Новые воспоминания.
Тилл помнит день, когда внезапно открыл глаза и увидел перед собой серый, потрёпанный временем и влагой потолок. Горло болело адски, словно шею растерзали бешенные псы. Тилл понимает, что не может произнести ни слова, ни звука, лишь хриплые болезненные всхлипы. Он, растерянно и бегло оглядевшись, встречается взглядом с высоким парнем, лениво развалившимся на поскрипывающем стуле. Его ноги закинуты на край кровати, а руки заведены за голову.
— Йоу.
Иван, мягко говоря... Странный парень. Он таскает блокноты Тилла, прячет ручку и в клочья рвёт листы, не обращая внимания на отборный мат, мелькающий там после каждого слова-проклятия, адресованного ему же.
"Я потребую Исаака найти мне другого партнёра. Ты невыносим!"
Иван лишь ухмыляется и накрывает рукой лист, направленный ему в лицо.
— Не слышу, что ты говоришь, — напевает, уже привычно закидывая массивную руку на тонкие плечи Тилла, — но я знаю, что ты меня люби-и-ишь. — кокетливо растягивает гласную, вновь вырывая из блокнота очередной лист.
Тилл его ненавидит. Он ужасно высокий и до противного хорошо сложен, его длинные волосы всегда собраны в хвост, но все равно безобразно торчат, падают на лицо, закрывают глаза. Он вечно лезет к Тиллу, таскает его на пробежку ранним утром, когда нормальные люди ещё спят, садится непозволительно близко, когда места на диване ещё много, закидывает руку на плечи, иногда зарываясь пальцами в отросшие светлые волосы, давит, не позволяя смахнуть тяжёлую руку. Тилл ненавидит Ивана, и он заслуживает это знать, но голос слаб, а рана, полученная от выстрела на сцене, ещё долго будет заживать. Тилл вынужден учить у Ивана язык жестов, общаться через написанный в блокноте текст и терпеть насмешки старшего.
Один год.
Все меняется, когда на очередном задании Тилл слышит выстрел. Это не первый их выход в город, не первая миссия. Не смотря на нескончаемые споры и драки, они на удивление хорошо работают вместе, успешно завершали задания, добивались цели. Но в этот раз...
Тилл чувствует грубый толчок в спину и неуклюже врезается в стену. В ушах звенят резкие выстрелы, слышатся крики и противный гул. Становится страшно. Тилл скатывается на пол, поджав к себе ноги. Перед ним возвышается Иван, его идеально ровная спина напряжена, кофта частично порвана и усеяна багрово-кровавыми пятнами. Иван вытягивает руку, направляя пистолет на напавших противных существ.
Все нормально, Иван всегда так делает. Первый выстрел мимо, остальные в цель. Если неудачи не избежать, так почему бы специально не промахнуться, чтобы быть уверенным, что остальные попадут в цель? Да, Иван?
— Черт. — слышится сверху сдавленный голос Ивана. Угол, в котором они прячутся мгновенно наполняется тошнотворным металлическим запахом.
Тилл тянет руку, желая схватить товарища за грязную ткань штанов.
Привычная кривая ухмылка давно исчезла с лица Ивана, от ауры уверенности, которую он всегда излучает, не осталось ни следа.
Тело поодаль грузно падает на пол. Надо помочь Ивану. Сделать хоть что-то! Руки неконтролируемо трясутся, когда Тилл тянется за собственным пистолетом, на глазах наворачиваются слезы. Черт, как же страшно! Тилл шумно всхлипывает, снова прижимая свои конечности к телу. Не может. Он не может ничего сделать, не может помочь. Страшно. Он так рвался на задания, желая быть полезным, пытаясь отблагодарить товарищей за его жизнь, которую они спасли, но вот он: сидит, забившись в угол, пока Иван в одиночку пытается сохранить их существование.
Все незаметно стихает. Выстрелы резко прекращаются, остаются лишь панические всхлипы Тилла и тяжёлое, сдавленное дыхание Ивана. Он скатывается по стене, оседая рядом с Тиллом, голова падает на чужое подрагивающее плечо.
Все кончено. Мы победили. Вставай, Тилл. Нам надо вернуться. Надо...
Внезапный сильный кашель неприятно бьёт по горлу, с уголка губ тонкой струёй течет кровь, капая на прижатую к груди не менее окровавленную руку. Это мгновенно отрезвляет Тилла. Страх своей смерти сменяется опасением за чужую.
Тело Ивана слабое и податливое, когда Тилл тащит его к своему байку. Отвратительный запах крови застрял в носу, въелся в кожу, отравляя мышцы.
— Глупый Иван! — тихо ворчит Тилл. Его горло болит от ранней истерики, голоса почти нет, но молчать не получится, — идиот, не смей умирать.
— Будто я... — в ответ бормочет Иван, снова заливаясь кашлем и пачкая форму Тилла своей кровью, — так просто умру...
— Заткнись!
Вопреки словам, Тилл чувствует, как Иван умирает на его руках. Огромное, массивное тело грузно лежит на тонких плечах, в нем уже не осталось сил. Тилл чувствует на своем затылке тяжелое, хриплое, до дрожи противное дыхание – единственный показатель, что Иван ещё жив. Ещё борется.
Когда Ивана забирают в медпункт, Тилла выталкивают в коридор. Его руки все ещё испачканы чужой кровью, все ещё дрожат от страха, ноги не держат. Тилл прижимает руки к глазам, неосознанно марая лицо. От противного металлического запаха хочется выблевать все органы.
— Расскажешь, что произошло? — голос Исаака звучит неожиданно близко, вынуждая Тилла вздрогнуть от испуга. Парень выглядит собранным, спокойным, придавая младшему каплю уверенности. И Тилл рассказывает. По своему, жестами. Дрожащие руки быстро разрезают воздух, образуя новые слова, Исаак смотрит внимательно, время от времени коротко кивает.
— Это не твоя вина, — заключает он, предотвращая снова надвигающуюся истерику, — он сам решил стреляться. Вы могли уйти, вы должны были уйти, но, скорее всего, в кого-то из вас прилетело, — Исаак смотрит на закрытую дверь напротив, там группа медиков борется за жизнь Ивана, — он не мог рисковать тобой.
Слова обрушились на Тилла лавиной, образуя огромный ком противоречивых чувств. Почему? Зачем он это сделал? Почему решил защитить Тилла? Он ведь не сделал бы этого ради того же Дьюи, так почему Тилл?
— Он живучий гад. Ты только верь в него. — Исаак легко хлопает парня по плечу и, отлипнув от стены, уходит вглубь коридора, оставляя Тилла наедине с бушующими мыслями.
Иван и правда оказался живучим. После нескольких часов, проведенных под дверью в лазарет, Тиллу, наконец, позволили войти внутрь. В комнате после неосвещенного коридора непривычно светло, солнце ярко бьёт в открытое окно, оставляя нежные лучи на пыльном полу, лёгкий ветерок лениво качает плотные занавески. Иван лежит на кровати в центре комнаты, вытянув правую – здоровую – руку к потолку и безэмоционально рассматривая шрамы на ладони. Минутами ранее его отчитывал Исаак. Тилл слышал его грубый, спокойный, до дрожи холодный голос. Похоже, этот разговор сильно задел Ивана.
— Ив... — пытается произнести Тилл, но обрывается на половине слова, заливаясь неприятным кашлем. Звук быстро выводит Ивана из раздумий, взгляд находит неуверенную фигуру у двери, губы растягиваются в неконтролируемой улыбке.
— Привет. — выдыхает, неуклюже принимая сидячее положение.
Как ему хватает наглости выглядеть таким самодовольным?! Он умирал на руках Тилла, цеплялся дрожащими руками за его толстовку, боясь отпустить! Тилл видел, как тускнел яркий огонек дерзости в его глазах, сливаясь с бесконечной чернотой зрачков. Чувствовал на спине рванное дыхание, ощущал, как замедляется пульс. А сейчас он по-кошачьи хитро щурится, ухмыляясь, словно в очередной раз сделал какую-то умную хрень!
Тилл зол, он так безумно зол. Хочется высказать ему все накипевшее, ударить посильнее и больше никогда – никогда! – не иметь дело с Иваном. Вместо этого он бросается вперёд и, обхватив руками тело Ивана, прижимается ухом к его груди, там, где быстро-быстро бьётся чужое сердце.
— Никогда... больше... — голос Тилла совсем пропал, снова стал беззвучным, дерущим горло, не даёт закончить предложение, но этого и не надо. Иван все понял. Рука, покрытая шрамами, зарывается в светлые волосы, щека прижимается к макушке, вдыхая смесь пота и яблочного шампуня.
— Обещаю.
Тилл подозревает, что Иван халтурит. Прошло несколько недель с того рокового дня, Иван уже почти полностью восстановился, может спокойно двигать рукой, не напрягая сильную рану на груди, но дышать по прежнему тяжело. Глубоко втянуть воздух не получается, грудь поражает резкая боль, задержать дыхание дольше, чем на полминуты невозможно, хриплый шум, сопровождающий каждый вдох Ивана до конца жизни останется неприятным воспоминанием об инциденте. И он хорошо этим пользуются.
— Ну Ти-илл! — тянет Иван, навалившись на спину чистящего яблоко Тилла, — мне нужно поменять бинты.
— У тебя лучше получается. — Иван обхватывает руки Тилла пальцами, блокируя ему возможность дать ответ. Тот недовольно косится и вырывается, чтобы, подхватив дольку яблока, неаккуратно всунуть ее в рот Ивана, затыкая в ответ.
В последнее время он стал очень прилипчивым. Или потому что Тилл реже стал отталкивать довольное лицо, позволяя обнимать себя со спины, или Иван просто все чаще хочет проверить его терпение.
Пальцы скользят по широким рукам, обводят старые шрамы-обрубки. Один из них тянется вдоль всей груди, останавливаясь у ключиц. Причину его появления Тилл не знает – Иван отказывается говорить, поджимает губы и спешит прикрыться. В этот раз он сидит неподвижно, следит за чужой рукой, что неуверенно зависла над безобразным шрамом, и поддается вперёд, прижимается оголенной грудью к прохладной ладони. Позволяет прикоснуться, провести рукой по самым некрасивым шрамам, хранящих в себе отголоски отвратительного прошлого.
Тилл натягивает бинты на тело Ивана в тишине, лишь его тяжелое, шумное дыхание не позволяет негативным мыслям захлестнуть разум.
Три года.
Тилл перестал бояться стрельбы. Пистолет в руках лежит уверенно, как надо. Иногда Иван поправляет его: давит на плечи руками или коленом на поясницу, не сильно, лишь, чтобы проверить напряжение. Тилл ненавидит это, считает, что Иван лишь хочет придраться, потешить самолюбие. Но факт отрицать не может: Иван хороший учитель.
Теперь они вместе просыпаются на пробежку, вместе тренируются, вместе строят план на будущее задание. Иван везде таскает с собой Тилла, подцепив пальцами запястье, а тот послушно следует и больше не ворчит. Не хочет.
В одной из ночей Иван велит Тиллу одеться потеплее и сесть в байк. Он ничего не объясняет, увиливает от вопросов, лишь мурлычет многозадачное:
— Увидишь.
Мотоцикл останавливается далеко за городом, на краю леса. Перед глубоким обрывом лежит поваленное дерево, на которое Иван, не задумываясь, плюхается и утягивает за собой Тилла.
Тилл как всегда нетерпелив, расспрашивает, бегая взглядом по сторонам: испуганно осматривает страшный лес, задерживается на ярких огнях, покрывающих город на горизонте. Это красиво...
Иван резко обхватывает щеки Тилла руками и приподнимает его голову, заставляя посмотреть на небо. Ранее темное полотно вмиг усеивается мелкими-мелкими звёздами. Они быстро мчатся по бесконечному небу, оставляя за собой тусклое свечение. Тилл заворожен, восхищён увиденным. Его глаза блестят, почти отражая в зрачках свет падающих звёзд, пальцы невольно сжимают рукав фиолетовой кофты Ивана. Он так поглощён прекрасным явлением, что не сразу замечает на себе нежный взгляд темных глаз. Иван наблюдает за ним, прищурившись и слабо улыбаясь.
Рука, до этого неловко лежавшая на коре дерева, аккуратно накрывает чужую, неуверенно переплетая пальцы. Тилл тут же кидает на их сцепленные руки взгляд, щеки приобретают розовый оттенок. Иван поддается вперёд, не сильно, экспериментально, заставляя Тилла испуганно пискнуть и замереть. Дыхание сбивается, в висках пульсирует, он чувствует, как кожа на щеках нагревается, приобретая яркий оттенок, взгляд против воли падает на чужие губы, зацепляются за выглядывающий кончик клыка, а после пристыженно быстро поднимаются к глазам. Иван долго молчит, не двигается вперёд, но и не отстраняется. Он видит панику на лице Тилла и не может сдержать смешок. Сначала тихо хихикает, пока не заливается смехом, откровенно забавляясь чужой реакции.
Тилл злится. Хмурит тонкие брови, недовольно фырчит, пихая Ивана в плечо, а после резко тянет за воротник водолазки и неуклюже прижимается губами к чужим в лёгком, неумелом поцелуе. Иван застывает на месте, перестает дышать, сердце колотится, как сумасшедшее, глаза широко раскрыты, брови смешно сведены к переносице. Губы Тилла тонкие, потрескавшиеся от холода, но такие желанные. Даже когда он неловко отстраняется, быстро отворачиваясь, Иван не двигается, продолжая чувствовать фантомное прикосновение чужих губ на своих, теплое дыхание на щеках и приятную тяжесть в груди.
— Идиот! — ворчит раскрасневшийся Тилл, накрывая лицо старшего рукой, и отпихивает от себя, как можно быстрее желая сбежать, спрятаться, лишь бы избавиться от этой неловкости, но вокруг только густой лес и одинокий байк Ивана.
Четыре года.
Их отношения вмиг изменились. Тилл давно упустил момент, когда мимолётные прикосновения, чтобы вызвать раздражение, превратились в долгие объятия, а тяжёлая рука, закинутая на плечи, перестала неприятно давить, вызывая боль в шее. Сейчас это ощущается иначе. Каждое касание задерживается дольше нужного, подбородок Ивана опускается на лохматую макушку Тилла при любом удобном случае, а тот лишь ведёт плечом, устраиваясь поудобнее, но старшего с себя не скидывает, не отстраняется. Чужое тепло, прижатое к собственному телу, словно одеяло, успокаивает, внушая чувство комфорта.
По базе пробегает поток слухов, Тилл все чаще ловит на себе тихие усмешки и косые взгляды. Это злит, раздражает, но, видя, как Иван отвлекается от разговора, завидев вошедшего в комнату Тилла, как на его до этого серьезном лице расцветает широкая, немного кривая, но такая искренняя улыбка, младший понимает: к черту мнение других. Почему его должны волновать слухи и странные перешептывания в свой адрес, когда Иван, наплевав на всех, смотрит на Тилла взглядом преданного пса, когда прерывает важный разговор, чтобы подтянуть его поближе к себе, когда в плохие дни тайком уводит в комнату, подальше от чужих глаз, чтобы, прижавшись лицом к груди, позволить себе собраться с мыслями.
Шесть лет.
Решение укоротить отросшие волосы пришло к Тиллу внезапно. Крутя ножницы в руках, он внимательно смотрит на свое отражение в зеркале. Прошло достаточно времени. Теперь он не двадцати однолетний зашуганный подросток, ему скоро, между прочим, двадцать семь! Годы ежедневных пробежек и вечерних тренировок дают о себе знать: скулы стали острее, плечи шире, руки сильнее. Он стал выше, не таким массивным, как Иван или Дьюи, но больше не дохляк с тонкими конечностями.
— Помочь? — Иван вылезает из ниоткуда, словно по зову, его руки скользят по шее, накрывая ладонью старый, уже заживший шрам от выстрела. Неприятное, болезненное воспоминание, привлекавшее за собой годы радости.
Ножницы аккуратно вкладываются в протянутую руку.
Иван удивлённо вскидывает брови, но вопросов не задаёт, лишь одобрительно напевает. Лезвия ножниц с характерным звуком разрезают светлые пряди, чужие пальцы скользят по шее, крутят голову в нужном положении, лишь на мгновение Иван встречается взглядом с яркими глазами в отражении.
Семь лет.
Оказывается, забота о детях – ужасно тяжела. Они громкие, активные и очень –очень – любопытные. Тиллу кажется, он скоро сойдёт с ума от бесконечного шума, слез и драк. Ему и раньше – в первый год пребывания на базе – доводилось следить за детьми повстанцев, когда выходить в город на задания ещё рано, но быть полезным хочется. Это было легко, просто. Они весь день рисовали, иногда Тилл учил мальчишек постарше играть на гитаре. Но два малыша никогда не сравнятся с пятью громкими, вечно о чем-то спорящими исчадиями ада.
Пять приставучих бесят, что от каждого шороха со страхом прижимаются к телу старшего, до боли сильно сжимая широкие руки маленькими пальчиками, а оказавшись в привычном холле шумят, шумят, шумят. Прикрикнуть не получается – даже спустя столько лет пострадавший голос не позволяет повышать тон выше неразборчивого бормотания, а наказывать детишек, только-только узнавших чувство свободы, стыдно. Остаётся лишь тяжело выдохнуть, наклонившись над столом, и лениво черкать на помятом листе бумаги знакомый вырез черных глаз.
Иван появляется вовремя, когда нервы Тилла начинают сдавать. Голова болит от вечных глупых вопросов, глаз дёргается от шумных споров двух парнишек – старших из всех. Дверь со скрипом открывается, и в комнату входит Иван. Гул моментально стихает, крикливые детишки отцепляются друг от друга, стыдливо заводя руки за спину.
— Ну и ну, — ухмыляется парень, проходя вглубь, — совсем все разнесли.
Атмосфера хаоса вмиг рассеивается, уступая место неловкости. Так происходит всегда: дети шумят, не слушаются, но стоит Ивану появиться на пороге, как все мелкие конфликты резко решаются, а кричать больше не хочется. Иногда Тилл невольно думает, что, оставшись один на один с детьми, Иван их бьёт. Но они не выглядят испуганными, им не страшно, им стыдно за беспорядок, который они устроили. И парень искренне не понимает почему это происходит. Дьюи говорит, дети его так уважают, но Тилл ему не верит. Просто так. Из вредности.
Вопреки странностям Иван всегда хорошо ладит с детьми. Он добр ко всем, мягко улыбается и часто катает ребят на шее, но, в отличие от Тилла, не боится быть строгим, когда мелкие серьезно нашкодили. Не кричит, не ругается, лишь спокойно объясняет ошибки, но взгляд его холоден, серьёзен, вызывает тревожный поток мурашек. Так раньше делал Исаак, Иван тогда бывал мрачнее тучи, стыдливо опускал глаза в пол, словно обиженный пёс, и пристыженно заводил руки за спину. Приятные воспоминания заставляют Тилла слабо улыбнуться.
Неловкость, повисшая в комнате, быстро сменяется тихим смешком, когда Иван вытаскивает из сумки несколько упаковок снеков. Детишки бегут к столу, неуклюже разрывают пачки, крошки падают на пол, остаются на столе.
— Эй! — чуть повысив тон, предупреждает Иван и плюхается на диван рядом с притихшим над альбомом Тиллом. Голова устало падает на чужое плечо, лицо прижимается к шее, оставляя несколько коротких поцелуев. Где-то поодаль слышатся детские недовольные стоны и через чур наигранная имитация рвотных позывов, заставляя Тилла бесшумно усмехнуться и отодвинуть от себя прилипшего Ивана. Не сейчас. Позже.
Иван, мягко говоря, странный парень. Он по прежнему таскает блокноты Тилла, прячет его ручку и рвет бумагу. Его волосы все такие же длинные и безобразно лохматые. Девочкам нравится заплетать ему косички, вплетая в косы цветы, найденные на лужайке, и после, обхватив широкую ладонь старшего, бежать к Тиллу хвастаться новой прической.
Он по прежнему каждое утро тянет Тилла на пробежку, садится слишком близко, упирается упругим бедром в чужое потоньше, закидывая руку на острые плечи.
Он так же тяжело дышит, шумно вдыхает воздух и с лёгким хрипом выдыхает, на его теле множество уродливых шрамов самых разных форм: от ножевого ранения, до ожогов... и один от выстрела. На груди. Там, куда Тилл чаще всего прижимается ухом и затихает, считая чужое сердцебиение.
Он больно кусается, прижавшись грудью к спине Тилла, и нежно целует, обхватив талию руками.
Он не скуп на комплименты: бормочет похвалу и поддерживает на тренировке, когда сил двигаться уже нет, а до конца ещё долго.
Его улыбка кривая, глупая, глаза – обычно темные и глубокие – сияют чистой радостью, когда Тилл неловко хватает его за руку, переплетая пальцы.
Его голос спокойный и грубый, он любит петь, но совершенно не запоминает текст песни, прыгает с одной строчки на другую, невероятно раздражая этим младшего.
Он любит сладкое и постоянно крадет у Тилла конфеты, иногда в шутку дерется с мальчишками за сладкую вкусность и, "проиграв", плетется к Тиллу искать утешение.
Иван странный парень. Но это его странный парень, и Тилл готов ради него на всё.