Память тела, глина и птичий язык: как фестиваль Homeland превратил сербскую деревню в центр мирового авангарда

Если вы ищете самое необычное место на культурной карте Сербии, вам стоит отправиться на самый север Воеводины, к границе с Венгрией. Здесь, в селе Келебия, среди деревьев и тишины, спрятан независимый фестиваль HOMELAND. Настоящий эко-культурный оазис, созданный театральным объединением Nyári Mozi Színházi Közösség.

С 18 по 21 июня 2026 года здесь, в домах, построенных вручную из соломы и глины, собирались художники из Франции, Нидерландов, Испании и Балкан. Я приехал сюда, чтобы поговорить с творцами, которые стирают границы между природой, человеческим телом и искусством. И первый, кто встретил меня в этом пространстве — легенда европейского физического театра.

Денеш Дёбреи: движение змеи, звезда в яблоке и возвращение домой

Денеш Дёбреи (Dénes Döbrei) — венгерский актер, танцор и хореограф, родившийся в Воеводине. Четверть века он прожил во Франции, работая с культовым режиссером Жозефом Надем и японским мастером буто Мином Танакой. Сегодня Денеш — хозяин этого места. Он преподает «память тела» и рассуждает о том, как природа диктует нам наши движения.

Его путь в искусстве начался отнюдь не на сцене, а в темных переулках родной деревни.

«Мое самое первое воспоминание о движении — это движение змеи, — рассказывает Денеш. — Когда к нам приходили гости, я постоянно извивался между стульями, между людьми. Приходил и уходил, как змея, и все говорили: "Ну вот, опять ползает". Возможно, это было первое, что по-настоящему определило мою пластику».

Для Денеша тело — это не инструмент, но губка, впитывающая ландшафт.

«Я вырос в деревне. Даже спустя годы я помнил, как ориентироваться в полной темноте: я точно знал, где на дороге разбит асфальт, где сдвинут кирпич. Лес был очень важен. То, как меняются звуки и свет в лесу — всё это влияет на настроение, а настроения напрямую воздействуют на движения человека, на его тело.
Связь природы и человека колоссальна. Подумайте о лунном цикле в 28 дней и о том, как он влияет на женщин. Или о том, что в холод человеческое тело закрывается, а в теплую погоду становится более открытым. Движение зависит от природных явлений точно так же, как движение океанов».

Его философия строится на поиске внутренней геометрии, заложенной в нас от рождения.

«Если разрезать яблоко поперек, внутри будет пятиконечная звезда. У растений и цветов есть своя геометрия. Человеческое тело тоже имеет свою систему: мы проводим в утробе матери 9 месяцев — это трижды три. Если вы посмотрите на палец, он состоит из трех фаланг, рука тоже делится на три части. Чем ближе мы к природе, тем больше баланса в нашем теле».

От триумфа в Париже к тишине Келебии

В молодости Денеш оказался в центре театральной богемы Югославии, работая в Суботице с великим режиссером Любишей Ристичем. Затем была Франция.

«Успех во Франции был ошеломляющим, потому что мы путешествовали по всему миру. Это было похоже на наркотик — адреналин всегда зашкаливал, тысячи людей аплодировали нам повсюду, мы чувствовали себя на вершине».

Но спустя 25 лет он принял решение вернуться туда, откуда всё началось. Трансформация из мировой звезды в независимого творца, строящего свой театр в деревне, далась не без внутренней борьбы.

«Пришлось принять тот факт, что я больше не езжу по всему миру. Что той "успешной" жизни больше нет. Сначала это казалось концом, особенно во время ковида, когда у меня отняли привычный ритм. Тело начало стареть, уставать. Я даже думал всё бросить, изучал фитотерапию, шиацу, макробиотику. Но каждый раз, когда я был в отчаянии, появлялась какая-то неведомая сила, которая снова ставила меня на ноги».

Спасением стала передача опыта. Вместе с женой Денеш создал в своем доме в Келебии уникальное пространство для студентов Академии искусств Нови-Сада.

«Сегодня я чувствую себя счастливым и успешным человеком. Студенты приезжают сюда на целую неделю, мы работаем от рассвета до заката. Иногда кто-то приезжает из Мексики или Японии просто чтобы поблагодарить или продолжить обучение. В современном мире спектакли создаются слишком быстро, глубина теряется. У художников нет времени на создание великих произведений. Но именно здесь, где мы сами создаем себе условия, это время появляется».

В завершении интервь, Денеш формулирует главную мысль, ради которой и затевался фестиваль Homeland.

«Что я хочу оставить после себя? Точно не видеозаписи старых спектаклей — они быстро стареют и умирают. Наше искусство — это искусство настоящего момента. Важно лишь то, чтобы та чистая, искренняя энергия, которую мы смогли передать тогда, продолжала жить в сегодняшней молодежи».

Хеми Варга: как построить авангардный театр из соломы, грязи и вишневых деревьев

Фестиваль Homeland не мог бы существовать в нынешнем виде без Хеми (Варги Генриетты) — жены Денеша, актрисы, танцовщицы и соавтора этого пространства. Именно на земле её родителей, где когда-то они сами сажали вишневые деревья, сегодня собирается интернациональная богема.

Гуляя по участку, Хеми с гордостью показывает дома и сцену, которые они возводили собственными руками.

«Когда мы переехали сюда, домики были совсем крошечными, — вспоминает она. — Мы поменяли дом Денеша в Суботице на этот участок, чтобы жить рядом с моими родителями. И начали строить всё шаг за шагом. Эти стены, которые вы видите — они полностью органические. Мы строили их из соломы, земли и грязи. Всё здесь дышит природой».

Их совместная история с Денешем — это готовый сценарий для кино. Когда ей было чуть за двадцать, она поехала в Париж, куда Денеш (он старше на 9 лет) уже был приглашен работать с известным хореографом Жозефом Надем. Хеми поступила в знаменитую международную школу театра и движения Жака Лекока (Jacques Lecoq). А затем в Югославии началась война.

«Мне было 22 года, и я решила: окей, я просто продолжу искать свой путь там, во Франции, — рассказывает Хеми. — А потом произошла случайность. Труппа Жозефа Надя готовила импровизацию для открытия выставки, я пришла посмотреть. И вдруг режиссер говорит: "Слушайте, у нас же нет героини! Нам нужна девушка". И указал на меня. Это была импровизация на тему "Войцека", и всё прошло настолько здорово, что я стала частью их труппы на долгие годы».

Несмотря на блестящую карьеру в Европе, пара приняла неожиданное решение вернуться на Балканы. Причина оказалась удивительно трогательной и глубоко человечной.

«Нашей дочери было пять лет. И я подумала: как было бы прекрасно, если бы она пошла в начальную школу на своем родном, венгерском языке. Мы вернулись ради неё, чтобы она сохранила свои корни. Но я совершенно не осознавала, насколько здесь всё изменилось. Югославия распалась на шесть стран, здесь выстроилась совершенно иная система. Пришлось начинать всё заново».

Сегодня Хеми и Денеш не только принимают фестиваль, но и привозят в свои соломенные дома студентов консерватории, где оба преподают. «Невозможно научить искусству движения за полтора часа в неделю. Поэтому мы просто собираем их всех и привозим сюда», — смеется она.

Эстер Касенда: африканские корни, память ДНК и почему современные люди боятся танцевать

Если Денеш и Хеми — это хранители гения места, то приезжающие сюда артисты привносят энергию глобального мира. Одной из главных гостий фестиваля стала Эстер Касенда — мультидисциплинарная художница родом из Конго, выросшая в Нидерландах и живущая сейчас между Испанией и Португалией.

Эстер приехала в Келебию, чтобы создать site-specific перформанс прямо на земле, работая со стихиями воздуха, воды и песка. По образованию она — танцевально-двигательный терапевт, но в какой-то момент сцена перевесила клинику.

«Я работала терапевтом, помогала людям исцеляться через движение, но однажды, когда я жила в Марокко, перформанс буквально "позвал" меня. Я поняла, что мое место на сцене. Впрочем, когда я выступаю, зрители часто подходят и говорят: "Знаешь, пока я на это смотрел, во мне что-то изменилось". Так что искусство — это тоже форма исцеления».

Мы заговариваем о том, почему в современном западном мире люди так зажаты. Почему на концертах и перформансах мы предпочитаем стоять или сидеть, наблюдая за другими, вместо того чтобы двигаться самим, как это было принято в традиционных культурах.

«Мы забыли, кто мы есть в своей основе, — объясняет Эстер. — Мое наследие — из Африки, и для меня танец заложен в ДНК. Никто не учил меня, что я "должна" танцевать. Память тела настолько глубока, что когда я двигаюсь, я освобождаюсь от напряжения, я выхожу в свободное пространство.На Западе у нас теперь другие работы, мы слишком много сидим. Люди забыли свое тело. Да, они ходят в спортзал, чтобы тренироваться, но танец как элемент выражения жизни полностью утрачен. А ведь именно разум — наш главный блокиратор. Мы думаем: "Ой, я не могу это сделать, как я буду выглядеть?". Освободить разум — самое сложное, потому что мы все запрограммированы нашими травмами».

Эстер признается, что и её собственное тело помнит травмы — как из прошлого, так, возможно, и от предыдущих поколений. Иногда в обычной жизни она ловит себя на том, что «замирает», впадает в ступор. Но именно танец помогает ей принимать это оцепенение и трансформировать его.

Когда я спрашиваю, до какого возраста тело позволяет танцору оставаться на сцене, Эстер улыбается:

«Моему хореографу, с которым я работаю в крупной постановке — 70 лет, и он всё ещё танцует. Пионеру африканского современного искусства, моей наставнице, тоже за 70. Почему мы сами ставим себе эти рамки? Если ты перестаешь двигаться — ты перестаешь жить. Для танца нет возрастного предела».

Рикардо (Antez): музыкальный кочевник, звук в 1 Гц и философия независимости

Вечерами фестиваль Homeland погружается в акустические эксперименты. Одним из хедлайнеров стал Рикардо, выступающий под псевдонимом Antez. Этот французский музыкант из Гренобля последние 17 лет путешествует по миру с совершенно уникальным инструментом — огромным горизонтальным барабаном-перкуссией, из которого он извлекает непрерывные, гипнотические звуки с помощью специальной техники кругового трения.

Рикардо — настоящий музыкальный номад. Он может проводить в дороге по полгода, переезжая из Румынии в Венгрию, из Сербии в Македонию. Я спрашиваю его, не тяжело ли жить в состоянии постоянной нестабильности.

«Молодые музыканты часто спрашивают меня: "Как ты это делаешь?". И я всегда отвечаю: самое сложное — это не заниматься экспериментальным звуком, самое сложное — продолжать это делать из года в год. Я знаю многих художников, которые делали крутые вещи, но в итоге сдались, потому что это слишком тяжело.Во Франции я никогда не получал ни цента за свою работу. Там всё закрыто: ты либо часть "семьи" и системы, либо нет. А когда ты приезжаешь за границу, люди видят, что ты иностранец, и сразу интересуются тем, что ты делаешь. Быть номадом — это лучший способ оставаться свободным. Если тебе здесь не нравится, ты просто едешь дальше».

Его музыка лишена классического ритма в привычном понимании, но для Рикардо грани между ритмом и гулом не существует.

«Когда ты анализируешь звук, спускаешься от макро к микро, и берешь частоту в 1 Герц — это один цикл, одна вибрация. Технически это уже перкуссия. Для меня нет разницы между непрерывным звуком и ритмом. Это как жизненный путь: совершенно неважно, откуда ты пришел и каким маршрутом шел, через какие препятствия пришлось пройти. Важно только то, где ты в итоге оказался и что ты сделал».

Umbra (Мария Балубджич): птичий язык электроники и искусство как спасение

Закрывала музыкальную программу сербская артистка Мария Балубджич, известная под псевдонимом Umbra. Её сет — это гипнотическое сочетание голоса, синтезаторов, поэзии и сурового нойза, созданное без использования компьютера, только на аналоговом оборудовании («мета-орган 21 века», как шутит сама Мария).

В своих композициях она использует сербские сказочные мотивы, в частности концепцию «nemušti jezik» (немой/птичий язык) — язык, который понимают животные, но не понимают люди.

«Если глубокие, невербальные вещи остаются запертыми где-то в темноте, не находят связи и коммуникации, они просто утащат тебя на дно, — объясняет Мария. — Для кого-то спасением становится танец, для кого-то живопись. Для меня музыка — это то пространство, где эти темные материи получают право на жизнь, выходят на свет. Мой голос на сцене разветвляется: я использую высокие частоты, низкие, милые, грубые. Это создает иллюзию того, что перед вами сразу несколько разных певцов».

При этом Мария жестко дистанцируется от популярной сегодня тенденции придавать музыке дешевый мистицизм.

«Многие в моем поколении любят говорить: "Я ввожу слушателей в транс, я шаман, я ведьма". Это просто хорошо продается сегодня. Я не люблю это. Я просто играю на синтезаторах и работаю с голосом. Какой эффект это окажет на вас — это ваше личное дело. Я никогда не заявлю, что занимаюсь "исцелением" публики».

Мария пишет музыку для европейских театров (её оперы ставились в Брюсселе и Граце), обучает взрослых вокалу, но подчеркивает, что занятие искусством для нее — это вопрос физического выживания.

«Для меня искусство — это не выбор. У меня были моменты в жизни — в 12 лет, в 20, в 30, — когда я понимала, что если я не буду этим заниматься, я внутри буду абсолютно мертва. Это не просто депрессия, в которой можно вариться годами, это полное уничтожение. Я преподаю и вижу, как ко мне приходят взрослые люди. В детстве им сказали в школе, что они не попадают в ноты, сломали им дух. Они носят эту рану десятилетиями, а потом приходят ко мне и говорят: "Я просто должен петь". Не ради концертов. Просто потому, что они больше не могут иначе».

Вместо эпилога

Когда ночью, под куполом звездного неба Келебии, стихают звуки индустриальной перкуссии и экспериментального вокала, становится ясно, почему этот фестиваль называется Homeland.

«Дом» здесь — это не точка на карте Сербии. Это пространство внутри твоего собственного тела. Это соломенные стены, вылепленные своими руками. Это способность не сломаться перед системой, уехать на край света, чтобы сохранить свободу, или вернуться к корням, чтобы спасти свой дух.

В мире, где всё делается ради мгновенного потребления, такие деревни, как Келебия, и такие люди, как Денеш, Хеми и их гости, доказывают простую истину: настоящее искусство всё еще способно исцелять, если ты не боишься выпустить его наружу.