжество абсолютного индивидуализма.

Главный парадокс этой идеологии заключается в чудовищной исторической слепоте. Без государственных субсидий, военных контрактов Пентагона и финансирования фундаментальной науки не существовало бы ни Кремниевой долины, ни полупроводниковой индустрии, ни самого интернета. Однако обитатели холмов Вудсайда, управляющие своими монструозными джипами, предпочитают искренне считать себя героями-одиночками, всего добившимися вопреки «глупому Вашингтону».

Глава 1. Биономика в повседневной жизни: Социал-дарвинизм в обертке тропического леса

Историю о том, как дикий капитализм обзавелся псевдонаучным биологическим языком, Борсук начинает с личного воспоминания. Летом 1993 года она обедает в престижном ресторанном комплексе Embarcadero Center с Дэном Линчем — ветераном Arpanet, сооснователем компании Cybercash и одним из патриархов коммерциализации Сети. Линч, мультимиллионер, выглядящий как скромный управляющий лесопилкой, взахлеб пересказывает ей новую книгу Майкла Ротшильда «Биономика: Экономика как экосистема».

Что такое биономика? Это попытка заменить классическую ньютоновскую метафору экономики (как сложного часового механизма, поддающегося регулировке ставками и налогами) биологической метафорой. Базовый тезис биономики, разошедшийся по бамперам калифорнийских авто, гласил: «Экономика — это тропический лес».

В этой парадигме организации и корпорации приравниваются к биологическим видам.
Технологические инновации объявляются генетическими мутациями.
Рыночная конкуренция становится естественным отбором.
А любое государственное регулирование объявляется противоестественным вмешательством в экологический баланс.

Идея пришлась венчурным инвесторам и технократам как нельзя кстати. Артур Паттерсон из фонда Accel Partners дарил книгу Ротшильда коллегам на Рождество, Дэн Линч профинансировал создание Института биономики (TBI), а спикер Палаты представителей Ньют Гингрич и журналы Forbes и Fortune расточали ей восторженные похвалы.

Параллельно исполнительный редактор журнала Wired Кевин Келли развивал ту же линию в своей книге «Вне контроля: Новая биология машин, социальных систем и экономического мира» и манифесте «Новые правила для новой экономики». Келли с религиозным трепетом писал о «роевом интеллекте» (hive mind), поведении стай пчел и муравьиных колоний, призывая проектировать человеческое общество по законам самоорганизующихся систем без надзора.

Борсук, с её бэкграундом в психолингвистике и естественнонаучной среде, методично взламывает эту интеллектуальную конструкцию, обнажая её ядовитую начинку:

1. Биологическая несостоятельность аналогии. Экосистемы вовсе не находятся в состоянии непрерывного свирепого переворота; многие из них тысячелетиями пребывают в динамическом равновесии, пока не грянет внешняя катастрофа. Кроме того, если корпорация — это аналог тапира или муравья, то кто в этой схеме отдельный человек? Митохондрия? Вдобавок, человеческие сообщества принципиально отличаются от насекомых: люди испытывают боль, обладают сложной моралью, памятью и противоречивыми ценностями, тогда как муравьи не страдают от экзистенциального ужаса и не пишут стихов.

2. Циничная маскировка социального неравенства. Биономика — идеальная этическая отмычка для сытых и сверхуспешных. Если рынок тождественен эволюции, значит, те, кто преуспел (белые обеспеченные мужчины с развитыми математическими навыками и готовностью пахать по 80 часов в неделю), биологически «более приспособлены». А те, кто выдавлен на обочину, — просто тупиковая ветвь эволюции. Борсук горько вспоминает своего приятеля — гениального программиста, живущего в спартанской простоте, но знающего, что в любой момент он может обналичить опционы и купить вертолетную площадку, — и сына своей садовницы, мексиканского иммигранта. Парень с колоссальным трудом окончил университет по специальности Computer Science, но не смог пробиться в технологические гиганты, рекрутирующие выпускников исключительно из элитных Стенфорда или Карнеги-Меллона, и вернулся стричь газоны. Для биономики он — неприспособленная особь, чья неудача предопределена «природой».

3. Презрение к культуре и гуманитарным ценностям. В мире цифрового дарвинизма, где популярны футболки с надписью «В эпоху цифрового дарвинизма некоторые из нас — единицы. А ты — ноль», нет места вещам, не поддающимся оптимизации. Художники, поэты, библиотекари или уязвимые люди, нуждающиеся в социальной опеке, объявляются балластом.

4. Конференции как зеркало ресентимента. Посещая ежегодные конференции по биономике, Борсук видит, во что на самом деле вырождается этот кружок. На первой конференции в Сан-Франциско Джордж Гилдер под аплодисменты зала объявляет бездомных людей «экономическими паразитами», цинично занимающими самую дорогую недвижимость на Манхэттене и Юнион-сквер. На второй конференции, за полгода до теракта в Оклахома-Сити, участники уже шепотом рассуждают о неизбежности вооруженного восстания против федералов. Парадокс: богатейшие, привилегированные мужчины, находящиеся на самой вершине пищевой цепочки, упиваются позой преследуемых жертв и непримиримых повстанцев.

5. Предательство принципа фальсифицируемости. Сама биономика оказывается удобной тавтологией. Чтобы воплотить теорию на практике, Институт биономики создает софтверный стартап Maxager. Но если стартап прогорит — докажет ли это ложность биономики? Разумеется, нет: адепты скажут, что просто вмешались неблагоприятные рыночные флуктуации. А если преуспеет за счет связей с венчурными фондами — это объявят триумфом законов природы.

6. Реальность рынка против мифа об эволюции. В технологическом бизнесе выживает не лучший и не самый совершенный продукт, а продукт с более агрессивным маркетингом. Сеть TCP/IP и ранний интернет выросли не из рыночной борьбы за выживание, а из защищенной от коммерческого давления среды государственных грантов. А на потребительском рынке DOS разгромил более передовые CP/M и Amiga вовсе не в силу генетического превосходства кода.

Биономика оказалась всего лишь удобным интеллектуальным опиумом для технологического дворянства — псевдонаучным прикрытием для старого доброго безжалостного эгоизма.

Глава 2. Криптовойны: Шифропанки, цифровые наличные и анархо-капитализм во всей красе

В сентябре 1996 года Полина Борсук отправляется в штаб-квартиру корпорации Apple на конференцию по криптографии. В отличие от сотен занудных отраслевых мероприятий, которые она посещала как технический репортер Data Communications, происходящее в Apple напоминало собрание подпольных революционеров-заговорщиков. Разработчики программ для Macintosh вели себя как партизаны, бурно аплодировали и освистывали врагов, наслаждаясь бесплатными угощениями и сувенирными футболками от транснациональной корпорации. Организатор конференции от Apple сочетал в себе черты мужественного коммандос (опыт военного советника в секретных операциях, владение боевым дробовиком) с трогательной любовью к домашнему кролику, а в служебной переписке иронически цитировал собеседников с пометкой: «Люди в черных вертолетах заставили вас сказать...».

Для большинства собравшихся криптография стала первым и глубоко преображающим опытом радикализации. Ранее эти люди сублимировали агрессию в компьютерных играх, чтении фэнтези о боевых магах или в пейнтболе по выходным, но в 1990-е годы правительство США подарило им настоящую священную войну за личные права.

Анатомия паранойи и государственная глупость

Истоки «криптовойн» уходят в 1977 год, когда Агентство национальной безопасности (АНБ) пригрозило участникам симпозиума по шифрованию с открытым ключом обвинениями в нарушении регламента ITAR (международных правил торговли оружием). Сильные криптографические алгоритмы были приравнены к военным боеприпасам, что породило культовую гик-моду на футболки с напечатанным исходным кодом дешифратора и надписью: «Эта рубашка — боеприпас».

В середине 1990-х годов администрация Клинтона сделала еще более неуклюжий шаг, попытавшись навязать телекоммуникационной индустрии чип Clipper с государственным алгоритмом Skipjack. В чип закладывался принудительный бэкдор для перехвата данных спецслужбами под предлогом защиты от так называемых «Четырех всадников Инфокалипсиса» (терроризм, отмывание денег, наркоторговля и детская порнография). Провал чипа Clipper и попытка федералов криминализовать гражданское шифрование подтвердили худшие подозрения программистов: государство не просто некомпетентно, оно по своей природе является преступным аппаратом слежки.

Мучеником и героем этой войны стал Фил Циммерманн, создавший в 1991 году и бесплатно выложивший на электронные доски объявлений программу PGP (Pretty Good Privacy). Угроза судебного преследования со стороны Минюста превратила Циммерманна в живую легенду Кремниевой долины. Его поступок сравнивали с подписанием «Хартии-77» в советской Чехословакии, а истории о том, как бирманские повстанцы шифровали свои ноутбуки с помощью PGP, чтобы спасти семьи от пыток военной хунты, добавили истории глобального романтизма. Однако классический миф Долины требовал не только героизма, но и финансового триумфа: венчурные инвесторы создали компанию PGP Inc., которую вскоре выкупил софтверный гигант Network Associates, сделав вчерашнего бунтаря миллионером.

Авангард подполья: три лика шифропанков

Радикальным крылом движения стали шифропанки (cypherpunks), чье название сознательно обыгрывало жанр киберпанка Уильяма Гибсона. Если герои Гибсона жили в мрачных технологических антиутопиях, то шифропанки с восторгом приближали этот мир, веря, что абсолютная анонимность и неконтролируемые электронные деньги разрушат национальные государства. Борсук препарирует святую троицу основателей движения:

1. Эрик Хьюз — математик из Беркли и автор «Манифеста шифропанка» (1993). Его кредо — «Шифропанки пишут код. Мы знаем, что для защиты приватности кто-то должен написать софт, и мы его напишем... Наш код свободен для всех и разрозненную сеть невозможно уничтожить».

2. Тим Мэй — бывший физик корпорации Intel, рано сколотивший капитал на опционах и ставший главным теоретиком криптоанархизма. В своем «Манифесте криптоанархиста» Мэй с пугающим энтузиазмом пророчил наступление эры анонимных рынков вымогательства и заказных убийств, утверждая, что государственные границы станут просто «лежачими полицейскими на инфомагистрали». В ожидании краха компьютерных систем (проблемы 2000 года, TEOTWAWKI) Мэй всерьез призывал запасаться генераторами, провизией на полгода и осваивать автоматы Калашникова.

3. Джон Гилмор — один из первых ученых Sun Microsystems и мультимиллионер, ставший главным спонсором Фонда электронных рубежей (EFF) и Института Катона, финансирующий иски против цензуры и секретности.

Психология «Воина с паяльником»: комплекс Питера Пэна и странный секс

Борсук отказывается принимать позу шифропанков за чистую монету. Опираясь на книгу Джеймса Уильяма Гибсона «Мечты воина: Насилие и маскулинность в Америке после Вьетнама», она диагностирует здесь классический архетип Puer Aeternus — вечного мальчика, Питера Пэна, играющего в Люка Скайуокера против Злой Империи.

Либертарианский раж гиков — это психологическая компенсация за подростковые обиды и травмы школьных лет. Неуклюжие зубрилы, когда-то терпевшие насмешки капитанов школьных футбольных команд, обрели пьянящее чувство неограниченной личной власти через монитор компьютера. В этой картине мира государство видится не как сложный институт компромисса, а как «родитель-тиран» (Pig Parent), тупой, авторитарный и заслуживающий лишь бунта.

С этим связана и специфическая социосексуальная жизнь шифропанков. Многие из них остаются патологически одинокими, избегают устойчивых уз или увлекаются полямиорией и контрактным сексом, где ревность табуирована, а моногамия объявлена «эмоциональным терроризмом». Другой распространенный фетиш субкультуры — БДСМ и садомазохизм. По мнению Борсук, привлекательность БДСМ для гика кроется в жестких протоколах: там есть строгие правила, стоп-слова, контракты и роли. Люди, не способные считывать тонкие нюансы человеческих эмоций, находят в БДСМ-практиках удобную замену естественному языку общения, воспринимая переговоры о подчинении как сетевое рукопожатие двух компьютеров.

Мефистофель в Сан-Франциско: конференция CFP

Кульминацией разочарования Борсук становится ежегодная конференция «Компьютеры, свобода и приватность» (CFP). То, что начиналось как искреннее собрание правозащитников в ответ на полицейские рейды, к концу 1990-х превратилось в корпоративную ярмарку тщеславия. Бунтари и хакеры обзавелись собственными стартапами, превратившись в респектабельных «капиталистических инструментов». Бывший глава Citibank Уолтер Ристон заговорил как шифропанк на обложке Wired, а основатель криптостартапа C2Net Самир Парекх украсил обложку Forbes под заголовком: «Этот человек хочет свергнуть правительство».

Наблюдая за участниками CFP, Борсук испытывает то, что называет «межгалактическим холодом». Цитируя Мефистофеля из Марло — «Ад там, где нет Бога», — она видит ад в мире, где человек сведен к сугубо рациональному экономическому агенту, принимающему контрактные решения. Шифропанки упиваются фантазиями в духе «Безумного Макса», смакуя неизбежный распад общества при появлении цифровой валюты. Но они напрочь слепы к реальным проблемам: почему их параноидальная забота об офшорных счетах должна волновать мать-одиночку на пособии, которой нечем кормить ребенка, или человека, умирающего от СПИДа и нуждающегося в субсидированных клиниках? Абсолютная свобода шифропанка оборачивается ледяным безразличием к человеческому страданию.

Глава 3. Wired: Наставление для сомневающихся

Если биономика была богословием, а шифропанки — партизанским отрядом, то журнал Wired стал главным гламурным собором и пропагандистским аппаратом технолибертарианства.

Борсук начинает главу с драматического эпизода: зимой 1995 года в дешевом спортбаре в районе СоМА (Южнее Маркет-стрит) тайно собирается «феминистский заговор Wired». Три сотрудницы редакции и сама Борсук (давний постоянный автор журнала) прячутся под дождем на обшарпанном ковролине, чтобы высказать то, о чем боялись шептаться в стильных офисах издания. Борсук ощущала себя Норой из ибсеновского «Кукольного дома»: журнал дал ей признание, публиковал её прозу об изменах по электронной почте и крупные очерки о лидерах индустрии, но оставаться слепой к его внутренней токсичности она больше не могла. Вскоре из-за критики руководства в сетевом интервью её книгу снимут с публикации в издательском подразделении HardWired, а сама она будет изгнана из журнала.

Рождение неонового монстра

Основанный в 1993 году Луисом Россетто и Джейн Меткалф при финансовой поддержке создателя медиалаборатории MIT Николаса Негропонте, Wired мгновенно переписал законы глянца. Россетто раздавал авторам сборники «Нового журнализма», требуя яростного, субъективного, психоделического гонзо-стиля. Журнал взрывал зрение кислотными цветами, неоновой типографикой и безумным версточным дизайном, доказав, что компьютеры могут быть сексуальными.

Но за ослепительной эстетикой скрывалась железная политическая линия. Wired стал для поколения доткомов тем же, чем был Playboy Хью Хефнера для 1960-х: учебником гедонистического стиля жизни, упакованным в идеологический манифест. Анализируя первый год издания журнала, Борсук наглядно доказывает его тотальную антигосударственную ангажированность:

В дебютном номере выходит статья о том, что государственное школьное образование тормозит будущее, с риторическим вопросом: «Вы бы отдали своего ребенка в советский колхоз?»
В мае 1993 года обложку украшают «криптобунтари» в масках.
Государственная почта объявляется безнадежным трупом.
Глава кабельного гиганта TCI Джон Мэлоун на страницах журнала открыто призывает «застрелить председателя Федеральной комиссии по связи [FCC]».
А авторские колонки пестрят изобретенными редакцией терминами вроде «анархо-эмерджентистские республиканцы».

В журнале действовал фильтр не менее жесткий, чем в советской прессе: любая критика технологий или свободного рынка выжигалась каленым железом. Когда писатель По Бронсон умудрился протащить в номер ироничный очерк о Джордже Гилдере, Борсук поздравила его письмом, сравнив публикацию с чудом выхода повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в журнале «Новый мир» при Хрущеве.

Апостолы цифрового культа: Барлоу и Гилдер

Идеологическое полотно Wired держалось на двух столпах, олицетворявших фундаментальный раскол технолибертарианства:

1. Джон Перри Барлоу (Дионисийский полюс, рейвер) — ковбой из Вайоминга, бывший автор текстов рок-группы Grateful Dead и главный селебрити дигерати. 9 февраля 1996 года на Всемирном экономическом форуме в Давосе Барлоу обнародовал знаменитую «Декларацию независимости киберпространства» в ответ на закон о телекоммуникациях. Обращаясь к правительствам, он провозгласил: «Усталые гиганты из плоти и стали... Убирайтесь вон. Вам не рады среди нас. В мире Разума у вас нет суверенитета». Барлоу проповедовал освобождение человечества от оков материи и грезил наступлением точки Омега.

2. Джордж Гилдер (Аполлонический полюс, пуританин) — ультраконсервативный пророк экономики предложения, нашедший божественное провидение в архитектуре микропроцессора. Гилдер сформулировал собственный «закон дураков» (Morons’ law) как антитезу закону Мура: чем сильнее технологии рвутся вперед, тем тупее и разрушительнее становятся попытки государства их регулировать.

Патриархальный клуб и «телячьи загоны» для кодеров

Самым ядовитым свойством Wired Борсук называет его дремучий сексизм. Мир высоких технологий рисовался журналом как площадка для исключительных альфа-самцов. Женщины полностью стирались из этой картины. Согласно социобиологическим фантазиям Гилдера, место женщины — дома, где она учит детей и заходит в сеть лишь ради полезных советов по домашнему хозяйству, пока мужчины вершат судьбы мира. В первом номере Wired единственной упомянутой женщиной оказалась консервативная антифеминистка Камилла Палья.

Но еще чудовищнее выглядело расхождение глянцевого мифа с трудовой реальностью индустрии. На страницах Wired каждый программист объявлялся смелым первопроходцем и героем саги об опционах. В действительности же большинство айтишников были бесправными «технокули» и «чернорабочими кода», впахивающими по 80 часов в неделю.

Борсук цитирует разоблачительную статью «Обед с каннибалами», опубликованную на сайте [suspicious link removed]: программисты живут в так называемых «телячьих загонах» (veal pens) — офисных кубиклах, где молодых людей держат взаперти, выжимая из них здоровье и личную жизнь ради копеечного опциона, который сгорит при первом же спаде рынка. Мужчин после сорока лет индустрия цинично выбрасывает на улицу из-за жесточайшего эйджизма.

Wired намеренно уводил читателей от материального мира в платоновские эмпиреи идеального софта, потому что именно в материальном мире скрывались грязь, пот, циничная эксплуатация и одиночество людей, принесенных в жертву кремниевым идолам.

Глава 4. «Киберщедрые»: Анатомия кремниевой скупости

В конце 1980-х годов Полина Борсук отправилась на первое свидание с преуспевающим инженером из Пало-Альто. Пока они ехали по Скайлайн-бульвару на его новеньком BMW, Борсук поделилась тяжелым воспоминанием о нью-йоркской жизни времен краха 1987 года: в час пик у здания McGraw-Hill она увидела растерянного чернокожего парня из провинции с картонкой: «Нужны деньги на дорогу домой в Северную Каролину, чтобы поесть». Реакция кавалера — человека, некогда учившегося на стипендию и объездившего полмира, — ошеломила её циничной лаконичностью: «Далековато ехать за продуктами, тебе не кажется?».

Этот эпизод стал для Борсук первым столкновением с полным отсутствием эмпатии и филантропического чувства (philos) в культуре высоких технологий.

Золотая лихорадка на фоне нищеты

К концу 1990-х годов Санта-Клара стала округом с самым высоким доходом на душу населения в США ($42 000 в Сан-Хосе против средних $28 000 по стране). К началу 2000 года Долина ежедневно «штамповала» по 64 новых миллионера, а в списках Forbes значились тринадцать местных миллиардеров с совокупным состоянием свыше $45 млрд. Личное богатство жителей региона с 1991 по 1998 год выросло на $100 млрд.

Однако за фасадом невиданного процветания скрывалась поразительная картина:

Ежегодная планка сборов местного отделения благотворительной организации United Way годами топталась на нищенской отметке в $25 млн.
Доля корпоративной филантропии в прибыли компаний Долины до налогообложения упала с 1,14% в 1993 году до 0,92% в 1997-м (при общенациональной норме свыше 1%).
Опрос фонда Packard Foundation выявил парадокс: треть домохозяйств Долины с доходом более $100 000 жертвовали на благотворительность менее $1 000 в год, а 45% богатейших семей — менее $2 000.
При этом жители с доходом менее $40 000 отдавали на благотворительность 5% и более своих скромных заработков почти в три раза чаще, чем их преуспевающие соседи (21% семей против 8%).

В традиционных корпорациях Восточного побережья (IBM, AT&T или Digital Equipment Corporation, отдававшей в свои лучшие годы до 30% доналоговой прибыли) благотворительность была неотъемлемой частью общественного статуса. В Кремниевой же долине единственным благородным исключением оставались отцы-основатели Билл Хьюлетт и Дэвид Паккард. Новое поколение нуворишей следовало логике генерального директора Sun Microsystems Скотта Макнили, с гордостью заявлявшего: «Меня бесит, когда компания транжирит деньги акционеров только ради того, чтобы её гендиректор красовался в ложе балета... Хотите перераспределять богатство? Идите, заработайте его и раздавайте сами».

Апология эгоизма: «Это новые деньги, детка»

В ответ на обвинения в скупости Долина выстроила целый арсенал оправданий:

1. «Это новые деньги». Якобы вчерашние инженеры из среднего класса еще не привыкли к богатству и боятся его потерять. Борсук парирует: поколение Великой депрессии также выросло в нужде, но жертвовало щедро. В Долине же на благотворительность не решаются не из бедности, а из-за страха «показаться глупыми» перед коллегами — отдать деньги тем, кто не гарантирует измеримой рыночной отдачи.

2. «Мы отдадим всё потом, когда постареем». Опросы показали обратное: лишь 11% богатейших жителей Долины упомянули благотворительные фонды в своих завещаниях. Культура гиков застряла в состоянии вечной подростковой незрелости, где мысли о смерти и наследии табуированы.

3. «У нас много иммигрантов, отсылающих деньги родным в Тайбэй или Бомбей». На деле же новые резиденты без малейших колебаний перенимают культуру калифорнийского консьюмеризма, покупают особняки и дорогие авто, но «забывают» перенять американскую традицию гражданского участия.

Симуляция милосердия: мертвые крысы и корыстный расчет

Когда хай-тек всё же решается на благотворительность, она почти наполовину состоит не из живых денег, а из «натуральных пожертвований» (in-kind giving) — вчетверо чаще, чем в среднем по стране. Борсук сравнивает это с кошачьей повадкой: подобно тому как сытый домашний кот гордо приносит хозяину придушенную крысу, технократы осыпают общество тем, что считают высшим благом, — собственными железками и софтом.

Сброс устаревшего хлама. Корпорации списывают с баланса неликвидное «железо» и коробки с софтом по максимальной розничной цене каталога (которую в реальности никто не платит), получая грандиозные налоговые вычеты. Производство диска обходится в несколько центов, а списывается на сотни долларов. При этом школы и библиотеки получают сложные роутеры Cisco или операционные системы Microsoft без инструкций, финансирования технической поддержки и обучения преподавателей.
Инвестиции в будущую рабочую силу. Подавляющая часть пожертвований направляется не на борьбу с бедностью или поддержку культуры, а исключительно в профильное образование (K-12 и факультеты Computer Science Стэнфорда и Беркли). Джерри Янг из Yahoo и Гордон Мур из Intel спонсируют факультеты, которые напрямую поставляют им новые кадры и патенты. Cisco создает сетевые академии в школах, бесплатно готовя системных администраторов для обслуживания собственного монопольного оборудования.
Провал «венчурной филантропии». Символом этой драмы стала история фонда Lightworks, созданного ветераном Autodesk Йозефом Вудманом. Задумав собрать эндаумент в $200 млн и предлагая корпорациям максимально прозрачную, небюрократическую модель технологических грантов, Вудман не смог наскрести даже стартовые $2,5 млн. Разочарованный филантроп признал, что среда в Долине оказалась «медлительной и циничной».
Спасение United Way как фарс. Когда весной 1999 года главный благотворительный фонд Кремниевой долины оказался на грани банкротства, местная элита пассивно наблюдала за катастрофой. Лишь когда Билл Гейтс демонстративно выписал крупный чек, уязвленные калифорнийские магнаты сбросились и закрыли дыру за считанные дни — не из сострадания к нуждающимся, а исключительно из ненависти к Microsoft и желания утереть нос конкуренту.

Культура стартапов, где каждый одержим «стратегией выхода» (exit strategy) и сбросом акций сразу после IPO, в принципе не способна к долгосрочной заботе об общественном благе. Если компания существует ради быстрой перепродажи, зачем ей инвестировать в устойчивость местного сообщества?.

Глава 5. Неблагодарные дети Пентагона: Как государство создало Кремниевую долину

В пятой главе Борсук наносит сокрушительный удар по главному мифу Кремниевой долины — легенде о том, что её сказочное процветание является исключительной заслугой гениальных гаражных предпринимателей и ничем не стесненного свободного рынка.

Подлинная колыбель технологий: «Долина сердечного восторга» как военный моногород

Опираясь на книгу Дэвида Бирса «Мечта о чистом небе» (Blue Sky Dream), Борсук восстанавливает подлинную генеалогию региона. До того как стать Кремниевой долиной, этот край цветущих садов назывался «Долиной сердечного восторга». Его преображение началось вовсе не с венчурного капитала Sand Hill Road, а с масштабных военных вливаний времен Второй мировой и Холодной войн.

1. Военный спрос на электронику. Когда Уильям Шокли открыл в 1955 году лабораторию по производству транзисторов, главным и щедрейшим заказчиком стало Министерство обороны США. С появлением интегральных микросхем Пентагон выкупал львиную долю всей продукции: в 1967 году военные приобретали 7 из каждых 10 произведенных микрочипов. Ранний гигант Hewlett-Packard рос не на потребительском рынке, а на правительственных оборонных контрактах. До начала 1990-х крупнейшим работодателем региона оставалась аэрокосмическая корпорация Lockheed. По сути, Долина десятилетиями функционировала как закрытый моногород военного ведомства США.

2. Фундаментальные инновации за счет налогоплательщика. Экономист Кеннет Фламм в фундаментальных трудах доказал: ни один частный венчурный фонд никогда не стал бы финансировать первые ЭВМ в 1940–1950-х годах. Первые компьютеры по стоимости, хрупкости и непредсказуемости напоминали стелс-бомбардировщики; консенсус ученых того времени предрекал проекту коммерческий крах. Компьютерная индустрия родилась лишь потому, что государство взяло на себя стопроцентный финансовый риск. Все ключевые узлы современной цифровой реальности — модемы (технология SAGE 1960 года), таблица символов ASCII (1963), компьютерная мышь, оконный графический интерфейс и, наконец, сама сеть ARPANET (1969) — были напрямую профинансированы правительственными агентствами.

3. Бесценный инкубатор DARPA. Сеть ARPANET смогла стать интернетом именно потому, что первые 15 лет на ней был законодательно запрещен любой коммерческий трафик. Исследователи имели роскошь ошибаться, экспериментировать и творить ради научного поиска, не заботясь о квартальных отчетах и монетизации. Частный венчурный рынок задушил бы эту систему в зародыше требованием мгновенной окупаемости.

4. Социальная инфраструктура «Нового курса». Государство не просто покупало чипы — оно построило фундамент местной жизни. Федеральная жилищная администрация (FHA) и программа кредитования ветеранов (VA) субсидировали массовое строительство доступных односемейных домов, превратив бывшие сливовые сады в комфортные пригороды для сотен тысяч инженеров и рабочих. А калифорнийская система бесплатного государственного образования (от школ до системы кампусов UC и Стэнфорда) поставляла индустрии первоклассные технические кадры.

Когда в 1978 году калифорнийцы под предводительством консерваторов приняли знаменитую «Инициативу 13» (Proposition 13), заморозившую налоги на недвижимость, начался методичный демонтаж этого общественного блага. За четверть века некогда лучшая в стране школьная система Калифорнии скатилась на уровень бедных штатов вроде Миссисипи. Теперь технологические боссы громко жалуются на нехватку квалифицированных местных специалистов и требуют расширения квот на рабочие визы H-1B, не желая признавать прямую связь между налоговым эгоизмом и деградацией собственной среды.

Один вашингтонский юрист точно сформулировал Борсук суть этого менталитета: «Это же классическая история Дикого Запада: заставить правительство провести электричество, протянуть акведуки, построить школы, навести закон и порядок — а потом вышвырнуть его к черту с воплями о свободе».

При этом Долина никогда не брезговала бежать в Вашингтон, как только пахло жареным: полупроводниковые компании умоляли о защите от японской конкуренции в 1980-х, софтверные гиганты требовали торговых войн с Китаем из-за пиратства в 1990-х, а венчурные бароны постоянно выбивали снижение налогов на прирост капитала и защиту от исков обманутых акционеров.

Психологический генезис: почему программисты становятся либертарианцами?

Попытка объяснить, почему именно мир компьютеров породил такую свирепую форму антиобщественного эгоизма, приводит Полину Борсук к исследованию социокультурных и психологических механизмов самоотбора.

Половой диморфизм и «варварство специализации»

Осенью 1994 года, ровно через неделю после Второй конференции по биономике, Борсук попадает на поминальную службу в горах Санта-Крус — в буддийский ретрит Land of the Medicine Buddha. Оглядевшись, она переживает острое дежавю: публика на ретрите по возрасту, социальному статусу, доходу и искренней тревоге за судьбы мира была зеркальной копией участников конференции биономиков. Разница заключалась лишь в одном: ретрит был преимущественно женским и ориентированным на исцеление связей, а Институт биономики представлял собой агрессивно-герметичный мужской клуб, одержимый абстрактными правилами выживания. Опираясь на феминистскую психологию Кэрол Гиллиган, Борсук отмечает, что женщины традиционно фокусируются на отношениях и взаимной заботе, тогда как либертарианство полностью выхолащивает социальную матрицу — неудивительно, что женщины вымываются из академических факультетов Computer Science, где царит эта токсичная субкультура.

Но как сами программисты объясняют свои взгляды?

Миф о безусловном превосходстве. На конференции разработчиков MacHack один предприимчивый программист на голубом глазу заявил Борсук: «Технологи выбирают либертарианство просто потому, что они умнее всех остальных». Это классический пример «варварства специализации»: виртуозное умение создавать замкнутые системы формальных правил порождает у айтишников опасную иллюзию, будто они столь же гениальны в экономике, культуре и государственном управлении. Борсук иронизирует: арт-терапевт, способная несколькими мазками кисти разгадать боль травмированного ребенка, обладает формой интеллекта, недоступной кодеру на Perl, но гик с легкостью сбрасывает её со счетов как «некодируемую чепуху».
Программистское смирение как фантом. Другой собеседник уверял её, что обращение в либертарианство происходит в момент экзистенциального шока, когда написанный код делает буквально то, что ему приказали, а не то, что программист имел в виду, доказывая принципиальную непостижимость мира для законов и регуляций. Борсук высмеивает эту гипотезу: настоящему гику чуждо дзеновское смирение — он всегда уверен, что «еще пара строк кода, и мы всё починим в следующем релизе». Если бы люди вели себя как объекты в теории игр, общество действительно можно было бы упорядочить простыми скриптами, но человеческая природа шире алгоритмов.
Интернет как терапевтическая группа для анархистов. Взлет персональных компьютеров совпал с распространением Сети, давшей прежде одиноким либертарианцам-социопатам возможность найти друг друга. Не выходя из комнат, вчерашние отшельники обрели глобальный рупор и создали иллюзию своей вездесущности.

Мечты машин: война с редакторами, библиотекарями и культурой

В глубине души хай-тек испытывает патологический страх и отвращение перед субъективной человеческой оценкой. Компьютер понятен и поддается отладке; человек непредсказуем, амбивалентен и эмоционален. Отсюда проистекает подсознательная мечта технократов — автоматизировать до полного уничтожения любые профессии, требующие эстетического или этического суждения:

Учителя заменяются «дистанционным обучением» и примитивным развивающим софтом.
Опытные библиотекари вытесняются строками поисковых запросов в базах данных. Борсук напоминает: живой библиограф может найти нужную мысль за пять минут, тогда как допрос бездушной машины обрекает на часы блуждания по информационному мусору.
В интервью для Wired сооснователь Microsoft Пол Аллен искренне восторгался идеей цифровой персонализированной газеты, отфильтрованной по ключевым словам. Когда Борсук возразила, что люди читают бумажную прессу ради элемента случайности и неожиданных открытий, миллиардер лишь непонимающе моргал.

Исследования этнографов Чака Дарры и Дж. А. Инглиш-Люк из Университета штата Сан-Хосе (CSU-SJ) подтвердили: в Кремниевой долине «знание редуцировано до данных, ожидающих извлечения». Технолибертарианцы верят, что технология нейтральна, начисто игнорируя тот факт, что в архитектуру поисковых систем и баз данных уже зашиты социальные предубеждения их создателей. Поколению внушают страшную догму: если чего-то нет в Сети, значит, этого не существует вовсе.

Калифорнийский Нью-Эйдж: эгоизм как карма

Борсук отказывается верить в миф об особом климате или бесстрашии калифорнийцев перед лицом землетрясений как источниках стартап-риска. Корни технолибертарианства куда прозаичнее: Кремниевая долина расцвела на почве «движения за раскрытие человеческого потенциала» 1970-х годов (эсаленские практики, тренинги EST Вернера Эрхарда и его преемника Landmark). Это психоделическое наследство внушило обывателю удобную мысль: «Ты сам создаешь свою реальность, а если с тобой случается беда — это твоя личная кармическая вина». Соединившись с программистским культом рынка, этот ретро-Нью-Эйдж снял с богачей любую вину за социальное неравенство: бедняк просто «неправильно манифестировал космическое изобилие».

Глава 6. «Захватывающий финал»: Паломничество в Вашингтон и крушение иллюзий

В апреле 1997 года Борсук решает лично отправиться в столицу США — в цитадель того самого «государственного монстра», которого так яростно проклинает Кремниевая долина.

Уроки столичного реализма

Поначалу поездка подтверждала худшие стереотипы: конгрессмены от Долины (республиканец Том Кэмпбелл и демократ Зои Лофгрен) наглухо закрылись от встреч, а офис её собственного представителя Сэма Фарра бесконечно отменял аудиенции. Однако, когда журналистские связи вывели её на экспертов из академических кругов и исследовательских центров, Борсук пережила отрезвление: в Вашингтоне работали тысячи умнейших, преданных общественному благу специалистов. Она осознала, насколько сама оказалась отравлена токсичным «кул-эйдом» калифорнийского чванства.

В беседах с учеными выявилась трагическая деталь: если физики, химики и биологи десятилетиями считали гражданским долгом поработать год-другой экспертами в Национальном научном фонде (NSF) или советниками Конгресса, то представители компьютерных наук демонстративно бойкотировали государственную службу. Для компьютерной тусовки работа на общество считалась признаком неудачника. В результате возник порочный круг взаимного отчуждения.

При этом закон как таковой предстал перед Борсук вовсе не гранитной тиранией, а идеальным аналогом эволюционной системы: законы в демократическом обществе выпускаются в вечной бета-версии — они непрерывно тестируются правоприменением, дополняются поправками и корректируются судебными прецедентами.

Документы на Хэллоуин и циничное двоемыслие

Разговоры о том, что хай-тек «перерос» либертарианство, разбивались о повседневную практику. В марте 1998 года в Гарвардской школе права группа публицистов (включая Борсук) обнародовала умеренный манифест «Технореализма», призывавший признать, что технологии не нейтральны, Сеть не всесильна, а государство имеет законное право защищать общественные интересы. В ответ либертарианское сетевое сообщество разразилось шквалом площадной брани на сетевых форумах журнала Feed, яростно отрицая очевидное.

Истинное лицо корпоративного либертарианства обнажилось на Хэллоуин 1998 года. Из недр Microsoft утекла секретная аналитическая записка инженера Винода Валлоппиллила (знаменитые Halloween Documents), где корпорация хладнокровно планировала методы удушения операционной системы Linux и движения Open Source. Документ опубликовал лидер свободного софта Эрик Реймонд. Пикантность ситуации заключалась в том, что и бунтарь-разоблачитель Реймонд, и топ-менеджер «Империи Зла» Валлоппиллил были убежденными, фанатичными либертарианцами. На личном сайте Валлоппиллила красовались ссылки на те же самые институты Катона и Биономики. Конфликт монополиста и открытого кода оказался не битвой идеологий, а внутрисемейной склокой единоверцев.

Либертарианский вирус пропитал поп-культуру Долины насквозь:

Появился первый порнографический фильм с шифропанковским сюжетом — Desdemona Affair, чей продюсер Рэнди Френч объяснял связь криптографии, огнестрельного оружия и порнографии священным принципом «свободы выбора».
В каталоге гаджетов Sharper Image наручные часы рекламировались циничной издевкой: «Либертарианцы могут негодовать, но время сейчас ровно то, которое установило правительство США».
Apple-евангелист Гай Кавасаки штамповал бестселлеры с названиями вроде «Правила для революционеров», упаковывая корпоративный сбыт в обертку Че Гевары.

Борсук подводит неутешительный итог книги: ссылаясь на левую публицистку Барбару Эренрейх — «Сегодня государство делает вещи с нами, а не для нас», — она признает несовершенство бюрократии, но предупреждает: демонтаж законов и торжество свободного рынка отдадут общество во власть вооруженных банд и частных корпоративных армий. Цивилизация, в которой человеческие ценности значат меньше, чем кремниевые микросхемы, обречена на катастрофу.

Послесловие переиздания: Триумф «Нерд-Рейха» и возвращение Кассандры

Судьба самой книги Cyberselfish сложилась драматично. Выйдя в мае 2000 года, книга получила блестящие рецензии в мировой прессе, но оглушительно провалилась коммерчески. Лопнувший пузырь доткомов и трагедия 11 сентября вытеснили тему спесивых гиков из общественной повестки. Издатели поспешили похоронить тираж, а сама Борсук на четверть века оказалась вычеркнута из престижной технологической журналистики, оставшись с огромными долгами за книгу, которую она саркастически называла «Эта Проклятая Книга» (TDB — That Damned Book).

Вирусное воскрешение

Однако к 2025 году ситуация в мире резко изменилась. На букинистических сайтах цена на редкие подержанные экземпляры Cyberselfish внезапно взлетела с унизительных $5 до $200 и выше. Новое поколение исследователей отчаянно искало первоисточник, предсказавший появление технологической олигархии.

В мае 2025 года специалист Джонатан Сандху опубликовал в LinkedIn взрывной пост: «В 2000 году Полина Борсук вскрыла скальпелем самодовольные иллюзии Кремниевой долины... Она не ошиблась — она была слишком права, слишком рано и слишком не желала льстить собору кода. Мир вознаградил тех, кто заговорил позже и мягче. Те люди получили кафедры и гранты, а Полину проигнорировали».
Пост стал вирусным. Инженер Дэвид Сиерра с помощью компьютерного зрения за десять минут восстановил оцифрованную копию книги из уцелевших бумажных томов.
К кампании подключился публицист Гил Дюран, работавший над собственной книгой «Нерд-Рейх» (The Nerd Reich). Серия публикаций в сети Bluesky и интервью в подкастах привлекли внимание ветерана журналистики Дэвида Стрейтфелда из The New York Times.
На День благодарения 2025 года в The New York Times вышел большой очерк о судьбе Борсук и её книги, после чего литературный агент прислал ей историческое письмо: «Мы всегда знали, что ты была права». Права на переиздание выкупило издательство Tin House / Zando, выпустив в сентябре 2026 года юбилейное издание книги.

Пророчество, ставшее явью

В предисловии и послесловии к переизданию Гил Дюран и Полина Борсук констатируют страшный итог: описанная четверть века назад субкультура мутировала в правящий класс.

Те самые незрелые мальчики с социопатическими наклонностями превратились в мультимиллиардеров.
Илон Маск, ставший крупнейшим государственным подрядчиком и получателем федеральных субсидий, открыто объявил войну эмпатии, влил сотни миллионов долларов в ультраправый политический реванш и взялся за ликвидацию государственных агентств через так называемый департамент DOGE.
Фантазии шифропанков о распылении государства обернулись планами строительства частных анклавов и открытым финансированием авторитарных движений.

Борсук с грустью замечает, что в 1990-е годы мир был значительно безопаснее: сегодня за высказывание подобных еретических мыслей автору грозит травля и физическая расправа, и она вряд ли нашла бы в себе смелость написать такую книгу в наши дни. Но истина вернулась из небытия. «Cyberselfish» осталась не просто историческим памятником эпохи раннего веба, а точнейшим клиническим анатомическим атласом той ментальной болезни, которая сегодня поставила под угрозу само существование демократического общества.