Побочная история — NO STELLA NO LIFE ④
— Слушай, Учитель, а у тебя когда-нибудь был… ну типа, парень?
— Какой, однако, внезапный вопрос.
Скрестив ноги в позе лотоса посреди сотканной из грёз, неувядающей цветочной поляны — в «Ведьминых Владениях» — Альдебаран склонил голову набок. «Ведьма» же, услышав вопрос, нахмурилась.
Учитывая, что обычно она придерживалась принципа «с радостью отвечу на всё», нынешняя реакция казалась глотком свежего воздуха. Альдебаран, которого и сегодня истязали «испытаниями», прогоняя через ад, невольно сверкнул глазами: — О! Чего-чего? Я что, нащупал слабое место Учителя?
— Поспешные выводы — признак дурного тона. Я — «Ведьма Жадности», сущность, алчущая любых знаний, а потому до сих пор отвечала на все твои вопросы искренне. Если же моя открытость заставила тебя возомнить нечто подобное, мне остаётся лишь с горечью признать собственную педагогическую некомпетентность.
— А вот когда ты начинаешь так тараторить, это выглядит подозрительным. Тебя слишком легко читать.
— Как же ты, однако, беспощаден! Проявил бы хоть каплю снисхождения!
Стоило ему ухватиться за ниточку, как голос собеседницы тут же сорвался на высокие ноты.
Обычно она загоняла его в угол самыми изощрёнными способами, и, конечно, ему хотелось бы подольше насладиться своим преимуществом. Но желание докопаться до сути пересилило.
— Романтика! Шуры-муры! Любовь-морковь!
— Какое пошлое любопытство... Не припомню, чтобы так тебя воспитывала.
— Даже если не помнишь, говорят же, что ученики растут, глядя на спины наставников. Если уж спорить о том, от кого я нахватался этой жажды совать нос куда не следует, то здесь тебе не победить!
— Значит, мой педагогический метод провалился... Что ж, учиться самому — одно, а побудить к учению других — та ещё задача. Воистину, век живи — век учись.
— Эй-эй, не пытайся съехать с темы, включив режим «мудрого взрослого». Сколько бы умных фраз ты не выдала, мой нынешний настрой тебе не сбить.
«Ведьма» криво усмехнулась, глядя на Альдебарана, который, ведомый пошлым любопытством, подался вперёд, всем видом показывая: «Не отвертишься».
— Впрочем, сомневаюсь, что смогу оправдать твои ожидания. Если судить объективно, красотой я не обделена, так что ухажёров хватало с избытком. Однако ни с кем из них у меня так и не сложилось близких отношений.
— Значит, классика жанра: «цветок красивый, да смертельно ядовитый»?
— Твоя догадка о высокой токсичности свидетельствует о глубоком понимании моей натуры, что, признаться, даже льстит. И в целом ты не ошибся. Начнём с того, что «Ведьма» — существо, само присутствие которого создаёт колоссальную нагрузку на окружающих. Тут ничего не поделаешь. К тому же…
— В отличие от тех девушек, ставших «Ведьмами» на своём жизненном пути, я — «Ведьма» от рождения. Иными словами, я просто не знаю иного образа жизни, кроме как быть обузой для других. Для той, кто так жаждет всё познать, это, полагаю, звучит весьма иронично.
Слушая признание, сделанное с рукой на сердце, он почувствовал ком в горле.
Подброшенная им с беспечной лёгкостью тема, родившись из желания отыграться за то, что вечно был битым, внезапно привела к темнейшим глубинам души «Ведьмы».
— Вот как… Прости, повёл себя опрометчиво. Подумать только, Учитель — прирождённая одиночка с «натуральным» проклятием изоляции, не знающая, как сближаться с людьми... Стоп, погоди-ка.
Он уже набрал воздуха для покаяния, но вдруг осознал нестыковку.
— Нет, если ты ни с кем не можешь сблизиться, то это же противоречит тому, что я сейчас здесь! И противоречит всем тем байкам, которые ты мне время от времени травишь!
— Цокнула! Ты сейчас языком цокнула! Так ты это нарочно, злобная ведьма?!
Она прищурилась и отвела взгляд, а Альдебаран тут же вышвырнул своё раскаяние на помойку.
Попытка пустить пыль в глаза, едва разговор сворачивает не туда, — чисто «ведьмовской» стиль риторики. Но теперь, разгадав её приём, он твёрдо решил не дать ей уклониться.
— И вообще, раньше у тебя то и дело проскакивали мужские имена! Не надейся, что я пропустил это мимо ушей!
— Какая у тебя хорошая память... Боюсь, мне будет неловко перед твоим интересом, но мой ответ таков: там действительно ничего не было. В частности, если ты имеешь в виду, было ли у меня что-то с теми представителями противоположного пола, о которых я упоминала, то сама эта мысль..
— Стоит только вообразить подобное, как душа отказывается рисовать продолжение. Я никогда не пробовала, но, к собственному удивлению, испытываю к этому совершенно искреннее и свежее отвращение.
— Типа, как люди они, может, и ничего, но как мужчины — полный отстой?
— Нет, их человеческие качества тоже, мягко говоря, похвал не заслуживали. Удивительно, что наша компания не развалилась на полпути... точнее, она периодически разваливалась, но те девушки каждый раз её склеивали.
Она прижала ладонь ко лбу, словно от нахлынувшей мигрени, перебирая в памяти ментальную картотеку и воскрешая образы участников тех событий.
Раз уж даже «Ведьма», с её прескверным характером, так их песочит, типчики там были те ещё.
Однако Альдебаран подметил одну деталь: рассказывая о былых спутниках, она вовсе не кривилась от отвращения.
— Если говорить о мужчинах, то их в моём тогдашнем окружении было большинство. Но, как я уже сказала, сплошь проблемные личности — рассматривать их в романтическом ключе было невозможно. Рейд — даже не обсуждается. Фарсель был женат, у Алека и у него были дамы сердца. С Волканикой это просто невозможно, а Рейд — даже не обсуждается.
— Кого-то дважды вычеркнули из списка с особой пометкой, но суть я уловил: начнись там романтика, это была бы вечеринка в болотной трясине.
— Мы плавали на судне из глины — и скорее в смысле баланса, нежели доверия. Путешествие по болоту на такой посудине ничем хорошим не кончается. Ты ведь согласишься, что в такой обстановке не до глупостей?
— Ну, наверное... Нет! Я так просто не сдамся! Даже если вычеркнуть тех, кто крутился под боком, наверняка во время странствий случался какой-нибудь курортный романчик со случайным встречным!
— Почему ты так на этом зациклился? Вот бы ты проявлял такую же настойчивость на «испытаниях».
Видя энтузиазм Альдебарана, «Ведьма» слегка надулась, словно обиженный ребёнок.
К сожалению, её пожеланию сбыться было не суждено. В конце концов, этот разговор затевался ради банального эскапизма — бегства от суровых, безжалостных тренировок, которые она ему устраивала. По крайней мере, пока его разум не обретёт хоть каплю покоя, он эту тему не отпустит.
Да и без этого беседа зашла в весьма интригующее русло.
— Слушай, ты же сама раньше хвасталась! Мол, за знаниями «Ведьмы Жадности» выстраивалась очередь, и ты стала трофеем, за который билась куча народу. Тогда я подумал, что это просто шутка, но сейчас, ради продолжения банкета, я временно поверю!
— Мне бы очень не хотелось, чтобы эта тема разрасталась в столь нежелательном направлении. Если уж принуждаешь к отровенности, сделай так, чтобы рассказ доставлял удовольствие и мне.
— О, роковая женщина! Пленительная красавица-ведьма, ради которой рушатся империи! Твоя улыбка подкашивала колени королям и аристократам!
— А ты умеешь льстить... Что ж, ладно. Один эпизод, близкий к твоему описанию, действительно имел место быть.
Подхалимаж был шит белыми нитками, но «Ведьма», похоже, клюнула на наживку и пустилась в путешествие по воспоминаниям.
Раз эпизод «близкий», значит, речь пойдёт либо о падении стран, либо о стоящей на коленях знати. О чём бы она ни была, история обещала быть убойной.
— Это случилось в Магрице, когда та ещё находилась на пике своего могущества. Вообще-то мы, будучи группой разыскиваемых преступников и сплошь проблемных людей, старались не светиться… Но происхождение Фарселя раскрылось перед местным аристократом. И виноват в этом был он сам. Стоило кому-то подобрать обронённую им вещицу, как он прямо посреди улицы заявил: «Я вовек не забуду твоего благородства! Случись что, приходи в Королевство! Фарсель Лугуника поможет тебе!»
— Да. Исключительным, кристально честным и прямолинейным идиотом... В общем, он подходил под любое определение, содержащее слово «идиот». Из-за Фарселя нас раскрыли и пригласили на званый вечер. Там-то на меня и положили глаз.
— Ого, значит, ты пришлась по вкусу кому-то из знати.
Альдебаран картинно потёр подбородок, изображая восхищение, хотя для него самого это сюрпризом не стало.
Даже он, привыкший к её лицу, теряя бдительность, едва сдерживался, чтобы не назвать её красавицей. «Ведьма» и правда обладала чертовски притягательной внешностью. Как он и сказал ранее — цветок. Смертельно ядовитый, где красота прямо пропорциональна токсичности.
Однако Альдебаран, похоже, всё ещё недооценивал силу этого яда.
— Нет, обладателем «глаза» был не просто аристократ, а наследный принц Магрицы. Самым неприятным было то, что именно в тот момент мы разделились с нашей главной ударной силой. Опасаясь, что шумиха привлечёт лишнее внимание, мы решили временно принять требования той стороны, но всё закрутилось так быстро, что дело чуть не дошло до бракосочетания. Я едва не стала королевой.
— Это опасно вдвойне. И что стряслось?
— Разумеется, раз уж женился наследный принц, церемонию закатили масштабную, на всю страну. И, как многие могут догадаться, эту свадьбу сорвали. В конечном итоге всё закончилось погромом, который учинили Рейд и Волканика, но поводом послужило...
Красноречие, с которым она пересказывала ожившие воспоминания, внезапно иссякло. В ответ на его взгляд подозрения «Ведьма» отбросила колебания и коротко отрезала: «Нет».
— В любом случае, из-за того происшествия моя свадьба с принцем не состоялась. Нас изгнали из Магрицы, но вскоре в той стране начал свирепствовать Чёрный Змей — государство было полностью уничтожено. Так что им стало не до нас. Конец.
— Нифига не конец! Это же катастрофа! Не говори мне, что Чёрного Змея тоже вы...
— Всё-таки я считаю, что ответственность за ущерб от зверодемонов несёт скорее Дафна, чем я... Хотя не буду отрицать вероятность того, что Чёрный Змей преследовал именно нас.
Она невозмутимо пожала плечами, и от такого хладнокровия Альдебаран потерял дар речи.
Если Магрица, навлёкшая на себя беду нежеланной свадьбой, пала жертвой Чёрного Змея из-за этого конфликта… и «Ведьма» со спутниками не защитили её… можно ли списать всё на ошибку королевской семьи?
— Впрочем, всё было не так просто.
Незаметно материализовав белый столик и чайный сервиз, «Ведьма» поднесла чашку к губам, сама отвечая на немой вопрос своего ученика. Ему хотелось бы покопаться в деталях, но то, как она прикрыла веки, окаймлённые длинными ресницами, ясно говорило: тема закрыта. Альдебаран знал этот жест.
— Сама же завела разговор, а теперь сворачивает... Ну и капризная, — подумал он. — Но правда, история с такими дикими поворотами как-то не тянет на романтическую.
— Не так ли? Что ж, все мои передряги, связанные с противоположным полом, выдержаны примерно в таком духе. Судишь по одному — судишь обо всех. Я же говорила, что не знаю, смогу ли оправдать твои ожидания. Как видишь, полное фиаско.
— Ну, я бы не назвал это прямо фиаско... скорее, обидно как-то.
И это факт: «Ведьма» обладала внешностью, способной пленить принца целой страны, и выдающимися талантами. Учитывая её страсть к познанию, захоти она — и могла бы влюбиться в кого угодно.
— Обидно, говоришь... Вероятно, причина, по которой у меня нет правильного мерила в такой сфере, как любовь, кроется в дурном примере, что маячил у меня перед глазами.
«Ведьма», вечно читающая всё, что творится у него на душе, просчитала его мысли и выдала этот грустный итог.
Дурной пример в любви — под это определение идеально подходят...
— Я уже намекала, что мои родители были ничтожествами. Львиной доли негативных эмоций — таких как презрение и насмешка — я научилась именно у них. С их точки зрения, моё существование было дефектной подделкой. Нежеланным результатом.
— Ах, но какая же ирония: я презираю своих создателей, но ступаю в след по их пути. Что это — самоирония или самобичевание? Ха-ха, наши дороги разошлись целую вечность назад, а эти двое, похоже, всё ещё преподают мне уроки, — её тонкие пальцы, сжимавшие фарфоровую чашку, дрогнули.
Она опустила голову, глядя на стол, и белоснежная чёлка упала на глаза, скрывая выражение лица.
В этот миг Альдебаран почувствовал тревогу.
Злится ли она там, за этой пеленой волос? Или грустит? Или, не дай Бог, смеётся? Он не мог проверить, и эта неизвестность пугала.
Но бесцеремонно заглядывать ей в лицо он не стал.
Вместо этого он подался вперёд и мягко обнял наставницу со спины.
— Я в недоумении. Что это значит? — оказавшись в кольце рук, «Ведьма» лишь озвучила свою растерянность.
От этого неподдельно озадаченного тона Альдебаран едва не пожалел о содеянном. Но, воспользовавшись единственным козырем — тем, что она его не оттолкнула, — не разжал объятий.
— Ну, как сказать… Все эти мысли, что ты повторяешь судьбу предков — полная чушь, так что лучше не загоняйся. Как говорится: «я мыслю, следовательно, существую». Или типа того.
— Какая путаница… Типичная ошибка для сырой, несформулированной мысли. В твоих рассуждениях полно логических дыр. Ты называешь это чушью, но мои родители создали меня ради цели, а я ради цели создала тебя… В этой цепи я, пожалуй, выгляжу даже более зловеще.
— Это работало бы, будь я таким же, как ты, и считая я своего творца ничтожеством. Характер у тебя скверный, ты ни черта не смыслишь в человеческом сердце, и, если суммировать, ты убила меня около миллиона раз…
— Короче говоря, я — величайшая злодейка.
— Но я не держу на тебя зла. Одного этого достаточно, чтобы понять: это две совершенно разные вещи.
«Ведьма» называла своих родителей ничтожествами, не скрывала презрения и, хоть прямо и не сказала, наверняка таила глубокую обиду. Но если она смеётся над собой, утверждая, что поступает так же, почему он не ненавидит её?
Это доказательство того, что её деяния кардинально отличаются от деяний её родителей.
— Полагаю, весьма вероятно, что ты просто куда более зрелая личность, чем я.
— Эй, хорош ломать фундамент, который мы тут построили. Просто заткнись и дай себя спасти.
«Ведьма», не удержавшись от очередной колкости, замолчала. Она положила ладонь поверх руки Альдебарана, сжимающей её плечо, и, не пытаясь вырваться, просто прикрыла глаза.
И всё же... Она может читать его как ей заблагорассудится, а он совсем не может прочесть её. Какая же несправедливость.
— Кстати, Учитель, ты мне действительно нравишься. Может, в этом мире и не было ни одного мужика, который запал бы на тебя не за красивое личико, но, чтоб ты знала, один такой точно есть, так что будь спокойна.
— Полагаю, утверждение, что мной интересовались исключительно из-за внешности, фактологически неверно, но... наверное, в таких случаях стоит поблагодарить?
— Кто знает? Но обычно, когда тебе признаются, принято говорить что-то о своих чувствах в ответ.
Хотя он и обратил всё в шутку, на то, чтобы сказать это, ему пришлось набраться немалого мужества.
В ответ «Ведьма» тихо хмыкнула и прижала палец к губам. Альдебаран не видел её лица — она всё так же прижималась затылком к его груди, — и время, отведённое на раздумья, показалось ему мучительно долгим.
— Я — женщина, не ведающая любви. Поэтому я не скажу, что люблю тебя.
— Ну, чего и следовало ожидать…
Услышав продолжение после паузы, он хотел было поспешно согласиться, лишь бы сгладить неловкость. Но «Ведьма» отрезала пути к отступлению: — Просто я надеюсь, что чувство, которое я испытываю к тебе, лежит где-то в той же плоскости, что и любовь.
Лица не видно, голос спокоен. Альдебаран не имел ни малейшего понятия, с каким настроением она произнесла эти слова.
Таковы были их будни. «Ведьма», движимая жадностью познания, всегда докапывалась до сути, но никогда не позволяла ступить в самые глубины того, что хотел понять он сам.
— Я уже понял, что выпрашивать у Учителя романтические истории — дело гиблое…
— Ну и ну. И это в адрес той, кто только что потакала всем твои капризам? И в кого ты такой уродился? Хотела бы я посмотреть на лицо родителя.
— Сама ведь всё прекрасно знаешь...
Бурча под нос проклятия, Альдебаран вдруг осознал одну деликатную проблему…
Он понятия не имел, в какой момент нужно разжимать объятия.
Похоже, неумение вести досужие разговоры о любви — это у них было взаимным.