Мысли
Музыка вибрирует в твоих ушах, распадаясь на пол пути, не в состоянии вонзить и одной строчки в твой мозг. Все мешается в кучу, а ты даже и не знаешь, на что тебе реагировать первым: на громкие возгласы на фоне, которые ты едва улавливаешь, на сообщение в телефоне, умудрившееся довести тебя до ручки, или на собственные мысли в голове, слишком отчетливо звучащие в голове и перебивающие все вокруг.
Ты жалеешь, что вообще согласился на это все. Ты думал, что это поможет Каркату социализироваться, найти новых друзей, вылезти наконец из комнаты и заняться чем-то, кроме самобичевания. Ты был прав. Наверное, это все-таки помогло? Ты был бы рад, если бы да. Но сам себя ты, конечно, чувствуешь отвратительно.
По крайней мере, твой брат, должно быть, веселится. Ну, ты надеешься, что он веселится. Собственное благополучие тебя мало как волнует, когда встает вопрос о ментальном и физическом состоянии Карката. Как это достало.
Ты пытаешься взглянуть на сообщение еще раз, прочитать текст и составить наконец достаточно хороший и подобающий ответ, но едва видишь буквы. Картинка перед тобой начала становиться мыльной. Кажется, ты начинаешь плакать. Но ты уверен, что это не так. Нет, не потому что ты не хочешь так расслабляться и давать слабину, так что пытаешься сдерживать себя. Тебе просто плохо. Почему ты так думаешь? Потому что тебя просто не научили плакать. Ты не уверен, что вообще это можешь делать.
Твоя голова пульсирует, ты чувствуешь, как дрожь проходит по твоему телу, задевает каждую конечность и превращает тебя в нечто слабое и никчемное. Ты знаешь, что тебя видят. Они догадываются, что происходит. Тебя это раздражает.
Достало? Раздражает? Господи, да откуда такие выражения вообще появляются в твоих чистых мыслях? Ты никогда не бесился, ты никогда не раздражался, ты никогда не был на взводе. Откуда ты хотя бы знаешь эти ужасные слова?
Но, наверное, сейчас ты злишься. Ты даже не представляешь, как Каркат выживает с таким состоянием почти ежедневно. Он чувствует себя так же? Настолько же никчемно и жалко?
Ты выкидываешь эту противную мысль из головы, коря себя за то, что ты вообще умудрился задуматься об этом. Ты хотел для Карката только хорошего. Ты любящий старший брат. Ты никогда бы не сказал и не подумал ничего злого и ужасного по поводу него. Ты знаешь, что ты бы не посмел. Это противоречило бы всему, чему тебя научили.
Ты не уверен, что чувствовал такую внутреннюю злобу хоть когда-то. Ты не уверен, что чувствовал злобу вообще: ни когда кучка кретинов написывала тебе странные непотребные комментарии под блогом, пытаясь вывести из себя, ни когда твой брат повышал на тебя голос и срывался за все, что ты пытался для него сделать, ни когда мать ушла из семьи, раздавленная раком твоего младшего брата, ни когда отец относился к брату нежнее и мягче, не выращивая из него «сильного», как из тебя.
Ты никогда не злился, никогда не ругался, никогда не чувствовал себя подавленным и раздраженным. Или, может быть, ты просто не отличал это все от проявления слабости, поэтому так сильно подавлял любую негативную эмоцию, превращая себя в идеальный сосуд? Какой же вздор. Ты всего лишь всегда был достаточно уравновешен. У тебя не было поводов чувствовать себя плохо, а уж тем более становишься чрезвычайно агрессивным и недовольным, как твой брат. Ты ведь лучше своего брата.
Музыка на фоне превращается в еще больший неразборчивый шум. Если в колонках и было что-то стоящее, ты этого не слышал. Вместо этого ты отчетливо слышал голос. Он не был похож на твой или на чей-либо, кого ты мог знать и кто мог быть здесь. Ты осматриваешься, пытаешься уловить своим замыленным взором хоть кого-то, на кого этот голос мог быть похож. Но, кажется, никто вокруг не говорит с тобой. Или, наверное, ты не мог увидеть, если бы кто-то действительно говорил с тобой.
Ты слишком поздно понимаешь. Ты слышишь отца. Он не здесь, но ты все равно его слышишь. В голове, как мантра, звучит все, что он тебе когда-либо говорил.
"Ты знаешь, что твой младший брат слабее, не спрашивай меня об этом. Ты должен быть сильнее него, ты знаешь об этом. Он научится адаптироваться к жизни по-своему, не так хорошо, как ты. Ты должен быть сильнее, ведь что ты можешь ожидать от больного мальчишки? Тебе надо будет следить за ним."
"Не повышай голос. Канкри, это дурной тон. Я тебе говорил, что не нужно тратить столько нервов на бесполезные крики и ругательства. Ты выше этого и ты знаешь как нужно выражаться."
"Не хмурь брови. Это плохо сказывается на сказанном тобою. Ты должен звучать ровно и спокойно. Прекрати выглядеть настолько обиженным, ты ведь знаешь, что это правда. Я просто пытаюсь тебе помочь и сделать тебя лучше."
Ты выключаешь телефон, кладешь его на колени, а вместе с этим опираешься локтями о них же, только для того, чтобы схватиться за свои кудрявые волосы. Ты ненавидишь это. Тебя злит это. Ты хочешь уметь делать то, что делает твой брат: плакать, злиться, громко смеяться, повышать голос, звучать четче и ярче. Ты завидуешь ему. Ты учишь его, потому что хочешь, чтобы он был хоть каплю похож на тебя. Хоть каплю похож на отца. Ты не хочешь быть один в этом болоте, даже не зная, как тебе выразить себя, не испытав при этом огромное сожаление и ярость за то, что так легко сдаешься. Ты хочешь быть проще. Ты не хочешь быть разочарованием. Ты так сильно не хочешь…
Ты почти не слышишь, как тебя зовут. Теперь ты точно уверен, что тебя заметили, опозорили, застыдили. Ты даже думать об этом не хочешь, настолько это отвратительно. Ты отвратителен. Все эти эмоции настолько грязные, что тебя тянет блевать от себя самого.
Ты не помнишь, чтобы хоть раз в жизни ты выражал себя через все эти приземленные эмоции. Так почему ты так хочешь сделать это сейчас? Это кажется абсурдным. Ты держался столько лет, чтобы сдаться и утонуть в луже.
Ты даже не можешь винить исключительно Карката во всем этом. Столько вещей происходит в последнее время, что тебе просто тяжело абстрагироваться, как ты делаешь это всегда.
Голова кажется слишком тяжелой, тебе приходится держать себя за волосы уже не чтобы наказать себя за чрезмерную тупость, а чтобы не свалиться на пол, показав себя еще большим убожеством. Ты так злишься. Ты бы никогда не поверил, если бы кто-то сказал тебе, что ты покажешь себя таким ничтожеством. Ты бы не хотел, чтобы отец видел тебя. Он бы был разочарован, он бы перестал считать тебя своим сыном. Он бы отказался от тебя, оставил тебя одного, опозорил на весь мир, просто за то, что ты готов вот-вот накинуться на любого, не в состоянии удерживать себя в узде.
И, быть честным, ты думаешь, что это справедливо. Ты никогда не был достаточно хорошим сыном. Даже при всей твоей идеальности, твоих успехах, твоих умениях, тебя почти не ставили в пример Каркату. У папы, конечно, не было другого варианта, но ты слишком редко слышал любую похвалу, что уж говорить о том, что младшего брата учили быть как ты. Может, и правильно, что не учили.
— Канкри, ты в порядке? — взволнованный голос кажется ближе. Он хватает тебя за плечо, пытается привести в чувства. В голове все мешается, становится клубком чего-то грязного и мерзкого. Ты больше не можешь терпеть это, ты больше не можешь сдерживать себя. Ты перехватываешь руку, сжимаешь ее так крепко, как можешь, и слышишь писк сбоку, оттуда же, откуда задавался вопрос. Ты знаешь, что это, должно быть, ужасно больно. Ты позаботишься об этом позже.
Ты поворачиваешь голову и видишь перепуганного брата. Ты, кажется, заводишься еще сильнее, чем был до этого. Хотя, куда уж сильнее.
Ты злишься на него. Из всех людей, именно он выводит тебя сильнее всего. Ты бесишься на него из-за всего, что он делал и не делал, из-за того, каким ребенком он был, из-за того, что он продолжает наседать на тебя каждый день, не прекращая повторять то, какой ты ужасный брат. Можешь ли ты винить его в этом? Ты понятия не имеешь. Ты бы сказал «да», но ты знаешь, что это неправда.
— Да, Каркат, я в абсолютном порядке. Будь так любезен, прояви хоть малейшее уважение ко мне и свали так далеко, как ты можешь. У меня нет сил выслушивать тебя и твое нытье о том, как тебя что-то бесит и беспокоит. Я тебя премного уважаю и ценю, но я абсолютно не в состоянии сидеть и слушать то, какой я дерьмовый брат, который должен закрыть рот, — ты говоришь не слишком громко — кричать все еще не твоя сильная сторона, — но достаточно громко, чтобы Каркат отчетливо услышал каждое слово через толщу окружающего шума, — Если ты думаешь, что ты можешь снова начать выкрикивать абсолютный бред мне на ухо, то ты глубоко ошибаешься. Найди кого-нибудь, кто готов терпеть тебя и твои выходки. У меня нет сил быть твоей подушкой для слез, потому что ты жалкий и тупой нытик, который не может сдержать лицо хотя бы раз. Если тебе нужно что-то очень срочное и важное — говори быстрее, если нет — я даже слушать тебя не хочу. Я предельно ясно выражаюсь?
Ты сжимаешь его руку сильнее. На запястье точно останется след от твоей хватки, который будет болеть еще пару дней. Ты смотришь на него свирепо, словно дикое бешеное животное. Если бы он знал, он бы никогда в жизни не подошел к тебе. Он бы оставил тебя в покое, это точно. Ты не можешь его винить. Это определенно не его вина.
Тебе требуется минута, чтобы прийти в себя. Голос отца в голове стихает, растворяясь в голосах вечеринки, куда тебя вместе с Каркатом затащили друзья семьи. Ты слышишь смех, разговоры, музыку, ты не слышишь ничего, что могло бы отсылать на чужие взгляды и бубнеж о тебе. Ты оборачиваешься на толпу, но никто не смотрит на тебя. Единственный, кто удостаивает тебя взглядом — это Каркат.
Он еще более перепуганный, чем когда только подошел к тебе. Наверное, он правда переживал, что было бы абсолютно глупо и нечестно, учитывая то, что ты думаешь о нем и как с ним поступаешь. Каркат корчится и жмурит глаз из-за твоей мертвой хватки, но едва говорит что-то, видимо, слишком боится вывести тебя еще сильнее. Он никогда не видел тебя таким. Откуда ему знать, что может случиться, если он будет снова блефовать и вести себя как последняя заноза?
Ты отпускаешь его, прячешь руки подальше — складываешь на груди и крепко вжимаешь их в себя, чтобы не натворить еще делов. Ты не хочешь снова смотреть на него. Ты уже провалился как старший брат. Ты всегда проваливался, но это? Это край. Конец. Абсолютное дно. У тебя никогда не получалось заиметь достаточно дружественные отношения с Каркатом. Сколько бы ты не пытался оберегать его, помогать, защищать, хранить как зеницу ока… Ему это все не нравилось. Когда он переболел раком, ты перестал отходить от него и на шаг, слишком напуганный тем, что что-то может случиться с ним. Ты всегда плохо справлялся с тем, чтобы слушать его и его желания.
Он определенно ненавидит тебя. Он расскажет всем своим друзьям, насколько ты ужасный брат, насколько плохо ты обращаешься с ним, насколько сильно он хочет, чтобы ты умер. И это будет честно. Ты не заслужил от него больше ничего.
— Прости, — сквозь собственные мысли и звуки вокруг это извинение едва долетает до тебя. Ты снова смотришь на Карката: он хмурится, смотрит в пол и потирает больное запястье. Он слишком обижен. Слишком зол. Ты тоже слишком зол, но у него, очевидно, причин злиться куда больше. Ты уверен в этом. Ты знаешь это.
Он страдал больше тебя. Он всегда был мягче и слабее, имел проблемы с выстраиванием социальных связей, всегда винил себя за то, что был неудобным и болел. У него есть причины чувствовать себя так, у тебя — нет.
Ты пытаешься сказать что-то в ответ, но Кар убегает из общего зала быстрее, чем ты успеваешь вообще составить свою мысль. Ты не пойдешь за ним, ему хватает тебя по горло.
Ты поговоришь с ним позже. Ты обязательно попросишь прощения, скажешь, как виновато себя чувствуешь. Ты загладишь вину, постараешься сделать ему что-то материальное, лишь бы подтвердить искренность своих слов. Ты не претендуешь на его прощение, ты никогда не претендовал на то, чтобы он любил тебя, как своего дорогого старшего брата.