Эмиль Чоран, румынский писатель и философ, интервью с ним на счет Кодряну

До Корнелиу Кодряну Румыния была населённой Сахарой. Те, кто оказывался между небом и землёй и не имел ничего другого, кроме как ждать, — так это и было. Должен был подняться кто-то.

Мы все прошли через румынскую пустыню, неспособные ни на что. Даже презрение казалось нам подкреплением.

Мы могли созерцать нашу страну только с негативной стороны. В минуты нашей самой безумной надежды мы давали себе временное оправдание — хороший анекдот. И Румыния была не чем иным, как хорошей шуткой.

Мы отворачиваемся от открытого воздуха, свободные от прошлого и настоящего, наслаждаемся сладостным распутством и отсутствием судьбы.

Эта бедная страна — гигантская пауза между началом без величия и пустотой возможностей. В нас будущее кричало. В одном человеке — оно вскипало. И Он, нарушив сладостное молчание нашего существования, принудил нас быть. Добродетели народа были красными без него. Возможностная Румыния шла навстречу Румынии власти.

Я встретил Корнелиу Кодряну всего пару раз. Сразу понял: говорю с человеком в стране марионеток. Его присутствие было тревожным, и я никогда не отходил от него, не чувствуя неизлечимого дыхания — решающего ветра, который сопровождал существование, отмеченное неизбежным. Почему бы мне не признать, что меня вдруг охватила боязнь — род восторга, пропитанный предзнаменованиями?

Мир книг казался мне бесполезным; категории были мёртвы; престиж интеллекта — без грации; уловки тонкости — тщетой.

Капитан не страдал пороком «румынского интеллектуала» в корне. Капитан не был «умным»; Капитан был глубоким.

Духовная катастрофа Румынии — от мысли без содержания, от интеллекта. Нехватка цельности духа превращает проблемы в элементы абстрактной игры и отнимает у духа характер судьбы. Интеллект обесценивает даже страдание, превращая его в болтовню.

Но слова Капитана — тяжко и редко — возникают из Судьбы. Они были помещены где-то вдали. Оттуда рождалось впечатление вселенной сердца, вселенной глаз и мыслей.

Когда в 1934 году я говорил ему, как интересно было бы выставить напоказ его жизнь, он ответил: «Я не проводил свою жизнь в библиотеках. Я не люблю читать. Я просто такой — и думаю».

Эти мысли и составили нашу причину быть. В них природа и небо дышат.

И когда они начали воплощаться, исторические основы страны были разрушены.

Корнелиу Кодряну не ставил проблему «сегодняшней» Румынии — ни современной, ни нынешней. Это было слишком мало. Это не соответствовало масштабу его видения и нашим ожиданиям. Он ставил проблему в долгой перспективе, во всей национальной становости. Он не хотел исправлять приблизительное убожество нашего положения — он хотел ввести Абсолют в ежедневное дыхание Румынии. Не революцию исторического момента, а революцию истории. Тогда Легион должен был не только создать Румынию, но искупить её прошлое — прошлое, удобренное извечной нехваткой, — спасти, с помощью некоего единственного и вдохновенного безумия, огромно потерянное время.

Легионерская страсть — выражение реакции на несчастное прошлое. Эта нация блистала в мире лишь своей постоянностью в несчастье. Никогда не было иначе. Наша сущность — отрицательная бесконечность. Отсюда невозможность преодолеть колебание между разлагающей горечью и оптимистическим неистовством.

В минуту отчаяния я сказал Капитану: «Капитан, я не думаю, что у Румынии есть смысл в мире. Ни один знак её прошлого не оправдывает никакой надежды».

«Вы правы», — ответил он. «И всё же есть определённые знаки».

«Легионерское движение», — добавил он.

И затем он показал мне, как он понимал воскресение дакских добродетелей. И я понял: между даками и легионерами — пауза нашего бытия, потому что мы проживали второе начало Румынии.

Капитан дал Румынии смысл. До него румын был просто румыном — так сказать, человеческая материя, состоящая из дремоты и смирения. Легионер — румын по существу, опасный румын, неумолимость по отношению к самому себе и ко всем другим, человек-шторм — бесконечно угрожающий. Железный Гвардеец — фанатический лес… легионер должен быть человеком, чья гордость страдает бессонницей.

Мы были так привыкли к патриоту по случаю — желеобразному и пустому. На его месте появляется остров, который рассматривает страну и её проблемы с безжалостной яростью. Это отличие духовной плотности.

Тот, кто направил страну в другое русло и дал ей другую структуру, соединил в себе стихийную страсть и духовную дистанцию. Его решения были действительными и в непосредственном, и в вечном. История в этом мире не знает ещё более прозорливого визионера с такой прагматичной мыслью и с таким умением, опирающимся на душу святого. Равно она не знает другой такой организации, где проблема искупления шла рука об руку с «маленьким народом».

Чтобы строить и спасать, политика и мистика — здесь неразложимы как цели. Его одинаково интересовали организация столовой и вопрос о грехе, коммерция и вера. Не следует забывать: Капитан был крестьянином, укоренённым в Абсолюте.

Все думали, что они его понимают. Но он ускользал от всех. Он превзошёл пределы Румынии. Он предложил тому же движению путь жизни, который превосходил румынское сопротивление. Он был слишком велик. Можно было бы иногда поверить, что его падение вытекает из конфликта его величия и нашей малости. Но всё же не менее реальным остаётся и то, что время гонений сделало возможным восхождение личностей — даже там, где самая уверенная утопия не подозревала этого.

В стране рабов он ввёл честь, а в трусливые стада — гордость. Его влияние сформировало не только его учеников, но, в некотором смысле, и его врагов. Потому что эти — отбросы — превратились в монстров. Он заставил их, навязал им не-как-у-зла природу. Они не стали бы инфернальными карикатурами, если бы величие Капитана не требовало отрицательного эквивалента. Мы бы всё ещё были несправедливы по отношению к мясникам, если бы считали их неудачниками. Каждый осуществил себя. Один шаг дальше — и они пробудили бы зависть даже самого дьявола.

Вокруг Капитана никто не оставался равнодушным. По всей стране пронзил новый холод — человека, земля, в полном изумлении перед сущностным. Страдание становится мерилом мужества, а смерть — мерилом призвания. За несколько лет Румыния узнала трагическую пульсацию — такова сила её утешения в сравнении с трусостью целой тысячи лет без-истории. Вера одного человека породила мир, который превосходит трагедии Шекспира. И это — на Балканах!

На абсолютной равнине, если бы мне нужно было выбирать между Румынией и Капитаном, я бы не сомневался ни секунды.

После его смерти каждый из нас почувствовал себя ещё одинокее, но одиночеством — и одиночество Румынии увеличилось.

Ни одна скорбь, омытую чернилами трагедии, не смогла бы описать злосчастье нашей судьбы. Но мы должны быть трусами — и мы утешились. С исключением Иисуса, ни одна смерть не была так близка к живым. Как можно было забыть? «Отныне Румыния будет управляться мёртвым человеком», — так сказал мне один приятель на берегах Сены.

Этот мёртвый человек разлил над нашей человеческой вонью запах вечности и вернул Румынии небо.