История, которая меня потрясла: трагедия усадьбы Врангелей в Торосово Ленинградской области
Собирая по крупицам истории заброшенных усадеб, я все больше погружаюсь в размышления и все острее начинаю чувствовать историю. Она обретает звуки, запахи, образы, видения, голоса. Каждый заброшенный дом хочет поделиться своей болью перед тем, как исчезнуть навсегда.
Приезжать и приходить в такие места надо с уважением. Увы, есть и мусор, и шумные смеющиеся туристы. Возможно, не знают о тех событиях, что произошли здесь 21 февраля 1918 года. Иначе, я надеюсь, им было бы не до смеха.
Начну рассказ по порядку с истории поместья.
Задолго до 1917 года в Петергофском уезде обосновались прибалтийские немцы. Они полюбили эти места из-за близости к Петербургу и природных красот. Еще в начале 1700-х годов эти земли назывались «Ингерманландской губернией». Название «Ингерманландия» можно расшифровать как «земля с крепостями».
А еще раньше, в 1653 году, шведская королева Кристина подарила владения с нынешним названием Терпилицы Герману фон Врангелю. Врангели — ветвь скандинавских баронов. Эта фамилия верой и правдой служила русскому царю, участвовала в Семилетней войне, русско-турецких войнах XVIII века, а особенно отличилась при Полтавской битве.
С 1840 года владельцем Терпилиц был Егор Ермолаевич Врангель — офицер высшего класса и кавалер разных орденов. После выхода в отставку служил чиновником при Военном министерстве. Его заслуги отмечал Николай I.
Егор Ермолаевич выкупил имение Торосово в 1840 году, а в 1870 году построил здесь усадебный дом. Огромный и роскошный двухэтажный особняк был выстроен в стиле «английская готика», или «псевдоготика». Это такой замок-дворец — мощный, с толстыми стенами и башнями, но при этом богато украшенный декором и множеством больших окон. Усадьба входила в ожерелье самых красивых имений вокруг Петербурга.
То есть изначально роль крепости была лишь декоративной, скорее как дань традициям или моде. Вряд ли кто-то стал бы делать в настоящей цитадели столько окон. Интересно, что не сохранилось никаких данных о том человеке, кто проектировал это архитектурное чудо. А интересного в доме было много.
Здание построено из красного кирпича, который вроде как производили тут же в имении на кирпичном заводе. Боковые башни были облицованы природным камнем, а балконы второго этажа украшали элегантные кованые решетки.
Жаль, что не осталось никаких фото интерьера, потому что планировка вызвала у меня большой интерес. Множество арочных сводов внутри, причем не все симметричные, думаю, несли функцию поддержки перекрытия второго этажа. Сохранились многочисленные дымоходы — камины стояли по всему дому.
Но вернемся к истории. До 1899 года усадьбой владел и управлял Михаил Егорович Врангель, средний сын Егора Ермолаевича и родной дядя Петра Врангеля, командира Белой Армии в конце Гражданской войны.
Михаил Егорович разбил великолепный парк вокруг усадьбы. Примечательно, что раньше тут было поле, почти все деревья высадили искусственно. Здесь росли и растут липы, лиственницы, дубы, пихты, ели, ясени, вязы. Планировка парка и ландшафтный дизайн были тщательно продуманы. Усадебный дом имеет два парадных входа с фасада и с торца, из которых можно было выйти в парк.
В поместье построили кузницу, конюшни, амбары, скотный двор. Все здания из крупного булыжного камня, скрепленного мелкой галькой и цементным раствором — это ингерманландская технология.
Внешним видом эти постройки напоминали средневековый городок. Часть из них сохранилась. Это крепкие и основательные строения, красиво украшенные орнаментами и круглыми окошками. Действовали в имении кирпичный и известковый заводы.
После смерти Михаила Егоровича в 1899 году усадьба перешла к его сыну Георгию Михайловичу. Это был хороший рациональный хозяин, которого уважали крестьяне, называя его «возлюбленным благодетелем». При нем имение процветало и содержалось в образцовом порядке. Барон любил и разводил лошадей, их у него было более ста.
Михаил Егорович был приверженцем немецкого подхода к хозяйству — максимальный эффект при минимальных усилиях. Для этого усадьба снабжалась самыми современными приспособлениями и техникой для ведения хозяйства. Он приобрел также соседние поместья — Губаницы и Раскулицы. В Раскулицах расположена фамильная усыпальница.
Георгий Михайлович вкладывал собственные деньги в строительство дорог, помогал крестьянам строить дома, покупать скот и посевной материал. Крестьяне могли всегда обратиться к нему с просьбами о помощи, он был человеком добрым и отзывчивым. Когда началась Первая Мировая война, барон открыл в доме благотворительную столовую для детей, чьи отцы были мобилизованы на фронт.
Семья проживала постоянно в усадьбе. У барона с супругой Марианной Львовной, урожденной Голицыной, было несколько детей. Жила с ними и мама Георгия Михайловича — Шарлотта Павловна Врангель, в девичестве Корф.
С началом Первой Мировой войны у семьи уже начались неприятности, барона стали травить: за немецкую фамилию, за якобы укрытие лошадей от фронта, за няню с турецкими корнями, подозревая ее в шпионаже.
Но самая трагическая страница в жизни семьи и усадьбы случилась в феврале 1918 года.
После Октябрьской Революции усадьбу национализировали, но семье барона разрешили остаться в одной из комнат дома, а в другие комнаты подселили крестьян. Семья хорошо ладила с крестьянами, барона любили, конфликтов не было. Оставили им одну лошадь и одну корову, а в качестве еды выдавали продуктовый паек, как всем остальным.
Продолжалось так несколько месяцев, пока 20 февраля в усадьбу не нагрянул сын бывшего камердинера. Он был пьян, шатался по дому, сквернословил и дебоширил в кухне. Михаил Егорович пытался вразумить его, а затем стал выгонять из дома. Тот усмехнулся и сказал: «Выгоняешь? Ну ладно. Увидим, кто кого!»
Парень удалился в соседнюю деревню Кикерино, где на железнодорожной станции стоял эшелон, следовавший с Германского фронта. Там он раззадорил матросов и предложил проучить буржуя в его доме.
Революционно настроенные матросы ночью налетели на усадьбу со всех сторон, разбили окна, отобрали оружие и ценности у семьи барона, а потом началась вакханалия. Они громили и крушили дом, грабили и переворачивали все вверх дном, издеваясь над семьей.
Из воспоминаний Марианны Львовны:
«Висевшим по стенам изображениям предков зачем-то повыкололи глаза. Разбивали в мелкие куски севрский фарфор. Прекрасную мебель XVII столетия превращали прикладами ружей в щепы. Рояль разбили вдребезги».
Затем они потребовали ужин непременно в «парадной столовой». Получив все, что хотели, они готовы были уже уехать. На крыльце кто-то из них спросил: «Неужели так уедем, не убив хоть одного буржуя?»
Михаилу Егоровичу после этих слов выстрелили в плечо разрывной пулей. На помощь ему бросились мать и жена, они отнесли его в спальню и стали перевязывать. Но разгоряченные кровью матросы ворвались в комнату и на глазах женщин и детей в упор расстреляли барона.
Потом все было очень дико и страшно. Сцену описал Николай Егорович Врангель, двоюродный брат Георгия Михайловича, в своих воспоминаниях:
«Затем последовала дикая сцена. Труп раздели донага, над ним глумились, топтали ногами, швыряли по комнатам, выкололи глаза и в рот вставили папироску. Потом послали в деревню за девушками, и когда они явились, один из солдат сел за фортепиано, и начались танцы. Танцующие подбегали к трупу, на него плевали... и того хуже. Мать и жену убитого полуодетых выгнали на мороз. Затем приказали привести малолетних детей. Но тут староста бросился на колени и выпросил детей себе. Дети были спасены.
Через несколько дней один из детей заболел. Лекарства добыть нельзя было, в квартире было холодно, племянница с ним переехала в детскую больницу, где кой-кто из старых докторов еще удержался. Когда доктор заявил, что надежды нет и мальчик должен умереть, сиделка собралась ребенка уносить.
- Что вы делаете? — спросила мать.
- В мертвецкую несу. Все равно околеет, что с ним тут еще маяться.
Доктор уехал, ординатора не было, и живого ребенка унесли в мертвецкую, переполненную трупами. Мать последовала за ним. К счастью, через час он скончался».
Безоружные крестьяне пытались помочь барону, но ничего не смогли сделать против вооруженной озверевшей толпы. Позже они забрали тело, когда матросы покинули усадьбу, и захоронили. Где погребли тело барона, достоверно неизвестно. Предполагают, что в фамильной усыпальнице в Раскулицах, но есть и другое мнение. Это был февраль, мороз, а путь неблизкий, и крестьяне могли похоронить барона где-то поближе, возможно, даже в усадебном парке.
В 1919 году умер старший сын Юрий, который от пережитого сошел с ума. Мама барона умерла в Петрограде от голода. Марианна Львовна с детьми пыталась бежать за границу, но уехать сначала удалось только ей одной — детей не выпустили. Она бежала в Бельгию, где работала на ткацкой фабрике. Дети остались с няней, которая воспитывала их и скрывала происхождение, выдавая за собственных детей. Только в 1927 году она смогла вывезти их в Европу к матери.
А что же с усадьбой? Осиротевший вмиг дом разграбили, вынесли все, что можно. Потом там открыли сельскую школу, которая располагалась довольно долго в этом здании. Когда школу закрыли, усадьба пришла в запустение, ее стали растаскивать на кирпичи, срезать арматуру…
Сейчас состояние уже совсем плачевное. Крепкие стены еще держатся, но нет ни перекрытий, ни кровли. Арматура осталась только та, до которой не смогли дотянуться жадные руки. Чудом уцелели кованые балкончики. Местами внутри видна штукатурка с остатками голубой краски — напоминание о школе. В проемах окон все так же стоят крепкие деревянные рамы, изогнутые в овальной форме. Сохранились остатки бревен, которые держали изнутри перекрытия.
Энергетика дома очень сильная. Стоя внутри около входа и закрыв глаза, я смогла увидеть часть картины той ночи, которая позже подтвердилась из источников, до этого я их подробно не читала.
Не знаю, насколько это правда, но нашла информацию, что барон за несколько дней видел вещий сон: он раздетый лежал на снегу в крови, а над ним кружили вороны и метили в глаза. Он не стал делиться с семьей, а сделал запись в своей записной книжке.
Из всех усадеб, посещенных нами, эта история самая страшная и печальная. Бесконечно жаль семью и красивый дом-замок. Как он мог украшать эти места, мог стать музеем с прекрасным парком для прогулок. Мог. Бы.