Золотой Полоз. Глава 1: Не было б несчастья...
...На столике между двумя креслами стояли ваза со сладостями и чашки. Иримэ отвлеклась, чтобы спросить и проверить, есть ли у них вода для чая, и вскоре он у них был.
Илинхен не удержалась, чтобы стащить из вазочки еще одну, последнюю молочную карамельку-тянучку, прежде чем улизнуть из кабинета наставницы, оставляя ее со странным посетителем. Ей было, наверное, даже немного стыдно, что она слопала их все - но они пару дней лежали уже в вазочке, странные, темные и немного горьковатые, с приятным мятным послевкусием, не липнущие к зубам, и она совершенно не понимала, отчего госпожа наставница не обращает на них внимания?..
И незаметно, по одной - так их в вазочке и не осталось. Кроме вот этой, последней.
Юная нолдиэ беспокойно - в лучшем смысле, слишком светлым и ясным был повод для беспокойства - повертела в руках конфетку, отметив на обертке смешной рисунок, но все же сунула ее в поясной карман.
До свадьбы всего две недели, и то, что сама госпожа Иримэ согласилась помочь с платьем, не снимало с Илинхен обязанности хотя бы определиться с идеей! В конце концов, хорошая портная должна уметь придумывать новое. Даже если это еще сложно реализовать... Найдётся, кому помочь! Вот, наставница например.
Вечерело, мешая сияния.
Ушли и Берен, и даже Иримэ, только Илинхен засиделась.
Чай остыл. Она взяла свой маленький альбом, угольный карандашик - сколько же всего изобрели на этом берегу!.. - и вышла на улицу.
На самом пороге булочной юная нолдиэ столкнулась с еще одним посетителем, напротив, выходящим из зала. Карандашик улетел в снег, сама девушка - едва не отправилась за ним, но ощутимо сильные руки подхватили ее за пояс и плечо, помогая устоять.
— В порядке, красотка? - грубоватый хриплый контральто быстро привел ее в себя. Илинхен подняла взгляд - и закивала.
— Да, госпожа... Леди?..
— Нашла леди, давай уж на "ты". Точно в порядке? Помощь, может, нужна какая?
Голос обволакивал, как теплый плащ. Внушал доверие.
— Только если вы... Ты! - знаешь, где искать вдохновение. Для платья... Св... Свадебного...
Раздался смех, грудной и глубокий, и Илинхен поняла вдруг, что сидит на плаще в сугробе, там, где стояла до снега лавочка, в руках у нее - альбом и... Странный карандаш, будто отлитый из металла.
Золота.
— Конечно, в любимом. Если уж драчливая псина вроде меня помнит эльдарские свадебные обычаи хорошо... То точно - в любимом.
И Илинхен вскинулась, сраженная идеей.
Женщины, с которой она столкнулась в дверях, уже не было.
А идея превратилась в ясную картинку.
Три дня.
Множество исчерченных листков с набросками. Первые пробные модели, уменьшенные, улетевшие в мусор раньше, чем наставница бы увидела...
Ввечеру третьего дня Илинхен нашла в кармане конфетку. Ту самую последнюю тянучку из вазы, со странным рисунком.
И съела с последней чашкой чая.
Задремала у камина... И проснулась почти тут же, озаренная.
Вскочила. Метнулась к столу.
"Наставница Иримэ. Пожалуйста, приходите завтра в мастерскую через три часа после утреней смены свечения. У меня готовы эскиз и первая сметка".
Отправив с посыльным записку, нолдиэ села за стол - и даже когда свет сменился на серебристый, а в комнатах мастерской потемнело, не оторвала от листа ни золотого карандаша, оставлявшего тончайшие черные линии и будто не требующего заточки, ни взгляда.
Взгляда, лихорадочно, одержимо отсвечивающего золотом даже без лампы.
К утренней смене сияния на столе, в ворохе тканей и обрезков, лежал сверток, а сама девушка тихо вымотанно сопела, улегшись на него лицом.
Она пришла, снова оставив всё то, что может подождать, ради действительно важного.
Конечно, по-хорошему бы начать стоило гораздо раньше. Уже сейчас им бы заканчивать уже декор, а не начинать основу, но Илинхен волновалась больше нужного, притом, как обычно для неё, почти совсем молча: выброшенными листами, неровным темпом, сломанным угольком... ночной работой.
В мастерской было холодно — огонь уже давно погас. Иримэ накинула свой плащ, согретый её теплом, на плечи ученицы и тихо занялась остальным. Скоро снова горел огонь, а на столе не осталось обрезков... Где-то в этот момент со стола едва не упал золотой стерженёк. Иримэ поймала его, поднесла к глазам, зажав непригодные ни для чего больше куски ткани в другой руке. Да уж, такому не повредит даже по-нервному крепкая хватка, и всё же, где она его взяла?
Рассмотрела Иримэ и лежащий рядом эскиз. Какие тонкие линии... Но брови приподнялись не от этого. Кажется, ученицу нужно всё же будить.
Иримэ мягко провела рукой по её тёмным волосам, опустила к плечу и там — чуть сжала.
— Илинхен... доброго утра, милая. Ты в порядке? Вижу, в этот раз ты превзошла саму себя.
Она была склонна перемудрить с фасоном, прямо как сама Иримэ в юности. И, совсем как Иримэ в юности, не понимала, почему на это так смотрит наставница.
— Но, — здесь понадобилась пауза, перечёркивающая прошлый вдох и намёк, — здесь это уместно и будет великолепно выглядеть. И править, кажется, почти нечего. Тем более... где твоя смётка? Сходи умойся и, пожалуйста, покажи.
В голосе звучала и во взгляде горела неприкрытая гордость. Кажется, Илинхен научилась достойно справляться со своими сложными задумками. А потом устанет от них и всё же научится упрощать.
Сон девушки был неглубок и неспокоен, - хотя внешне это было видно неясно, - оттого проснулась она быстро, тут же вскочив с ошалевшим видом - чуть растрепанная, растерянная... Но тут же собралась, завидев наставницу.
— Доброго дня! Вы... Вы уже пришли, простите, я не ожидала, не успела... - она огляделась, заметила наведенный порядок и притихла смущенно. Потом кивнула. - Да, сейчас. И конечно, я покажу! Да, но... Вот, я завернула ее, но... Можно, мы выберемся к озеру? Если кто-то увидит... Плохая примета.
Она помотала головой, сжав у груди ладони. Илинхен было заметно неуютно и тревожно при мысли, что кто-то еще, кроме Иримэ, увидит ее в свадебном платье. Пусть даже в едва собранной рабочей сметке, но... Каждый силуэт за окном внушал тревогу.
— Заодно покажу вам место, которое мы выбрали! И, наверное, выпьем сейчас чаю, я вчера купила чудесных булочек в пекарне Нарвэн... Вам точно понравятся. Они не слишком сладкие, но очень пышные и мягкие!
Девушка стремительно улизнула приводить себя в порядок, оставляя Иримэ одну в комнате.
Ветер от двери шугнул по полу фантик, прокатившийся от стола к кабинету. За окном кто-то звучно, красиво выругался на незнакомом Иримэ языке, слегка напоминающем синдарин, вернее, какое-то очень грубое его подобие. В ответ донеслось не менее звучное выражение на талиске, закончившееся восхищенным присвистом.
Больше шума не было.
Илинхен тоже вскоре вернулась, засуетилась, ловко поставив на маленькую горелку их небольшой чайный котелок с носиком, положила рядом, чтобы чуть подогреть, две булочки, и выдохнула, сев.
— Леди Иримэ, я так счастлива и... Так волнуюсь, - призналась она почти беззвучно. И все же глаза ее в свете Золотого Древа сияли радостью.
В них будто искрился какой-то внутренний золотистый, теплый огонек.
— Вот, наконец-то получилось то, чего я хотела, а я... Тревожусь, что кто-то увидит, и это нарушит все обычаи. Так глупо, наверное, а все равно успокоиться до конца не выходит. Еще столько времени до назначенного дня, а я боюсь не успеть. Будто... Будто что-то обязательно пойдёт не так - сейчас слишком хорошо и спокойно!
Илинхен рассмеялась, фырчаще-звонко, прикрыв ладонью рот, и снова подняла взгляд.
Глаза ее горели чуть нездорово - но это терялось за золотистыми отблесками сияния Древа в них.
— Ерунда, конечно, наверное, просто волнуюсь. Конечно, мы все успеем.
Крышка на котелке дрогнула, и она снова поднялась - чтобы разлить чай, погасить горелку и взять свою булочку.
Вскоре после этого, когда ни крошки не осталось, и ни глотка мятного чая, она метнулась к столу, накидывая меховой плащ, подхватила сверток, сунула ноги в ботинки и уже от двери выжидающе уставилась на наставницу, переминаясь с ноги на ногу, как маленькая девочка, которую позвали гулять и никак не могут собраться сами.
Давно Иримэ так основательно не сбивали с толку. Никогда ещё ученица не напоминала ей ураган, от которого вон даже бумажки разлетаются... (и где этот фантик был?) Ругань за окном словно бы высказалась за ту часть души, у которой после всех нестабильностей выбили ещё один камушек из основания.
Нужно было с Береном договариваться в конце недели не в горы с лыжами, а на чай...
Осознание секундной, но обидной слабости привело Иримэ в чувство. Потом посидит с отсутствующим взглядом перед кем-нибудь или привычно — одна, а сейчас есть душа, которой гораздо хуже. И Иримэ улыбнулась, покачала головой, постаралась стать здравым смыслом, возражая мягко, терпеливо:
— Глупости это. Во-первых, никто не увидит: зашторимся, запрёмся, а во-вторых... Ох, Илинхен... — в интонации последнего слова звучало почти что смирение. — Я тебя поняла.
Нет много смысла настаивать на таких мелочах. Да, чудит. Но Иримэ не была уверена, не занесёт ли её саму, если однажды полюбит и приблизится к столь важному дню. Но знала твёрдо: она бы хотела, чтобы, если нервы съедят её саму, её тоже поддержали в мелочах, но оградили от серьёзной беды.
Иримэ выпила чаю, ничего не съела — сыта была и чужой радостью, которая грела сердце. Но какая-то фальшивая нотка в возбуждённом голосе, звонком смехе и сияющих глазах всё же была.
Что у тебя происходит, милая, кроме свадьбы? Почему ты отпрашивалась на встречу с суженным несколько дней назад, но пришла посидеть здесь?
И что за странное тягостное ощущение, словно бы когда-то и где-то знакомое, толкающее ровно к двум желаниям: быть рядом и...
— Сначала во дворец. За город идём, мало ли какая беда. Не спорь!
Иримэ больше никогда не выходила за стены иначе как с оружием. Поначалу это желание казалось ей паранойей, теперь — благоразумием. Из них двоих она старшая, она должна думать, защищать и переживать за двоих.
И вот они уходят всё дальше и дальше от стен. Илинхен разве что не бежит, а Иримэ смотрит за ней так, словно у неё откуда-то взялась ещё то ли сестра, то ли племянница.
— Ты... ничего не хочешь мне ещё рассказать? Кроме платья. Обещаю, здесь уже нас не услышат, а я сохраню любые твои, даже самые пакостные, тревоги в тайне.
Заход во дворец за оружием еще сильнее подхлестывает яркое, жгучее нетерпение, на какую-то долю мгновения даже злит юницу, но она быстро остужает злость и даже поначалу снова успокаивается - наставница права и хочет ей только лучшего... - но чем ближе ворота, тем быстрее шаг Илинхен, и дальше, дальше к озеру... У самого берега, где дорога расходится, младшая даже вцепляется в руку и горячечно восклицает, почти смеясь:
— Да нет же, леди, просто... Очень хочется показать, и... И вернуться к работе!
Она даже широко и счастливо улыбается, прикрыв глаза и едва не зарывшись лицом в воротник меховой, но...
Рука у нее больно цепкая и теплая, и голос звенит в тишине.
И шаги переходят в бег все же...
...оставляя под сапожками едва заметно блестящие подтаявшим настом следы...
Илинхен почти волочет за собой Иримэ. Впрочем, недалеко. Всего один поворот дорожки, где негустые облетевший деревца собираются недалеко от берега озера, перегораживая вид на город - и она останавливается, как вкопанная.
Дыхание ее густым белым паром срывается с губ - словно оно жарче, чем у самой Иримэ.
А впереди, на прибрежном камне, перебирая в руке золотую цепочку, тянущуюся под снегом, высится широкоплечая, рослая фигура в плотном шерстяном плаще.
— Вот и пришли, - в два голоса - свой собственный и глубокий хриплый контральто, доносящийся от фигуры на камне, - говорит Илинхен.
Золотая цепь натягивается рывком - и падает из рук фигуры на камне. Илинхен марионеткой с обрезанными нитями в ту же секунду опадает в снег. Сонно трет глаза, роняя сверток со смётанным платьем. Смотрит на свои руки, поднимает взгляд золотом залитых глаз - и безвольно опускает голову, задремывая на глазах.
Фигура на камне ловко соскальзывает в снег - и по обе щиколотки проваливается. Но ей это будто бы вовсе не мешает.
— А вот и ты, леди Иримэ, - из-под капюшона звучит все то же ехидное контральто, хотя силуэт существа в плаще не слишком напоминает женский. - Прости уж, что так грубо позвала тебя встретиться - увы, появляться рядом с тобой в городе, где каждый первый способен услышать крик, носить меч или сбегать к твоему брату при необходимости, мне было, мягко говоря, не с руки. Хотя и ты, конечно, хороша - узнав о том, что этот мир... не совсем безопасен, так легкомысленно выйти за стены надежного и безопасного дома... Хорошая ты, все же, видать, наставница. Мне бы такую.
Каждый шаг, каждое слово раскрывает деталь за деталью - плащ обнажает кожаный доспех в митриловых нитях, сеткой, похожей на змеиную чешую, впечатанных в дубленую кожу, на каждом шаге, из-под него кроваво мерцают алые трещины на мускулистой руке, и говорит о себе это создание, как о женщине, да и голос, хоть и низкий, хриплый - все же женский.
Но эти детали никак не складываются в единую картину.
Привычка лицо странно прятать.
Фигура на камне и подтаявшие под Илинхен следы — последние сложившиеся детали. Ещё до того, как это стало уж совсем очевидно, до того, как два голоса слились в один. Это Майрон. Он был собой во всём, кроме облика, да только все намёки всё же сложились в картину слишком поздно.
Сердце замерло, заледенело коркой, а потом под ней заколотилось множеством чувств. Но в голубоватых глазах — только сталь, сродни той, что пока оставалась в ножнах. Иримэ не успела подхватить ученицу — далеко отпустила, но ринулась к ней и присела рядом, почти не сводя с недруга внимательного взгляда.
Пока он распинался в наполовину справедливом упрёке, красовался доспехами, она стянула перчатки, приложила тыльную сторону ладони к щекам несчастной эллет. Горячие. Но дышит.
— Илинхен... — позвала негромко, второй раз за сегодня потормошив за плечо, но теперь без особой надежды.
Она не проснулась. Она не сможет сбежать. Иримэ поправила её плащ, расстегнула и свой, второй раз за день уступая его ученице. Когда-то эта милая, бедная нолдиэ уже погибла от холода. Пусть так не случится теперь... О Валар, пусть так не случится!
Она осталась в платье, но почти не ощущала холода: берегли и плотная ткань, укрытая вышивкой, словно инеем, и настрой. Ничто в этом крое не мешало ей двигаться.
— А вашей стороне было бы в радость, если бы мы заперлись в крепостях и тряслись, как осинки, сторонясь каждой тени и вздрагивая от каждого шороха.
Не вопрос. Утверждение, коронованное безрадостной ухмылкой. Нолдор так себя не вели, даже после всего, даже Нолофинвэ, как тот, кому пришлось тяжелей всего, не боялся. По крайней мере настолько, чтобы никуда не ходить.
Иримэ встала, обошла Илинхен мелкой дугой. Ей не нужно было тратить слова, чтобы показать, что теперь Майрон тронет эту девочку, только переступив через тело той, что постарше, достаточно было остановиться между ними.
— Приятно знать, что ты страшишься моего брата.
Только он не успел бы. Да и... захотел бы после того, как она, получается, ничего не сделала для его свободы? Там, под стальной коркой, защипала душевная ранка. Но Иримэ отмахнулась от этой боли. В бою на травмы не обращаешь так уж много внимания... А она была готова ринуться в этот бой и руки держала так, чтобы и основной Maneindo, и короткий Ilsarene увидели свет один только миг.
— И насколько мне известно, у тебя был наставник, и не просто хороший, а лучший. Но ты, видимо, не ценил и ушёл от него к Моринготто. К чему ты разбросал эти фразы? Зачем всё ещё прячешься в чужом облике? Что тебе от меня, Саурон, нужно?
— Чужом? Нет, моя дорогая леди, в этот раз ты не угадала.
Глубокий контральто разрождается хриплым смехом, а женщина - как только останавливается на длину чуть меньшую, чем выпад клинка, ровно на пядь меньшую, и капюшон плаща, подбитого мехом, спадает с головы, - улыбается чуточку кривой знакомой ехидностью своей улыбкой, поднимает руки, показывая собственную видимую безоружность. Медленно, словно специально позволяя отмечать каждое движение, сводит ладони у своего горла, щелкает застежкой, позволяет плащу соскользнуть с плеч в руки.
— Позволь мне... Нет, ты не позволишь, да, верно. Хорошо. Смотри, леди, я сейчас брошу тебе плащ, а ты укроешь им вдобавок к остальным нашу хорошенькую связную. Он защитит ее на ту пару часов, что она проспит в этом снегу. Я специально соткала его, чтобы не замерзать самой даже в ледяных ветрах дальнего севера. А потом, после того, как мы удостоверимся, что девочка будет в порядке, ты снова поднимешь против меня эти... Иголочки. Или же решишь, что выслушать будет полезнее. Я ведь пришла к тебе не с боем, леди Иримэ.
Майа остается в кожаном доспехе и кольчуге, великолепной - иного не ожидалось, - работы, но это облачение и впрямь слишком легкое для боя, и слишком мало закрывает, будто оставляя преимуществами не прямую грубую силу, как можно было бы счесть, в первый раз взглянув на статную фигуру, но скорость, ловкость и ярость. Неполное, но не кажущееся недоделанным - образ выглядит идеально завершенным.
— И, пожалуйста, ты же знаешь, что я не хочу носить это отвратительное звание снова. Майрэ. У этого облика есть имя - меня зовут Майрэ. Будем знакомы, - воительница полукланяется в пояс, без капли издевательства, и...
Швыряет очевидно тяжелый плащ в сторону нолдиэ так, словно тот легче шелка.
Иримэ обнажила мечи только когда Саурон (как бы себя он ни звал) пошёл ближе. Пядь — слишком мало, чтобы сделать это «потом». Но орудовать недруг решил словом, баюкающим, успокаивающим, обещающим что-то хорошее. Против этих слов у неё не было приёма.
Только настороженность. Верить, не верить... вернуть короткий клинок в ножны до того, как Саурон действительно бросил плащ. А ведь его название «Серебряная память». Сейчас хотелось на миг забыть, обмануться, поверить хоть в толику добра, случайно затерявшегося в злом намерении. Иримэ отступила по той же дуге, в которой заняла позицию. Она держала этот плащ в руках, но слишком... слишком громкими были её мысли для того, чтобы расслышать, как звенят в нём чары. Но погружённые в полотно пальцы чувствовали тепло.
— Неужели ты и правда оставишь ей эту вещь, Майрэ? Или твоя цель — оставить мне напрасную надежду?
Для себя она бы не приняла подачку. Но Илинхен... заслужила шанса выжить и разобраться со всем потом. Иримэ укрыла её вторым «одеялом».
Как когда-то. В одну из отвратительно длинных и паршивых ночей.
— О чём ты хотел со мной поговорить? Таком, что предполагал, будут крики, оружие, всё то, чего тебе не хватило на рынке. Давай же! Или тебе здесь ещё кто мешает?
Иримэ шагнула обратно, в этот раз разведя руками, на безопасном расстоянии, если оно только существовала против майа в любом из его обликов. И вернулась на те два шага, снова вооружаясь полностью, но не занеся их для удара... а цепко хватаясь за рукояти, чтобы парировать, закрываться и защищать.
Майа очевидно не сводит тяжелого, ощутимого взгляда тех же самых золотых глаз с нолдиэ все время - и будь Иримэ или немного внимательнее, или немного непредвзятее, заметила бы, как расслабляются широкие жесткие плечи в тот миг, когда она кутает невольную жертву чужой магии брошенным тяжелым плащом.
— Оставлю, конечно. - Хмыкает Майрэ, складывая руки под грудью и закатывая глаза. Сдувает с лица рыжие пряди. - Девочке замуж скоро, не студить же задницу на всех ветрах. Болеть вы, эльфы, конечно, не болеете, но переохлаждение ей может неприятненько так испортить настроение в первую брачную ночь...
Она дожидается, пока принцесса нолдор вновь выйдет ближе, закладывает руки за ремни на поясе. Покачивается с пятки на носок, разглядывая Иримэ так, словно видит впервые - а ведь, по трезвому размышлению, это и впрямь первый полноценный их разговор. Лицом к лицу, без пения клинков и лживой игры в представление, как на рынке...
— Что о цели... Я уже сказала, леди, - наконец, роняет майа. - Мне нужны твои знания. Я здесь, чтобы пригласить тебя в Башню Памяти, погостить у меня немного. Поработать вместе. Мне кажется, у нас неплохо должно получиться.
Майрэ щурится на клинки - и делает шаг вперед, ближе.
Медленный и спокойный.
— Неделю, может, две. С оплатой и полным содержанием. У меня даже горячие источники есть. И неплохая библиотека нуменорских романтических сказаний.
Глубокий, мурлычущий контральто звучит так, словно пытается скорее искусить, чем уговорить, но слова звучат четко и ясно.
Еще шаг.
Майа кажется безоружной, разве что когти на пальцах едва видны, когда она поднимает руку и касается весьма заинтересованно острия клинка поменьше. Присвистывает, когда по лезвию сползает золотая капля.
— Отличное оружие. Мне не удалось бы выковать лучше. Неужели старший брат постарался?.. Слыхала, конечно, что он тоже тут ошивается, но не думалось мне, что возьмется так скоро за прежнее свое искусство - мир... Великоват даже для него. Не сомневаюсь, что ими ты владеешь не хуже иглы и пялец. Больно руки выразительные... Хотя, откуда мне знать?.. Хм.
Всего на миг звучит удивление в бархате голоса - и пропадает.
— Так что скажешь? Не могла я пригласить тебя в гости при свидетелях - репутация не очень, понимаешь. Мало ли, что могли подумать - и ты, и стража.
Во взгляде и тоне — непроглядный скепсис. Из глубоких убеждений его поднялось столько, что темноватые мысли в щелях потрёпанной феа всколыхнулись, но не ранили, а лишь добавили в чувства льда. Выразив свою первую реакцию, Иримэ всё же задумалась: да с чего бы ему?
Наверное, потому что до более достойных себя не достанет. Скорее всего, она та маленькая точка на пересечении потенциальных трудности и выгоды, серединка на половинку, как всегда, как везде. Не госпожа Мириэль. Но та, на чью работу всё же иногда смотрят с полными восторга глазами, и которая всегда знает или быстро находит, как сделать хотя бы хорошо.
Иримэ читала кое-что, пытаясь разобраться в истории прошлой Песни. Во множестве событий тех эпох, в которых она не жила, можно было бы и захлебнуться, особенно если стараешься осознать не из искренней страсти к науке, а для общего понимания, что досталось в наследство множеству новых жизней. И всё же она уловила достаточно, чтобы усмехнуться. С отвращением, может быть даже не лично, но к идее вот так сотрудничать.
Чем заманчивей сияла мельком обрисованная им картина, тем глубже чернели тени. Всё, чего он добился своим сладким пением, — так это возможности подойти.
Иримэ отвела малый клинок и выставила вперёд длинный, уперев острие в грудь. Не с целью ранить, но предупредить, что ещё ближе она не подпустит.
— Как любезно с твоей стороны. Право, какая забота и о репутации моей, и об ученице. Словно протёр инструмент тряпочкой и осторожно кладёшь на место. Да только это живая душа. Может быть, я бы позвала тебя в свою мастерскую. Может быть, возразила бы про свидетелей, но... — нолдиэ скривилась. — Действие показывает натуру доходчивей любых слов, — легчайший поворот головы, повторённый намёк на свою ученицу. — Ты неисправима. Даже от того, что я вижу сейчас, веет таким душком, что называть тебя кроме как «Сауроном» не поворачивается язык. Мой ответ: нет. Убирайся или уж делай, что там хотела ещё.
Иримэ приготовились не бежать... бить. Она наговорила достаточно, оставалось только настоять на своём настолько тщательно, насколько хватит спаянных в единый порыв феа и хроа.
Майа склоняет медленно и озадаченно голову к плечу, и огненно-рыжие волосы снова чуть прикрывают лицо. Едва заметное движение вперёд - тихое шипение.
Против меча, упирающегося в грудь, поддых, там, где сходятся ребра и колотится тяжело и мерно сердце, она не идет.
— Твоя мастерская не подходит. Город - не подходит, - терпеливо, осторожно, но жестко поясняет майа, пытаясь отвести клинок. Снова шипит, глядя на раненые пальцы.
Митрил. Лезвие им как минимум покрыто, а режущая кромка совершенно точно.
Больно.
И до ужаса обидно - на красивом, но суровом лице на миг мелькает это выражение, которое порой видно у совсем еще детей, когда что-то идет не так, как они хотят, и они не понимают, почему.
— Если бы все было так просто, конечно, я пришла бы к тебе. Но это не то. Так не получится. Я... Пыталась минимизировать любой возможный ущерб. Пришлось изменять план действий прямо на ходу, твоя ученица вообще пострадала исключительно... По своей вине. Она очнется скоро, вернётся в город и будет в порядке. Не вспомнит, что вывела тебя за ворота, будет думать, что ты просто уехала. Успеет подготовить платье... Между прочим, без моей помощи она бы так и не справилась!
С каждым словом все больше в хриплом голосе мешаются непонимание, отчаяние, раздражение и злость - но злость не темная, не яростная, а горькая.
— Неужели тебе настолько не нравится идея поработать со мной всего несколько недель, что ты готова идти с обнаженными клинками на безоружную?!
— Леди Иримэ. Ты действительно отказываешься и готова убить, только бы не?.. Я же могу счесть это прямой угрозой - потому что и я не откажусь от своих намерений.
Вопрос звучит жестко.
А еще... Еще что-то в нем - неправильно.
Не формулируются так похожие вопросы.
Не такие слова говорят перед поединком.
— Мне не хотелось бы тебе вредить.
На большую часть пояснений Майрэ ей всё равно, а некоторые — плошки масла, добавленные в огонь. Вот как, значит? Илинхен ещё и сама виновата? Словно чары просто были, а не их сотворила одна конкретная гадина, мотивы которой Иримэ всё никак не могла понять.
Возможно, и не хотела. Даже если на неё смотрят так, словно она посмотрела на детский рисунок и вдруг раскритиковала его, вместо того чтобы взять на ручки и разглядеть в несовершенных каракулях творческий порыв юной и чистой души. Иримэ подумала, что он нарочно. Что он пытается поддеть её за мягкую, чувствительную и заботливую часть, которая помогала воспитывать племянников и всё ещё очень хочет собственных детей.
Но рука не дрогнула. Хотя брови приподнялись, когда оказалось, что Майрэ словно бы больно? Хорошо. Тихий вздох облегчения, и взгляд даже на миг потеплел от благодарности к брату. Ноло берёг её тенью своего присутствия, которую опасается Саурон, а Феанаро — вот этими мечами. Рука Иримэ только крепче сжала рукоять, не подтолкнув клинок в броню, а плавно повернув острие.
Повторять свои слова об отказе Иримэ не стала. Она изъяснилась достаточно ясно. Это движение — точка. Последующие слова — двойная линия, подчёркивающая мысль. Они начались со смешка.
— Не притворяйся. Твоё оружие — когти, сила и голос.
Как же важно ей было себя оправдать. Отметить, хоть мысленно, что нет, из них двоих в опасности здесь — она. И что да, она убьёт, только бы Саурон не забрал её силой и не додумался ещё раз хоть ноткой влезть в голову ученице.
Иримэ не то что бы не помнила — предпочитала не знать, когда случилось её первое убийство. От понимания, что это могло случиться уже в Алквалондэ, совесть до сих пор стискивала сердце до боли и тошноты, на миг проявившуюся сквозь жёсткую маску и спокойный тон.
— А тот, кто не готов убивать, не должен носить оружие.
И всё же... Она бы не напала первой. Недостаточно зла, чтобы забыться. А он всё ещё недостаточно агрессивен, чтобы прямо сейчас лить кровь из защиты...
Нехороший огонек загорается в прищуренных золотых глазах, когда Иримэ ясно и открыто подписывается под своей угрозой в третий раз.
Этого хватает, и незримые цепи, сковывающие сильные руки, мерцающие алыми "трещинами", и почти наяву ощутимо потяжелевшие с тем, как началась вся эта суматоха, - рассыпаются.
— Я просто хотела позвать тебя поработать вместе.
На этот раз голос звучит рычанием - тихим, мягким, но оттого будто даже опаснее прежнего. Майа забрасывает обе руки за голову... Но в сжатых ладонях появляется рукоять с рубиновым навершием. Будто бы из ниоткуда - но если прислушаться, если присмотреться, слышно, как звенит рассыпающаяся иллюзия невидимости, незаметности.
В руках ее оказывается длинный черный клинок, который и иному воину из нолдор пришелся бы в качестве двуручного, а в ее руках кажется легким и таким... Уместным?..
Характерная дрожь пробегает по лезвию, отсветы Древ и сияния тела владелицы ловит - и будто поглощает странным, нездешним каким-то металлом.
Может, знай Иримэ некоторых кузнецов и королей, да и некоторых приемышей их, она бы узнала его, это странное, холодное, как беззвездная Вечная Ночь, железо.
Но сейчас оно неслышимо звенит в левой руке майа.
— Видимо, придётся использовать силу. Потанцуем, моя дорогая леди?
Хрипловатый контральто звучит насмешливо, холотно и горько, когда майа, неуловимо перетекая, перекатываясь, сдвигается вправо всего на шаг, и мгновенно наносит широкий диагональный удар, рушащийся вниз с ощутимой силой - но почти не задевающий саму Иримэ.
И, судя по белоснежному оскалу алого, как кровоточащая рана, рта, то, что от такого сильного удара на нолдиэ остается только короткий росчерк на щеке да легкий рваный разрез на одежде, - не случайность.
А еще - еще Майрэ тихо, почти шепотом, почти издевательски начинает Петь - будто это не сбивает вовсе дыхания.
— Я иду разрядом по телу, через все преграды, сквозь стены...
И мир отзывается, Нити движутся, окружая часть поляны, звенят почти ощутимо в воздухе - воздух теплеет вокруг, больше не морозя горло, и двигаться становится легче, но не только ей - обеим.
И это, кажется, тоже не случайность.
Майрэ ведь сразу начала с силы.
Иначе почему Илинхен лежит за спиной, а не сидит в мастерской? Все другие слова обрубает удар. Иримэ не успела ни поднять клинок, ни как следует отшатнуться. Тёплая капелька крови сбежала по обдуваемой свежим ветром щеке и подсохла от колдовского жара. Он же забрался в новую прорезь на платье, обжигая не хуже любого касания.
Иримэ хотела бы, чтобы её ярость походила на порыв ледяного ветра в кромешной ночи и пустыне. Но в нём так мало жизни, а в этой феа её так много. Это удар горной реки о камни, звон острого льда же, но падающего с карнизов к весне. А ещё — сталь, сверкнувшая сейчас в пепельно-голубых глазах и на золотом свету. Она поймала взгляд врага.
Чары не тревожат, покуда они не сковывают. Иримэ толкает отчасти утоптанный снег и отдаётся импульсу, про который точно знает — её. Это она вытолкает обратно того, кто далековато зашёл. И для начала — подальше от ученицы. Скорость непривычна для хроа, но Иримэ не думает, принимает как данность и звонко разменивает оборону на натиск. Она лёгкая, она действительно пляшет, кружится, взяв в напарницы волю с памятью, и там, где о защиту скользит одно лезвие, его с разворота догоняет второй клинок. И следом — свист с перезвоном. Не удар, а их серия, простая естественная импровизация. Иримэ гибкая и как никогда этому рада. Ловкая в том, чтобы выкрутиться и замахнуться из любого па. Но в отличие от Майрэ, она не красуется. Это насмерть.
Иримэ дерзко сунулась едва ли не под руки (именно что под них) и, выставив наверх для защиты длинный меч, от души полоснула коротким по доступному из-за её глубокого выпада бедру.
- По степи бегу я, и танцем нашим ночь светла как день~
Шипение сверху сменяется коротким хохотом почти мгновенно, стоит золотой крови пропитать едва мешковатую штанину и капнуть на снег, застывая неровными комочками чистого металла, - и все же Песнь тянется дальше.
- Глянешь в мои Очи - ослепнешь...
А следом за смехом рушится меч - но не лезвием вниз, а черным острием, и соскальзывает красиво, искрясь, по желобу звездного митрилового клинка - но в последнее мгновение запястье Иримэ обрушившейся на него силы не выдерживает, и вместо того, что стало бы действительно красивым па их смертельного танца...
- ...жди со мною встречи - коль смеешь!
...удар этот становится болью и алой кровью, плещущей из распоротого плеча на клепаный доспех, и золотом из полосы на боку сразу под ребрами. На миг спотыкается болезненно Песнь - и все же дрожит вокруг плетение Нитей, не распускается, держит их крепко Воля и Голос, ей вторящий, облекающий в форму.
- Помни мое имя, когда твою кровь студит Тень!
Рывок на шаг назад, и клинок Иримэ выскальзывает, чудом лишь не захваченный кольчужными частями чужой защиты. Плещутся на ветру, беснуются рыжие живые пряди, словно костер, и будто и нет на майа целых двух уже ран, она стоит, пружинисто присогнув колени, сжав в ладони черный клинок, усмехается безумно почти, но взгляд чисто-золотых змеиных глаз холоден, остер и тяжел.
- Сердце твое вспыхнет, как хворост... - движутся губы, будто и не сбито вовсе дыхание.
И тепло вокруг зажигает в колотящихся сердцах новые силы. Вспыхивают силой нехотя и давно не разминавшиеся мышцы.
Зато дыхание от боли на миг перехватило у нолдиэ. Но в эти моменты рассудок стирает гордость, и когда Майрэ отошла, Иримэ Лалвендэ вскочила на ноги и опять подняла мечи. Да, у неё застонало запястье и дрогнула рука, но любой протест тела мигом успокоил вихрем взметнувшийся дух.
Пусть пятится. Да хоть на лёд со своими горящими пятками!
Иримэ стиснула рукояти ещё через секунду, как только дело дошло до череды новых ударов. Темное пятно на рукаве ей, конечно, мешало, но мелкие огрехи — не повод бросать всю работу. А этому пылающему полотну не помешала бы ещё пара стежков золотой канителью.
Догнать. Пусть первым снова по дуге тянется длинный, а маленький помощник отстаёт на треть круга. Оба не достают. Разворот, берегущий импульс, ещё две ложатся под песню восьмыми долями, и после Иримэ начинает рвать атаками ритм и колеблется, но не в намерениях, а по дуге, загоняющей Майрэ к озеру.
Чем больше темнеет и липнет рукав, тем медленней, но сильней и упрямей удары.
"...дух взметнется вихрем - и гордость запылает в глазах у той, кто огню посвящен!"
И понять бы отважной нолдиэ, что Песнь, все шире и шире звучащая, уже словно и не одним хриплым контральто, а дрожащим хором, не ушами слышимым, а ощущаемым самым дыханием, и ее кружит, если не больше - ее, что Поет майа не про себя, не для себя - слишком и без того разрыв в мастерстве заметен, слишком легко дается женщине, нет - духу пламенному, решившему отчего-то облечься в такие одежды тела, виться меж клинков, едва слышными касаниями черного меча отталкивая и сбивая с траекторий острые лезвия.
Прислушаться бы принцессе Дома Финвэ к тому, как хроа ее с каждым смелым шагом сильнее становится, а с каждым упором - слабеет.
Да нет в ней этой привычки - врага слушать.
А алые тонкие губы шепчут, изгибаясь все шире и змеинее:
- Покажи мне танец бесстрашных, пусть течет багрянец отважной... Ищи победы там, где...
И вспыхивают змеиные очи почти белизной раскаленной, когда черный клинок вылетает из руки и вонзается с треском в лед на озере... Ликующе смеется Пламя, ловя когтистой ладонью и отбрасывая жгущий отзвуком старой боли митрил, кажущийся ледяным, как селенитовые иглы.
- ...иной пал, дотла мной сожжен!
И трещит лед позади - пар идет от черного лезвия, - и расползаются по льду черные трещины, проваливается насыпавшийся снег.
Шаг - но не назад, а навстречу удару.
"Жар Огня целует кровожадно..."
Золотые когти сжимаются на поясе нолдиэ, справа, прижимая ее еще ближе, вонзаясь глубже, и алое мешается с золотом, льющимся ручьями по локтю, ладонь пустая выворачивает болезненно запястье, заставляя выронить короткий меч, отвести левую руку...
"...и в руках танцует - Саламандра..."
Да только между телами зажата правая, сжимающая старший клинок - и каждый шаг и поворот сдвигает его, а они продолжаются, и ведет уже Майрэ, заставляя отойти от берега.
Сдвигает, заставляя золото течь быстрее, пронзая глубже, до упора гарды в плоть - совсем неиллюзорную, живую податливую плоть за разорванной кольчугой, на ладонь ниже центра живота, того места, где у каждого из рожденных знак рождения остается - и выходя чудом немногим правее позвоночника, под самыми ребрами.
- Взгляд ее слепящий добела страстью раскален...
Майа улыбается озолоченными губами, и глаза ее сияют, ловя взгляд нолдиэ.
И когти пробегают по локтю и плечу, сжимаются вместе с ладонью на шее - на загривке, и на точках сердцебиения лежат крепкие длинные пальцы.
Майа вжимает лицом храбрую, но бессмысленно сопротивляющуюся ей деву в собственный нагрудник.
Ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Все замирает.
Воздух вокруг слишком горячий, и снег на поляне истоптанный и подтаявший.
- Дух огня ликует беспощадно - пусть в груди танцует Саламандра...
Постепенно слабеет тело воинственной принцессы - дышать становится невозможно, и в груди должно жечь.
- ...и победный взор мой горяч и бел, как огонь
Золото течет все медленнее - но и Голос гаснет, слабея.
Повезет кому-то, кто найдёт это место - и правда озолотится.
Иримэ дышит, конечно, дышит, Майрэ не лгала, и леди нужна ей живой и здоровой - но больше не сопротивляется, рука ее соскальзывает в итоге бессильно с рукояти - и лишь тогда, вытащив из себя митриловый клинок, майа позволяет себе болезненно всхлипнуть, яростно шипя и взрыкивая.
Никто не способен навсегда отодвинуть боль - даже та, кто когда-то давно была Властелином Боли.
Всё Иримэ понимала. Но только если позволить этой мысли прорасти дальше смутных ощущений, скапливающихся у горла... кому это сыграет на руку, кроме врага?
Осторожничать, здраво взвешивать нужно, планируя битву или когда есть куда отступить. Она бы бежала, определённо бежала, но одной — ни за что. Время, когда её оружием двигал чистейший (пусть и праведный) гнев, закончилось задолго до Битвы Бесчисленных Слёз. В дни долгого мира Иримэ вынула этот отравленный шип, а Новая Песня исцелила оставленную им ранку.
Эта эльдиэ убьёт и умрёт. Но не ради чувств, порождаемых самой битвой, а чтобы высечь хоть кусок безопасности кому-то, остающемуся за спиной. И только если там пусто, может быть, за свои честь и гордость.
Брошенный меч — хлёсткий удар по ним, более заметный, чем сама песня, чем прошлый издевательский укол, от которого подломилось запястье. Отверженная мысль ткнула под рёбра ещё до того, как туда потянулась Майрэ. Иримэ успела выставить меч, уперев кончик в низ живота, но толку? Это не хроа. Майа в его женской оболочке не замедлился и на полтакта, словно не существовало ни боли, ни стекающей по желобку в руках горячей золотой крови. Победой будет хоть единый стон, вторивший бы короткому крику, который высекли когти, вспоровшие нежную кожу. Теперь шрам будет ещё и здесь, симметрично другому боку...
Иримэ выкручивает правое запястье, стремясь намотать, что там вместо внутренностей, на клинок. Она назвала его «Доброй волей», что ж, Майрэ сама насаживается на митрил. Свободным левым локтем Иримэ упирается, борется, чувствуя на шее хватку уже не только собственных горьких чувств. Нолдиэ с ненавистью к своему бессилию и её источнику ловит чужой взгляд... и слепнет ещё до шума в ушах, от одной только вспышки. Зато в нос лезет отвратительный запах: жар, кровь, металл, может быть, само зло.
А ведь правда... губы кривятся в усмешке, и на последний глоток воздуха, задержавшийся в горле, Иримэ сипит:
Ужасно кружится голова. Несносно жжёт лёгкие.
Зрение прояснилось не полностью и только на миг, позволивший осознать ситуацию, а потом снова уходит вместе со всякими силами. Последний толчок, последняя попытка вывернуться из хватки направлена не куда-то. Чуть вбок. К городу, обоим плащам...
...к оставленным обещаниям, ко всей полноте свободы и жизни, которые Иримэ не смогла отстоять.
Иримэ дышит, конечно, дышит.
Дышит и майа, справляясь с болью так же, как во все свои неисчислимые годы - усилием Воли, после одного жалобного всхлипа вновь отодвигая ее дальше от сознания.
Она вытирает меч Иримэ от своей крови о собственное же бедро, тихо свистит - и когда одна из подаренных не столь давно старым мастером и так и не пристроенных, но в кои-то веки пригодившихся лошадей, отчего-то совершенно бесстрашных, прибегает, обходит кругом спящую младшую, укутанную в бережное тепло, фырчит в волосы принцессы, лежащей в руках хозяина-хозяйки, и без всяких команд приопускается изящно, позволяя деву устроить на своей спине.
Майрэ забирает и младший клинок, проверяет, хорошо ли укрыта от возвращающегося холода Илинхен - девочка и впрямь попала под воздействие случайно, не ей предназначались сливочно-шоколадные карамельки, но что уж жалеть. Она получила предоплату за свою помощь.
Женщина смотрит на сверток в руках ученицы Иримэ и вздыхает. Невольно прижимает ладонь к некрасивой, болезненной ране, не кровоточащей только из-за желания Майрэ не потерять слишком много крови, но прикрывает глаза - и напевает тихо.
Вот. Так лучше.
Набросок и сметка становятся совершенством.
В конце концов, скоро у той праздник.
Лишь удостоверившись, что все остается в нужном порядке, в приемлемом виде, майа сама садится верхом позади бессознательной пленницы своей - и похлопывает лошадь по шее, ладони положив на гриву.
— Поехали. - и та срывается с места.
В дороге проходят часы.
Иримэ ведет себя смирно, даже если и притворяется лишь бессознательной, и это хорошо, это очень хорошо.
По прибытию в Долину майа относит ее наверх.
На самый верх, над Библиотекой, в круглую комнату с узкой кроватью, рабочим столом, пустым сейчас шкафом для вещей, ковром из шкур перед камином - и накрепко закрытой прозрачной дверью на балкон.
Тому, кто был бы уже в гостях, несложно было бы понять, что Иримэ досталась комната самого Хозяина Башни.
И все же, даже когда она устроена и оставлена, у Майрэ остается последнее дело.
Вязь Завесы и ключ-камни, установку которых она... Он - прервал на почти что месяц из-за Тъелпэ, все же были готовы к тому, чтобы загореться Силой - именно к этому моменту.
Все было готово.
И майа спускается с башни, почти бежит к центральному обелиску...
И под Песню Творения, наконец-то, снова встает над Долиной незримый купол - и в это раз он не только защищает саму Долину Памяти, но и мешает ее покинуть без ключа.