Блевотный герой. Поэт Георгий Иванов, и почему его не стоит поднимать на знамя

Рисования на ветхих домах психически ветхих людей.
Они могут подойти и поссать рядом с тобой.
*
Наталия Корец

Немного контекста, вместо введения

13 января 16 уехавших из России музыкальных групп и исполнителей выпустили альбом «After Russia». Он состоит из песен на стихи поэтов первой волны русской эмиграции. Задействованные стихи преимущественно проникнуты меланхолией, душевным смятением, потерянностью, тоской, переживанием трагедии; стихи наложены на нарочито современную музыку модных поп-исполнителей, не отошедших ради проекта от своего авторского стиля — полагаю, это было частью задумки продюсеров.

Такая концепция, по-видимому, призванная продемонстрировать свежесть и актуальность эмигрантских произведений и заключенных в них переживаний, сделала большую часть стихов натянутыми на внутренне чуждую им музыку. Ощущение неловкости, какой-то неестественности, диссонанса роднит «After Russia» со «Старыми песнями о главном» и другими не слишком удачными постсоветскими карнавальными проектами подобного рода.

В альбоме «After Russia» единственным автором, чьи стихи звучат дважды, в начальной и в заключительной композиции, стал Георгий Иванов. Первый стих посвящён тому, как люди былого богемного света незаметно гибнут на чужбине один за другим — гибнут и в прямом, и в переносном смысле. Второй стих, ставший основой заключительной песни альбома, относится к позднейшему мемуарному циклу Иванова и носит непривычный для этого «глубоко трагического поэта» оптимистичный характер — он посвящён тому, как однажды Георгий Иванов вернётся в Россию через свои стихи.

За релизом «After Russia» последовал новый всплеск внимания к творчеству Иванова, люди в интернете стали обсуждать значение его творчества, цитировать его «лаконично-простые и яркие», «эмоционально заряженные» поздние стихи.

В свою очередь, в среде провоенных сторонников сильной руки и имперской эстетики, которые тоже решили вспомнить Георгия Иванова, стал распространяться стих 1949 года, в котором Иванов, будучи убеждённым монархистом, выражает презрение и к эмигрантской русской интеллигенции, и к советскому пролетариату, а также предлагает сбросить на Россию ядерную бомбу, которая покончит с советским режимом.

Подобные настроения несомненно резонируют с идеями значительной части провоенных активистов, которые открыто называют ядерную бомбёжку «исконно русских земель, временно оккупированных Украиной» лучшим и самым желательным вариантом развития событий на сегодняшний день. Георгий Иванов посредством «расщеплённого атома» предлагал уничтожить СССР, Владислав Угольный — «Украину имени Владимира Ленина». Преемственность декоммунизаторов разной степени искренности, у которых цели важнее средств, получилась неочевидной и забавной.

В последние 10 лет Георгий Иванов всплывает в информационном поле регулярно. Некоторые медийные люди называют его «самым актуальным русским поэтом», автором, имеющим «особенное значение в нашу мрачную эпоху».

В рассуждениях ниже я попробую объяснить, почему Иванов и его творчество — это отнюдь не лучшая, а, пожалуй, самая худшая точка творческой опоры для альтернативного патриотизма и антидиктатурной русскости. Также я разберу его творческий метод и расскажу, почему я и мои единомышленники находим известные отточенные стихи позднего Иванова ужасными и раздражающе-пошлыми.

«Целый мир метафор» Георгия Иванова

Творчество Георгия Иванова до самого конца 20-хх годов является типичным для того времени и поразительно, пожалуй именно тем, что оно почти не чем не выделяется, представляя из себя очень усреднённую постсимволистско-акмеистскую лирику. На Иванова оказывали влияние Гумилёв, Северянин, но наибольшее, пожалуй, Михаил Кузмин, ставший проводником Иванова в мир литературной богемы Петербурга. Кузмин вошёл в историю Серебряного века поэтом вторичным, однако ярким перформером.

«Педераст с полуголым черепом и гробовым лицом, раскрашенным как труп проститутки» — так описывает Иван Бунин мощную выразительность облика Михаила Кузмина. Сам Георгий Иванов упоминает, что «наружность Кузмина была вместе уродливой и очаровательной». От Кузмина ранний Иванов наследует интерес к эллинизму в отсылках и несколько большую экзотическую тяжёлую пасторальность, чем была свойственна другим акмеистам, впрочем, лирика «момента едва уловимого» у Иванова тоже есть.

Этот творческий период Георгия Иванова не представляет большого интереса для разбора. Я ни разу не видел, чтобы кто-то цитировал или обсуждал раннего Иванова за пределами академической среды, разве только в контексте его любовной связи с Ириной Одоевцевой.

Впрочем, стоит, вероятно, упомянуть, что в это время Иванов почти не касается политики в своём творчестве. Главная вещь, которую можно отнести к такому соприкосновению — сборник «Памятник Славы». Он написан в разгар первой мировой и тривиально-патриотичен; там есть стихи про «наш долг», «Георгия Победоносца», Родину и победу, а также проклятия врагам и, что самое примечательное, отдельные дифирамбы каждому из союзников России.

В 1930 году Георгий Иванов пишет стихи для сборника «Розы», который впоследствии издаётся в Париже и становится довольно влиятельным в русской эмигрантской среде. В этот момент Иванов не без влияния поздней Гиппиус приходит к своему узнаваемому авторскому стилю, который окончательно закрепится в 40-е. Именно в сборнике «Розы» появляется одно из наиболее цитируемых стихотворений Георгия Иванова «Хорошо, что нет царя», ставшее каноном этого ледяного стиля.

Для зрелого Иванова характерен ограниченный набор часто повторяющихся образов, среди которых:

— лёд; — звёзды; — поля, огромные пустые пространства; — смерть, прах; — эфир и сияние; — бесконечность; — музыка; — сине-голубая и чёрная гамма.

Лирика Георгия Иванова проникнута трагическими ощущениями — неотвратимости, недостижимости, непреодолимости, потери, чувства обманутости, бессилия, тоски и скуки.

В конце 30-хх одним из лейтмотивов творчества становится «мировое всепоглощающее уродство», которое лирический герой Иванова в своём обострённом восприятии относит ко всему сущему и особенно к человеческому миру. В это же время он начинает своё многократное обращение к теме самоубийства. После издания поэмы «Распад атома» лирика Иванова также дополняется помойными образами, описаниями нечистот.

Стихи Георгия Иванова отточены, если не сказать стилистически прилизаны. В сочетании с сильным, порой преувеличенным зарядом эмоций, транслируемых обычно от первого лица, это даёт вау-эффект. Он ещё более усиливается тем, что эти эмоции как бы являются истерическим срывом — читатель проникается доверием и сочувствием к «сказанному в сердцах», случайный разговор с рыдающей на улице женщиной располагает к незапланированной открытости.

Стихам Иванова также характерны многочисленные лексические повторы, особенно анафоры. Анафоры с глагольной рифмой создают ощущение неподкупной простоты, в то же время обладая торжественной архаичностью некоторых фольклорных форм. Фирменный приём Георгия Иванова, которым он очевидно злоупотребляет, это анафора с противоположным значением или отрицанием сказанного в первой строке второй строкой. Это создаёт эффект замешательства, шизофренической двойственности или импульсивной разговорности.

Другой узнаваемый признак — демонстрация инфантильной истероидности с помощью дополняющих восклицаний, вызывающих желание слушателя вмешаться. «Плохо? Ну и хорошо!», «Умираю. Ну и пусть!», «Неправильно? Вот и правильно...»

Хотя во всех этих приёмах много от манипуляции, они не плохи сами по себе. Однако тот топорный, лобовой способ, которым их обычно применяет Георгий Иванов вызывает у меня недоумение. Впрочем, я понимаю, почему то же самое свойство способно очаровывать людей, далёких от поэзии.

В 1938 году Георгий Иванов создаёт лучшее своё произведение — поэму в прозе «Распад атома». Эта короткая книга наполнена поразительно невыносимым чувствованием и более всего напоминает вышедшую в том же 1938 году «Тошноту» Сартра.

В роли центральной фигуры выступает сам Георгий Иванов, шатающийся по парижским улицам и кафе, преисполняющийся тошнотворным омерзением к встречным людям и самому существованию от обострённого чувства мирового уродства, описывающий свои болезненные отношения с богом, с которым он соединяется через нарастающее страдание, насилующий какую-то мёртвую девочку и вытирающий сперму носовым платком, рассматривающий фотографии самоубийц, размышляющий о судьбе мёртвой крысы, найденной среди окурков и говна, и так далее, и так далее.

В отличие от Сартра, Иванов не делает из этих описаний экзистенциального ужаса никаких явных философских выводов и не даёт намёков на пути выхода, по крайней мере, прижизненных. Возможно это делает книгу даже более прелестной и однозначно более завершённой, как бы замкнутой в собственной отвратительности.

Георгий Иванов «и остальные»

Чтобы получить более объёмное представление о поэтической личности Георгия Иванова давайте далее рассмотрим, как в его творчестве и воспоминаниях раскрываются вопросы отношения к жизни, к морали, к Богу, к эмигрантскому сообществу и к людям в целом.

Интересно отношение Иванова к творчеству как к таковому — он воспринимает это занятие как проклятый дар. «Поэзия — это что-то вроде падучей» — пишет Иванов в своих мемуарах. Творческая способность, хотя и дана Богом, делает жизнь Иванова невыносимой и бессмыссленно-напрасной.

Творчество и обострённое творческое восприятие внушает Георгию Иванову «смешанное чувство превосходства и слабости», которое он испытывает к окружающим и к миру. Иванов превозносит боль и жизненное страдание, делая их как бы самоценностью и тем, что выгодно отличает его от «других». Этот процесс упивания страданием носит для Иванова характер религиозной экзальтации, он даже называет свою боль «частицей Божьего существа», а вдохновение — нестерпимым.

Жизнь для Иванова не самоценна, она обретает ценность лишь будучи погружённой в болезненную любовь, которая «должна быть больше жизни», должна ей противоречить. Георгий Иванов пишет, что «самые талантливые и тонкие люди» — это обычно «подонки», что уродливо-отвратительные и глухонемые души людей должны «продираться» сквозь тщету жизни к Богу.

Однако, что есть этот Бог? Вероятно, чуждое всем земным и людским проявлениям небытие. И как к нему «продираться»? Вероятно, через такое же самовлюблённое страдание и медленное возвышенное самоубийство.

Цитирующие Георгия Иванова часто пытаются представить его певцом «той самой» свободной русскости. Правда заключается в том, что она не свободная и не русскость — ни духа освобождения, ни любви к русскому народу как к таковому у Георгия Иванова нет.

Иванов обожает «Государя, в сияньи, на коне», воспевает императорскую династию и «старый порядок» и пишет, как минимум, три стиха о том, как он тяжело переживает убийство царя, каким ужасным и «напрасным» оно было.

Непосредственно же русских Георгий Иванов считает несчастными, но несомненно виноватыми, «изменившими», достойными собственной печальной участи.

Достойными спасения Иванов называет лишь тех русских, которым не повезло быть репрессированными жёстким образом и уехать на Соловки или Колыму — только там теперь настоящая Россия. Остальное большинство людей, страдающих под гнётом преступной власти, вместе с этой властью должно ознакомиться с испепеляющим огнём. «Потому что плохо протестовали».

В своём следующем стихотворении Георгий Иванов уточняет, что испепеляющий огонь это расщеплённый атом. Таким образом, он стал первым в мире поэтом, который предложил сбросить ядерную бомбу на русских, ведь это избавит их от проклятой советской власти.
Что называется, based.

Россия как место, как земля, как ландшафт представляется Иванову то чем-то нестерпимо-притягательным, то ужасающе чуждым, а иной раз поэт делается «подчёркнуто безразличным к Родине».

Один из редких случае, когда Георгий Иванов говорит о русских что-то хорошее — стих «На взятие Берлина русскими», в котором говорится о спасении целого мира «русскими руками». Впрочем уже менее чем через год в стихотворении упомянутом выше Иванов предлагает бомбить этих же русских ядеркой.

Давайте теперь посмотрим, что Георгий Иванов пишет о других русских — о своих товарищах по эмиграции. Отмечу сразу, что коренное противоречие между Ивановым, желавшим русскому народу возвращение в «благообразную» деспотию, и эмигрантским большинством, желавшим русским свободы и приветствовавшим Февраль, сделало поэта довольно одиноким.

Одиноким и как бы говорящим из позиции «все дураки». Эта позиция не раз проявлялась в стихах Иванова, порой с особенной злостью.

Снисходительное отношение Георгия Иванова к эмигрантам, как к мечтательным неудачникам порой обретает несколько издевательскую форму.

Георгий Иванов описывает мир живых русских людей эмиграции как смертельно усталый, загробный, безнадёжно-потерянный.

Преимущественно негативные настроения сопровождают разговор Иванова и о творческой части русской эмиграции.

В «Распаде атома» Георгий Иванов рассуждает о русском сознании, описывая его как бесконечно «колеблющееся», «онанирующее». Он говорит о русских, как о самых ужасных снобах и «гениальных неудачниках», транслирует тот самый зловредный миф о русском характере, как о характере прекраснодушного слабака, который многого хочет, но ничего не может. Так называемая «широкая душа», мерзостная инфантилизация русских, возведение их в ранг блаженных, вещи, которыми по сей день пользуются те, кто хочет угнетать нас.

В завершение разговора об отношении Георгия Иванова к людям, хочу привести блестящую цитату, которая должна понравиться феминистской части моих читателей.

Здесь несомненно имеет место эффект художественного сгущения, однако в каждом преувеличении есть доля преувеличения.

Другая примечательная особенность зрелого Иванова это стихи с размышлениями о самоубийстве, их у него примерно полтора десятка. Не припомню ни одного другого русского автора, который бы столь методично посвящал себя этому вопросу.

Поздний Георгий Иванов делится мрачным расположением духа в большинстве своих стихов, однако некоторые оказываются точным изображением картины клинической депрессии.

Здесь и ощущение привычных вещей не такими, как раньше.

И депрессивная дереализация-деперсонализация.

И погружение в апатию.

И склонность к социопатии.

У Иванова есть ещё одно очень трогательное стихотворение о ядерной бомбе. Оно описывает конец света и Бога, оставшегося в одиночестве.

Пожалуй, здесь автор наиболее ясным образом вскрывает свою истероидную сущность человека-ребёнка, с трагической силой пытающегося привлечь внимание божественно-всемогущего взрослого.

Заключение. Или не заключение

Георгий Иванов несомненно интересен как одна из граней русского искусства XX века. Однако это действительно плохой политический символ.

Не только из-за его скандальных и крайне неоднозначных политических заявлений. Не только потому, что он буквально образцовая русофобная демшиза с единственным отличием, что он молился не на священную Европу, а на мёртвого тирана Николая Романова. Не только из-за его сомнительных высказываний и рассуждений о русских, как о народе.

Дело в том, что Георгий Иванов — это блевотный певец абстрактной русской смерти

И именно сейчас, когда мы находимся в положении затруднительном, когда нам нужны объединяющие и вдохновляющие собой символы называть Иванова «главным русским поэтом» и вешать на знамя в качестве «разоблачителя чекистов» и «совести нации» это некоторое безумие.

Георгий Иванов это пример человека застрявшего в собственной травме и потерявшего смысл. Он видит отблеск утраты всюду, куда ни посмотрит. В нём нет живого тепла любви, только болезненная привязанность к безвозвратно утраченному. Ему не за что сражаться.

Я прошу Михаила Светова, Олега Кашина и всех прочих правых русских мыслителей, оставшихся на стороне здравого смысла, пересмотреть своё отношение к этому поэту болезни, разочарований и неудач с его «мировым уродством» и «непреодолимой безутешностью». Это не то, что нам нужно сейчас. Это не то, что нам нужно.