«Чагинск: люди и их дела»
Главный герой “снарка”, романа в двух частях — писатель Виктор. Первая его книга взлетела, а вторая нет, поэтому ныне он зарабатывает созданием локфиков про славное прошлое и кипучее настоящее малых городов Нечерноземья или же, в другой формулировке, за мелкий прайс пишет книгу с картинками. Сам он относится к своей работе скептически:
Локфикшн — самый благодарный вид литературы, ее никто в здравом уме не читает, я мастер локфика, мастер для никого.
Как и некоторые другие персонажи:
— Вы — алкоголик, — сказала Аглая. — И пишете говнокниги про разные говногорода.
Если суммировать литературный путь Виктора, то выходит примерно так:
— А вот Витенька — продажное литературное гуано. Задумал роман про Сонечку Мармеладову и бездну земли русской, но обосрался в пути и написал «Новое Дерябино — город большой судьбы». И с тех пор все время пишет «Дерябино — город большой судьбы» и сам давно Сонечка-Сонечка.
Насчет своего морального облика Виктор особенных иллюзий тоже не питает:
Я был честным и добрым мальчиком, но с годами стал сволочью и дерьмом.
…поразительно, но я не чувствовал себя мудаком, хотя нет, не так. Со временем чувствуешь себя мудаком гораздо чаще, но расстраиваешься от этого все реже.
Вот именно за этим главным героем, а точнее за тем, вернет ли он самого себя или окончательно потеряет все полимеры, мы и будем наблюдать.
Написание краеведческих книжек приводит Виктора в Чагинск, городок его детства, где вскорости пропадают два мальчика, один из которых — сын подруги детства Виктора, в которую он когда-то был влюблен.
Аннотации как таковой на обложках двухтомника нет, есть только три тэга — “тайны маленького городка”, “исчезновение людей”, “зыбкая реальность”.
Тэг “тайны маленького городка” отсылает читателя ко множеству книг, где в фокусе находится сетка персонажей, их взаимодействия и прочие подводные течения. Не могу согласиться с тем, что “снарк” такой троп использует. Маленький городок действительно в наличии, но персонажей, активно действующих в полотне на полторы тысячи страниц — совсем немного.
Я остался один. Кукол мало, подумал я. Обычно среди игрушек кукол больше половины, а тут нет, немного. Зато моделей много. И сценок из жизни…
Виктор и сам постоянно думает о том, что город пустой; что постоянно натыкаешься на одних и тех же людей; что есть в этом всём этакий потемкинский вайб.
Может быть, Чагинска давно уже нет, думал я. На самом деле нет, люди покинули дома, уехали прочь, осталась Зина и ее администрация, остался подполковник Федор, продавцы в магазинах и аптеках, которые на самом деле ничего не продают, остались старики, которым некуда бежать, безумцы вроде Снаткиной, осталась избранная сотня, изображающая население.
“Исчезновение людей” в “снарке” - катализатор сюжета, а не сам сюжет. В книге нет криминального или детективного пласта в их классическом понимании.
“Зыбкая реальность” — это то, чего в Чагинске с горочкой.
Приближался вечер, однако солнце почему-то старалось вовсю, комната была заполнена желтым светом.
Долгий день. В Чагинске слишком долгие дни. День начинается и не может остановиться, и ты не можешь остановиться…
Чем дальше я удалялся от Волги, тем медленнее становилось время и тем скорее я его пересекал.
В первой части есть такой эпизод:
— Я слышала, что вы интересовались жильем? — негромко спросила она. Я жильем не интересовался, но возражать не стал.
Вроде бы ничего особенного — но на самом деле Виктор активно интересуется жильем и ищет съемную квартиру только во второй части, действие которой происходит спустя 17 лет. Выходит, что реальность в Чагинске устроена так прихотливо, что периодически пересекается сама с собой.
Пространство испортилось, вот мы были возле Дома культуры и тут же оказались возле синего забора…
— Странно… — сказал Хазин. — Мы же были по ту сторону железной дороги, а теперь по эту… — Мы и были по эту… — Мы под мостом проехали, — сказал Шмуля. — Мы не проезжали, — возразил Хазин.
Чертов город, — пробормотал Хазин. — Ночью абсолютно другой, чем днем…
Впрочем, как достойный образчик хтонической глубинки, Чагинск иногда бывает и таким:
Бабушка предупреждала. Чагинск как западня. Он состоит из невидимых натянутых нитей, из тонко настроенных датчиков движения, из колокольчиков, из крючьев, силков и волчьих ям, из топей и зыбучих песков, стоит неосторожно свернуть с тропы — и за тобой начинается охота.
Чагинск такой не только для бабушки, прожившей в городе много лет, но и для случайного приезжего:
За мной словно тянется звенящая нить, за которую я неосторожно зацепился на берегу далекого Ингиря, давит, не дает покоя, непостижимым способом преследует сквозь время, и то, что случилось тогда, стоит у меня за спиной сегодня.
А если неустойчивые время и пространство недостаточно убедительны, есть и другие верные приметы:
— Аглая, когда к вам в город мобильную связь проведут? — спросил я. — Никогда, — ответила Аглая.
Роман крутил тюнер, пытаясь поймать хоть какую-нибудь волну, но ловил только шорох.
Хазин успел забраться в машину и гонял тюнер, ловил скрипы и шорохи, короткие волны до Чагинска не долетали.
Темнело. Как всегда, мне казалось, что темнота приближается со стороны леса…
И вот как он огляделся, мне не понравилось. Он оглядывался так, словно искал поддержки. У кого-то там, в глубине леса.
Я старался не спешить: если начинаешь спешить, то кажется, что за тобой наблюдают… Бабушка говорила, что если долго смотреть, то рано или поздно увидишь. И вряд ли тебе понравится, что именно ты увидишь.
Роман вдруг уставился в лес, в хилый кривой сосняк. Лес… Ничего там не было, унылый лес. Но Роман пялился и пялился, словно там присутствовал…
— Что там? — спросил я. Роман смотрел. — Бабушка говорила, что не надо пялиться в лес, — сказал я. — Почему? — Если долго пялиться в лес, лес начнет пялиться на тебя.
А в лесу — шушун. Вроде лешего. Леший, ягморт, черный мужик, красноглазый, сасквоч, шушун, тот, кто смотрит из чащи, йети. Лесной дед.
Да и сам город иногда как будто обладает своей злой волей, в которую вплетаются те, кого он подчинил себе:
Выхода нет. Я могу идти, я могу сидеть на месте, Чагинск накатывает неудержимо, где бы ты ни был, всюду Чагинск, покинешь Чагинск, но он останется с тобой, потянется, не отстанет никогда, за каждым поворотом.
Город закрылся, и спрятаться в нем было нельзя, город был больше за Федьку, а не за нее.
Вчера мы зарыли Хазина в землю Чагинска, думаю, против его воли, и я стал бояться, что Хазин и Чагинск теперь заодно, Хазин будет мстить, я не сомневался, что встречу его в лесу…
Быть может, на самом деле Чагинск — это некое лиминальное пространство?
— Почему так темно? Было не особо и темно. — Потому что ты умер, — ответил я. Я это так сказал, то ли позлить, то ли от глупости, но Роман неожиданно задумался. — В Чагинске? — уточнил он через минуту. Разговор первой чекушки. — Да, — подтвердил я. — Скорее всего. Мы здесь все умерли, я это вчера понял.
Вместе со страшилками про шушуна в Чагинске рассказывают сплетни-пугалки про атомный взрыв под землей, про пенсионерку, закопавшую кошку под яблоней, про одержимое кошачье чучело, а далее по тексту Виктор и вовсе ловит параноидальное ощущение слежки… От всего этого слегка привиденьем разит и реальность — точнее, ее остаток — окончательно теряется. Ты не понимаешь, есть ли все-таки в происходящем бесовщинка или же автор водит тебя кругами и путает, как тот леший-шушун в лесу?
“Чагинск” не похож на Стивена Кинга, как пишут критики, даже не близко. Поначалу он казался мне этаким сбивающим с ног коктейлем из раннего Пелевина (читаешь и читаешь, а потом вдруг ловишь себя на мысли, что эту самую мысль уже давно и безнадежно упустил, как и понимание, что вообще происходит) пополам с Ильфом и Петровым с их уездным городом N и нью-Васюками.
Сквозь это вечное сияние угара муниципий то тут, то там пробиваются сцены из чагинского детства Виктора — летние заклятые друзья, ужение рыбы, походы за грибами… От резкого перепада настроений это создает эффект почти предсмертного видения и проносящейся перед глазами жизни – такие они искренние, пронзительные и пропитанные отчаянием, эти воспоминания.
Если одолеть первые страниц триста (встречи, расставания, обеды, — сказал Светлов. — В литературе это норма — ужинаем и жонглируем парадоксами — примерно вот такого содержания), то ощущения пелевинского трипа — дорогая водка, дешевые каламбуры, плюшевый дельфин — сменяются ощущением нескончаемого солнцестояния, бега на месте.
Это все напоминало сюрреалистическую настольную игру, что-то вроде «Винкеля». Мы по очереди кидали кости, нам выпадали одни шестерки, из-за чего мы то и дело проскакивали мимо финиша, начинали сначала и снова бежали по кругу.
В последней четверти ощущение полуденного ужаса меняются на мигрень после долгого дневного сна в короткий и темный зимний день (тебе может присниться плохой сон, и ты начнешь путь через день с ощущением продолжения сна, за каждым углом, за каждым поворотом ты услышишь на чердаке перемещение нагайны и весь день будешь опасаться луж и травы), которое легко стряхивается внезапным подвозом балабановщины. Конец первой части!
Но все-таки, есть ли мистический компонент в этой истории? Я склоняюсь к тому, что нет.
Лес. Солнце светит сквозь деревья, много деревьев, и если смотреть долго, то различаешь фигуру на самом краю, но если всмотреться получше, убедишься, что фигуры нет.
Ощущение потери адекватного восприятия реальности просто удивительное. Вроде бы умом и понимаешь, что нет никаких особых фактов, которые однозначно указали бы на сверхъестественное, но шапочку из фольги нацепить неудержимо хочется.
“Снег Энцелада” — это вторая часть романа, отстоящая во времени от первой на семнадцать лет. Писательство Виктор бросил окончательно и наладил бизнес, однако его сытое мещанство прерывается посылкой, в которой — основная улика того старого расследования, окровавленная кепка пропавшего одного из пропавших.
…распрямилась пружина, прошлое вызывающе догнало настоящее и посмотрело в глаза. Страшно.
И со свечкой искали они, и с умом, С упованьем и крепкой дубиной…
В “Снеге Энцелада” есть детектив. Точнее, пародия на него — герои вроде бы и пытаются вести расследование, но на самом деле просто перебирают все теории и всех подозреваемых по кругу. Они собирают улики, которые Виктор то и дело изучать не хочет (там обязательно найдется важное. Я не хочу про это важное знать, я хочу бежать…), а потом и вовсе уничтожает. Почему? Потому что несмотря на то, что он вроде бы понимает, что дело нужно завершить, узнать правду, эта правда на самом деле ему не особенно-то и нужна.
— А зачем вы пишете эту книгу? — спросил Кирилл. — Это расследование?
— Нет. Скорее, попытка ответить на вопрос, почему так получилось.
— Кому нужен этот ответ?
— Разве вам не нужен? — спросил я.
— Не знаю. Наверное, нет.
Порой люди с годами умнеют.
— А вам зачем ответ? — спросил Кирилл.
Вдруг захотелось сказать правду. Но через секунду я испугался.
Он предпочитает отмолчаться или сострить, соврать.
Я хотел еще что-то сказать, но всего лишь промолчал.
Я захотел сказать правду.
Но сказал по-другому.
Виктор — писатель (или, по крайней мере, был им), но потерял свою власть над словом (даже на примере локфика — все сложносочиненные конструкции, наверченные вокруг генерала Чичагина, распадаются еще в первом томе, зато бездумно вброшенная сплетня про радон прорастает и фактически становится причиной окончательного упадка Чагинска, а слова Виктора о космодроме в лесу заставляют пропавших мальчишек отправиться его искать).
Я заслуженный мастер ментальной депривации, гуру белого шума, мои настоящие мысли укрыты под пестрыми слоями необязательной и необъятной чепухи, под грудами банальностей и самовлюбленности, нелепость мой моргенштерн, ирония мой томагавк, иногда я с удовольствием отмечаю, что сам не уверен в собственных мыслях.
Настоящие правдоискатели — это Роман, подхваченный угаром муниципий еще в первой части, и Аглая — подруга пропавших мальчиков, которую Виктор случайно спас.
— Ничего даром не проходит, — сказала Аглая. — Каждому по заслугам его…
— Мы должны выполнить свою миссию!
Солнце. Роман надышался дурной пыльцой. Тепловой удар и отравление.
— Какую?
— Узнать правду. Может, еще что-нибудь. Но правда — это главное.
— Правды нет, — ответил я. — Есть информационные потоки.
— Это в тебе пиар-прошлое говорит, — ответил Роман. — Правда есть.
— В правде всегда есть польза, — сказал Роман уже повседневным голосом. — Пусть хоть и через сто лет она откроется.
Роман, в отличие от Виктора, не боится озвучить очевидное:
— Рома, давай уедем отсюда завтра. — Да неужели ты не понимаешь?! Мы отсюда больше не уедем, это с нами теперь, с нами. Это как проба…
Вот что Роман пишет в черновике своей книги о том, что же тогда произошло:
То лето было последним моим летом, с тех пор я шагаю сквозь осень, и тропы мои все короче и короче. Меня пугают новые дни, в шагах дней уходящих я слышу безнадежность, и исправить ничего нельзя, с этим я давно смирился. Однако я хочу понять. Я хочу понять, кто именно стоял за этим.
Вот что, казалось бы, должен думать насчет всего этого Виктор, как хорошо слова про смирение описывают его жизнь! Но пишет их Роман — он хочет стать писателем, словно забирая эту ношу у немощного Виктора, и сам же спасает Аглаю, увозя ее из тлетворного Чагинска.
— Ты — явное исключение в этом городе, — сказал я. — Патология. Ты знаешь, есть такая мушка, называется березовая моль. Она вылупляется в мае, ползет по березе и ищет трещины в коре, а когда находит, откладывает внутрь яйца. Из них вылупляется личинка и грызет, грызет, грызет. Дерево воспринимает это как опухоль и пытается с личинкой бороться, отчего вокруг нарастает чага… — Ты хочешь сказать, что я личинка? — спросил Роман. — Почему сразу личинка? Ты чага, Рома. Чага.
Надо сказать, что “Снег Энцелада” использует практически тот же набор ощущенческих и ассоциативных кубиков что и Чагинск, просто раскладывает их в другом порядке. Тут я поймала ощущение непрерывного алкогольного угара, затяжного похмелья и даже запоя. Возвращение шушуна. Квадрокоптеры следят. Теории заговора. Вроде бы к этому моменту ты уже понял — тут нет никакой мистики, но Чагинск снова засасывает, пространство снова начинает плыть. Балабановщина — теперь и в морге, балабановщина — гастроли на кладбище, господи, какой кринж, как стыдно и как смешно… и вот когда ты уже решил, что свое откринжевал и хуже уже быть не может, Виктор едет к Зинаиде Захаровне домой. Финиш.
Веркин (точнее Виктор, конечно же) описывает красочно что ютуб-каналы, что гробы, что еду. Гипнотизирует не хуже самого Чагинска.
Первая часть “снарка” — это острая, пронзительная тоска по юности, жажда ощутить, что хорошее было, значит, хорошее будет — ну правда же, правда? Вторая часть — это мрачная безнадега и усталость. Тонкие ростки надежды спрятаны где-то очень глубоко, не на поверхности, ты их все равно ощущаешь, но не позволяешь взойти. Ты знаешь, что лучше не будет. Ты выбрал свой путь.
Главная тема второго тома — возвращение.
Я оглянулся. Ничтожная привычка. Я почти изжил ее за прошедшие годы, отставил, приучился смотреть вперед, но чертова привычка вернулась снова, я оглянулся.
Нет ничего безнадежней возвращения. Возвращение — удел проигравших. Пусть и со щитом — удел проигравших. Возвращаются те, кто не смог дойти. Возвращаются те, кто испугался на полпути.
Виктор не разрешил все вопросы в прошлом, из-за чего вынужден воспользоваться заранее проигрышной стратегией и вот он снова здесь. Ведь бабушка не только наказывала Вите не. возвращаться. в. Чагинск (о чем читателю и Виктору постоянно напоминают на все лады), но и кое-что еще:
И не приезжай. Никогда сюда не возвращайся. Живи, не цепляйся за мертвецов, научи так своих детей, так и научи.
Но Виктор знает — точка не поставлена и именно что зацепился за мертвецов. За Кристину, погибшую мать пропавшего мальчика, за свою детскую любовь.
Я увижу ее. Среди деревьев. Или в тумане. В сплетении теней, в течении воздуха и колыхании влажной паутины. И если увижу ее сейчас, то буду видеть ее всегда. Каждый раз на пустынной улице, вечером в автобусе, в магазинах и кинотеатрах, за каждым углом.
Вижу, выхода нет — не сойдется ответ
Можно пытаться истолковать произошедшее исходя из того, что мистического элемента в романе нет и исходя из того, что есть, и на стыке этих позиций.
Русская готика отличается от прочих тем, что события могут иметь как реальные, так и мистические движущие силы, — сказал я. — Иногда одновременно.
— Это и неизвестно, — ответила она. — Это предположения, не более. Но это вполне могло быть так. А могло и не быть.
— Воспринимайте историю объективно, как бы фантастически ни выглядели ее проявления, — сказал я.
Очень здесь хочется закопаться в символизм, пошевелить явно протянутые ниточки от Булгакова и Достоевского.
Были ли мальчики съедены городской элитой на большом застолье, были ли они съедены как часть ритуала, ведь люди до сих пор желают мазать губы идолов нерпичьим салом. Да, их порой пытались отучить от этих милых пещерных повадок, но безрезультатно, всякий раз они упорно тащат печень жертвенного оленя на свои мудацкие алтари…?
Были ли мальчики “съедены” городом и присными его во имя прогресса, ведь такое сомнительное происшествие, как пропажа двух детей, могло помешать экономическому росту и притоку инвестиций?
Однако, как мне кажется, сам Веркин подтрунивает над так соблазнительно расставленной для читателя ловушкой смыслов бессмертным мемом:
— Это были синие шторы, — сказал он. — В магазине остались только синие шторы…
Но все-таки… Какую роль здесь играет Светлов, провозвестник великих идей, который пленяет процветанья картиной? По всему выходит, что именно он прислал Виктору кепку спустя почти два десятка лет.
Все очень смахивает на развлечения психопата. Поймал лягушку, тычет в нее веточкой, смотрит, что получится… — Может, замысел в том, что мы сами должны что-то понять?
Может, он здесь выступает в следующей роли:
Мастер незаметно подносил соломину к головкам спичек, и они вспыхивали одна за одной, казалось, что все это происходило само по себе.
Он, как трикстер, появляется в самые неожиданные моменты и в самых неожиданных местах. И есть ощущение, что он один из немногих реально существующих действующих лиц.
— Посылка? Посылка есть, а вообще здесь давно ничего нет, и никого нет, только он. — Кто? — Так он. Остальные все умерли.
А еще Светлов — носитель вот такой характерной черты:
Светлов смотрел на меня пристально. Долго, прищурясь, отчего глаза сошлись в узкие красные щелки.
Красные прочерки — то, что Виктор находит в дневнике Кости Лапшина и не понимает, что они означали. Еще красные глаза — это черта Зинаиды Захаровны (Зинаида Захаровна сняла очки. Красные глаза) и Федора (Глаза у Федора красные. Не выспался. Как и я) — главных в этой истории игроков команды Чагинска.
Хотя расширенная версия этой цитаты выглядит еще интереснее:
Федор дунул за мое плечо. — А за тобой кто? — спросил я. Глаза у Федора красные. Не выспался. Как и я. — За тобой кто?
А насколько инфернальна финальная сцена Светлова!
Светлов дернул сильнее, вывернул из рыбьей пасти язык и жабры, они повисли на крючке. — Кто может стать против меня?
“снарк” стал для меня одной из лучших (или даже просто — лучшей) книг года. Ее хочется обсуждать со всеми, кто не увернулся, ее хочется советовать и ее очень хочется перечитать немедленно — этого я не делаю лишь только потому, что иначе Чагинск и меня тоже не отпустит. А впрочем, он уже.
— А какой в этом смысл? — перебил Роман. — Смысл этой истории? Федор поглядел на него непонимающе: — Какой истории? — Про мужика и шушуна. — А, да… А какой там должен смысл быть? — Не знаю.