Старший редактор коммерческого отдела сайта IGN Роберт Андерсон взял интервью у Анджея Сапковского и Дэвида Френча, переводчика «Перекрёстка воронов» на английский язык. Оригинал можно прочитать здесь.

Статья подготовлена командой TgGwent специально для Telegram-канала «Бутеры от Бужи».

Последний роман из цикла «Ведьмака» — «Перекрёсток воронов» — вышел на английском языке в сентябре прошлого года, впервые позволив англоязычным поклонникам взглянуть на самые ранние годы Геральта из Ривии в качестве охотника на чудовищ.

Лично мне книга очень понравилась — что, вероятно, неудивительно, учитывая, что я мечтал засыпать Анджея Сапковского вопросами ещё с тех пор, как много лет назад впервые взял в руки «Последнее желание».

Что ж, наконец-то моё желание исполнилось.

Недавно мне представилась возможность пообщаться по электронной почте с Сапковским — создателем и автором книг о «Ведьмаке», — а также с Дэвидом Френчем, переводчиком «Перекрёстка воронов» на английский язык.

И, пожалуй, неудивительно, что Сапковский оказался именно таким острым на язык и обезоруживающе откровенным, каким его и ожидаешь увидеть, — с великолепным сухим юмором и талантом давать поразительно меткие ответы. В его ответах чувствуется академический налёт и любовь при любой возможности вплетать в речь классические латинские выражения — привычка, которую его английский переводчик Дэвид Френч в шутку назвал ещё и «лингвистическим снобизмом». Ха!

Как давний поклонник, я очень доволен этим интервью с обоими собеседниками и рад возможности поделиться им с вами.

Мы поговорили о новом приквеле «Ведьмака», ранних годах Геральта, возможности вернуться к этому периоду его жизни в будущих книгах, новых рассказах и о том, каким Сапковский видит дальнейшее развитие всей франшизы «Ведьмак». Будь то театральная постановка наподобие «Игры престолов» или ещё один мюзикл (да, мюзикл — их уже было два, я проверил), Сапковский говорит, что открыт даже для нестандартных предложений.

В «Перекрёстке воронов» мы встречаем более молодого и неопытного Геральта. Что было самым интересным и самым сложным в возвращении к его ранним годам?

Анджей Сапковский: Ну, автору, которому уже почти 80 лет, не так-то просто влезть в шкуру восемнадцатилетнего юноши. К счастью, я всё ещё кое-что помню из собственной молодости. В том числе некоторые вещи, которые никогда не забуду.

Одним из моих любимых моментов в «Перекрёстке воронов» стали редкие эпизоды, когда Геральт по-настоящему паникует, но при этом мы видим, как он принимает мгновенные решения и всё равно продолжает действовать. Я стараюсь не делать слишком широких обобщений, задавая этот вопрос — ведь и в основной саге Геральт отнюдь не непогрешим, — но было ли вам особенно интересно писать о нем в ситуациях, к которым он ещё не успел полностью привыкнуть? Какова была ваша задумка?

Сапковский: Повествовательная предпосылка моих книг заключается в том, что Геральт — продукт целенаправленной мутации, которая делает его своего рода сверхчеловеком. Однако такой сверхчеловек — всегда побеждающий, никогда не терпящий поражений, всезнающий и никогда ни в чём не сомневающийся — показался мне с точки зрения повествования неинтересным, если не сказать попросту скучным. Поэтому, несмотря на всю непогрешимость, которую должна была обеспечить Геральту мутация, в сюжете я наделил его некоторыми слабостями, то есть несовершенствами. А также способностью ошибаться. Иногда очень серьёзно.

В чём, на ваш взгляд, заключаются главные различия в образе мыслей, морали и темпераменте между молодым Геральтом из «Перекрёстка воронов» и его более взрослой версией из основной саги?

Сапковский: Это довольно очевидно. Отсутствие опыта и связанные с этим суровые жизненные уроки. Развитие — умственное и нравственное. Преодоление препятствий, сопровождающих это развитие. Другими словами, классический обряд посвящения. Канонический троп жанра фэнтези.

Чем, с вашей точки зрения, полноценный роман-приквел требует принципиально иного повествовательного механизма и динамики по сравнению, например, с рассказами из сборника «Последнее желание» или другими романами о Ведьмаке?

Сапковский: Как однажды сказал Айзек Азимов: рассказ — это прямая, тогда как роман — плоскость. Сравнение достаточно наглядное, чтобы всё объяснить.

Было очень интересно наблюдать за отношениями Геральта и Престона. Почему вы решили исследовать именно такую динамику и как вы подходили к созданию образа наставника в годы становления Геральта? Чем это отличается от работы над другим наставником, например Весемиром?

Сапковский: Престон Холт — ещё один классический и канонический троп фэнтези: суррогатная фигура отца, архетипический наставник, учитель, направляющий Геральта во время его обряда инициации. В историях взросления этого жанра хватает подобных квазиотцов и наставников. Гэндальф из «Властелина колец», Дамблдор из книг о Гарри Поттере, Алланон из цикла «Шаннара» или Оби-Ван Кеноби из «Звёздных войн» — если назвать лишь несколько примеров. Но, как выясняется — и как того требует сюжет, — Холт оказывается довольно лживым наставником, и я уж точно не стал бы ставить его в один ряд с Гэндальфом. Или Весемиром.

При создании встреч и приключений в «Перекрёстке воронов» вы опирались на какие-то конкретные сказки или мифологические тропы? Или ваше отношение к исследованию и переосмыслению сказок и фольклора изменилось со времён первых книг?

Сапковский: Я эволюционирую — или стараюсь эволюционировать — каждый день. Непрестанно. И во всех возможных отношениях. Или мне хотелось бы, чтобы всё было именно так. В любом случае результат один и тот же. Вопреки распространённому мнению, желания — это лошади. Иногда.

Мне всегда нравилось, как ваши диалоги словно танцуют почти в шекспировском ритме: персонажи вежливо обмениваются колкостями, лавируют в сложных политических ситуациях и при этом совершенно естественно раскрывают устройство мира. Как вы выстраиваете этот ритм в своих текстах? Это приходит естественно или требует большой практики и усилий?

Сапковский: И то и другое. Лёгкость письма, как мне кажется, — качество каждого, кто работает пером, conditio sine qua non [необходимое условие]. Если у человека нет такой лёгкости, он не становится писателем. Но одной лёгкости недостаточно. Без усилий и кропотливого труда хороших результатов не добиться.

Есть ли какие-нибудь чудовища, персонажи или идеи, которые вы хранили годами, но так и не нашли для них подходящего места? Почему их оказалось настолько сложно вписать в произведение?

Сапковский: Сначала — в самом начале — появляются идея и конструкция сюжета. Всё остальное, включая, цитирую, «чудовищ, персонажей и/или концепции», вытекает из сюжета и служит ему. Действительно, случается, что что-нибудь из перечисленного внезапно начинает плохо вписываться в сюжет или вредить повествованию. Тогда оно выбрасывается из сюжета и отправляется в хранилище. Для возможного использования в будущем.

Учитывая вашу жизнь до того, как вы стали профессиональным писателем, всегда ли литература была вашей конечной целью? И какой единственный главный совет вы могли бы дать начинающим писателям?

Сапковский: Мой дебютный рассказ под названием «Ведьмак» был написан, когда мне было почти 40 лет, поэтому довольно трудно назвать писательство конечной целью всей моей жизни. До того как стать писателем, у меня было немало других целей в жизни. Тем не менее да, теперь я воспринимаю литературу как конечную цель. Сейчас я профессиональный писатель и намерен оставаться им как можно дольше. Что же касается советов — я не считаю себя вправе их давать. У меня нет компетенции кого-либо наставлять.

Если взять всё ваше творчество, какие сцены по-прежнему сложнее и требовательнее всего для вас как для писателя? Были ли в «Перекрёстке воронов» сцены, работа над которыми оказалась для вас особенно увлекательной или сложной?

Сапковский: Во всём моём творчестве? Каждая из них. Абсолютно каждая была в равной степени сложной и увлекательной.

Рассматривали бы вы возможность написать новые рассказы или сборники рассказов о «Ведьмаке» — что-то наподобие «Последнего желания»? Будь то истории о Геральте или о других персонажах цикла? («Последнее желание» до сих пор остаётся одной из моих любимых книг, которую я с удовольствием перечитываю на протяжении всей жизни.)

Сапковский: Написать хороший рассказ — дело непростое. Это намного сложнее, чем написать роман. Возвращаясь к сравнению Азимова: не так-то просто красиво и логично провести эту прямую от точки А к точке Б, да ещё и уложившись примерно в 8000 слов. Но если это получается сделать — это свидетельство писательского мастерства. Позвольте напомнить лишь один пример: Эрнест Хемингуэй. А теперь, отвечая на ваш вопрос: да, я думаю о том, чтобы написать больше рассказов.

Как вы считаете, есть ли пространство для дальнейшего исследования ранних лет Геральта в будущих книгах-приквелах?

Сапковский: Пространство? Непочатый край.

Наблюдая за тем, как ваши персонажи перешли в игры, телевидение и комиксы, есть ли какие-то необычные форматы или воплощения, которые вам ещё хотелось бы увидеть? Например, театральную постановку, как в случае с «Игрой престолов»?

Сапковский: Мюзикл считается театральной постановкой? Если да, то их уже было два. Что ещё? Я открыт для предложений. Даже нестандартных.

Как вы думаете, почему Геральт настолько сильно откликается аудитории независимо от формата — читают ли люди о нём в книгах, смотрят на экранах или играют за него в видеоиграх?

Сапковский: Не мне здесь судить или делать какие-либо выводы. Конечно, можно предположить, что и книги, и сам персонаж каким-то образом находят отклик у читателей по всему миру, — но, возможно, даже такое предположение слишком самонадеянно?

Когда вы пишете реплики Геральта, слышите ли вы в голове какой-то определённый его голос? Отличается ли этот внутренний голос у молодого и более взрослого Геральта? И вспоминаете ли вы во время работы известные воплощения его голоса из игр или экранизаций?

Сапковский: Я определённо стараюсь добиться того, чтобы написанный текст передавал особенности речи каждого отдельного персонажа книги. В конце концов, это основа, азбука писательского ремесла. «Знаменитые голоса из экранизаций и игр» в этом отношении никак не влияют на мою работу. Ни в малейшей степени.

Как бы вы сами описали суть цикла читателю, который никогда прежде не читал «Ведьмака»?

Сапковский: Я не умею составлять такие выжимки. Это специальность маркетологов — тех, кто пишет аннотации на обложках книг. Это отдельное искусство. Меня много раз просили написать такую аннотацию для чьей-нибудь книги. Я всегда отказывался. Не умею.

Можете ли вы поделиться хотя бы небольшими намёками или тизерами относительно проекта, над которым работаете следующим?

Сапковский: Я предпочёл бы этого не делать. Прошу меня простить.

Какие книги или авторы особенно понравились вам в последнее время? И продолжает ли то, что вы сейчас читаете, так или иначе проникать в ваши собственные произведения?

Сапковский: В последнее время мне понравилось множество книг. Позвольте назвать несколько, причём порядок совершенно случайный:

• Лев Гроссман — The Bright Sword;
• Персиваль Эверетт — James;
• Джо Аберкромби — The Devils;
• Джо Хилл — King Sorrow;
• Кристофер Бьюлман — Between Two Fires;
• Аликс Э. Харроу — The Everlasting.

«Просочилась» ли какая-нибудь из них — или какая-либо другая, не упомянутая здесь, — в моё творчество? Боже упаси, нет! И да, confiteor [признаюсь], — все они. В той или иной мере.

Какие книги вы порекомендовали бы поклонникам, которые ищут вдохновение или просто хотят выбрать, что почитать дальше? Возможно, что-нибудь похожее на «Ведьмака» — фэнтези или что-то совершенно другое?

Сапковский: В дополнение к уже названным:

• Грейди Хендрикс — Witchcraft for Wayward Girls;
• Кристофер Мур — Anima Rising;
• Томас Олде Хёвелт — Oracle;
• В. Э. Шваб — Bury Our Bones in the Midnight Soil;
• Фрэнсис Хардинг — Unraveller;
• Стивен Грэм Джонс — The Buffalo Hunter Hunter;
• Ричард К. Морган — No Man's Land;
• Адриан Чайковски — Green City Wars.

Повторюсь, порядок случайный.

Польский текст Сапковского сочетает живую, «танцующую» прозу, современный сленг и сухую иронию. Как вам удаётся соединять все эти элементы в естественном и плавном английском тексте?

Дэвид Френч: Я большой поклонник творчества Сапковского и люблю все элементы, которые вы только что перечислили. Разумеется, список различных особенностей его текстов можно было бы сделать намного длиннее. Я бы не сказал, что он использует так уж много современного сленга. Безусловно, иногда он употребляет слова, которые могут резать слух пуристам в том условно средневековом мире высокого фэнтези, в котором разворачиваются его истории. Помню, например, что я сомневался, когда он использовал слово «терроризм» в диалогах персонажей. Полагаю, процесс, о котором вы спрашиваете, — это, по сути, и есть работа литературного переводчика. Нужно чувствовать подобные вариации и изо всех сил стараться перенести их в английский — или в любой другой язык, на который переводишь. Наверное, моя работа выглядит так: придумывать возможные варианты, оставлять себе выбор, искать синонимы, читать их вслух самому себе, делать черновик, переделывать его, а затем возвращаться к тексту и снова слушать, правильно ли он звучит.

Поскольку в «Перекрёстке воронов» Геральт моложе и менее сдержанный, меняли ли вы подбор лексики или ритм прозы, чтобы передать его возраст?

Френч: Анджей это сделал. А я последовал за ним. Первое, что сразу приходит мне в голову, — эпизод, в котором Холт отчитывает Геральта за использование разговорной речи. Я экспериментировал с тем, насколько сленговой она должна быть, и в итоге мы с моим литературным редактором пришли к общему решению.

Как вам удаётся сохранить точный комедийный ритм и сухой юмор польских диалогов при переводе для англоязычной аудитории?

Френч: Я стараюсь сделать всё, что могу, а потом это читает редактор. Бывало, я спрашивал, работает ли конкретная шутка на английском. Там есть сухой юмор, но временами присутствуют также вульгарность и фарс. Юмор Анджея не однообразен: наряду с более изощрённым сарказмом там хватает и туалетного юмора.

Были ли в «Перекрёстке воронов» какие-нибудь конкретные названия чудовищ, идиомы или обороты речи, перевод которых на английский доставил вам особенно много проблем?

Френч: Польское Zatrawiec, которое в английском варианте в итоге превратилось в cynocephalus (а на русском так и осталось «затравец» - прим. пер.), причинило мне немало головной боли.

Какую неочевидную особенность польской прозы Сапковского вам особенно важно сохранить при переносе через языковой барьер?

Френч: Первой моей мыслью было, что в целом произведения Сапковского должны оставаться на английском таким же захватывающим чтением, каким они являются на польском. Я хочу, чтобы англоязычные читатели продолжали переворачивать страницу за страницей и получали тот же эмоциональный опыт, что и польские читатели.

Но теперь я понимаю, что всеми силами стараюсь сохранить лингвистический снобизм Сапковского. Поэтому я тоже пытаюсь включать слова, которых некоторые англоязычные читатели, возможно, никогда прежде не слышали, — точно так же, как он использует малоизвестные или архаичные выражения, значения которых не знают даже большинство моих начитанных польских друзей.

Насколько тесно вы сотрудничаете с Анджеем при работе над новым переводом? Обращаетесь ли вы к нему, если какую-нибудь фразу трудно перевести?

Френч: Мы сотрудничаем в том смысле, что теперь Анджей читает рукопись целиком после того, как мы с редактором заканчиваем работу. Мы начали делать это с «Гуситской трилогии», в которой было полно реальных исторических личностей и огромное количество географических названий, а затем продолжили эту практику с «Перекрёстком воронов» и двумя новыми переводами «Последнего желания» и «Крови эльфов».

Он свободно владеет несколькими языками помимо польского, много на них читает и очень внимателен, поэтому предлагает различные конструктивные замечания. Но обычно их всего несколько. В прошлом бывало, что я спрашивал его о чём-нибудь, а он оставлял окончательное решение за мной. Я также просил его помочь мне разобраться с контекстом и/или этимологией, а он отвечал примерно следующее:

«Нет контекста. Я просто это придумал».

Учитывая, насколько прочно в сознании англоязычных поклонников закрепились культовые игровые воплощения персонажей — например Геральт в исполнении Дага Кокла, — влияют ли подобные адаптации на ритм, с которым вы переводите речь Геральта? Или вы ориентируетесь исключительно на оригинальный польский ритм Сапковского либо на что-то ещё?

Френч: Существует бесконечное количество интерпретаций любого персонажа любого литературного произведения. Меняются не слова на странице — меняется актёр или читатель, который их произносит. Когда я перевожу, есть только я и слова на странице. Всё остальное не имеет значения.

Иногда Сапковский может указать, что у человека писклявый голос или низкое рычание, и это даёт читателю определённую подсказку. Уверен, проводились исследования о том, действительно ли люди, читая книги, воспроизводят голоса в своей голове или всё происходит в полной тишине. С играми и аудиокнигами всё совершенно иначе, потому что там мы «узнаём», как именно говорит персонаж. Верно и то, что, наверное, каждый из нас хотя бы иногда испытывал разочарование, услышав, как актёр воплотил персонажа в озвученном произведении, потому что в нашем воображении он звучал совершенно иначе. Или, наоборот, мы были в восторге от ранее услышанной озвучки и уже не могли представить, чтобы этого персонажа озвучивал кто-нибудь другой.