Distortion | Искажение
Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться
Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, vampire!Сатору Годжо, ОМП
Метки: Вампиры, Потеря памяти, Психологические травмы, Современность, Бладплей, Грубый секс, Хэллоуин, Анальный секс, Минет, Рейтинг за секс, Ненадежный рассказчик, Галлюцинации / Иллюзии, Service top / Power bottom, Засосы / Укусы, Underage, Мистика, Смерть второстепенных персонажей, Элементы юмора / Элементы стёба, Упоминания смертей
Описание: Хеллоуин – время мистики, в которую Гето, впрочем, не верит. Да и сам Хеллоуин он не особо жалует и может подробнейшим образом расписать тысячу и одну причину, по которой этот день – дерьмо. Но вот он возвращается домой и сталкивается со странностями, которые просто невозможно объяснить. Вопрос в том, в окружении проблема... или в нём самом?
Don't expect to see the whole picture
Поздний вечер, туман, маленький городишко. Мелькающие друг за другом огни фонарей, с особым трудом крадущиеся сквозь грязную муть автобусных окон и селящиеся в глубине зрачков глаз. Шум салонного кондиционера, повреждённого и работающего протяжно, еле-еле, то ускоряя, то замедляя своё дыхание. Вой радиостанции. Сумка с немногочисленными вещами. Лёгкая морось.
В календаре – тридцатое октября. За стеклом – муляжи разлагающихся мертвецов и фальшивые лужи крови, заготовленные аккурат к Хеллоуину.
Ни души. Должно быть, все жители уже спят.
Тормоза издают страдальческий и будто последний свой предсмертный скрип, автобус устало замирает у остановки. Руки машинально подхватывают сумку, а ноги несут прочь из затхлого престарелого салона – хочется уже поскорее выйти на свежий воздух и забыть об этой восьмичасовой и очень мучительной поездке в глушь. Однако дальше не лучше. Каждый день здесь – му́ка сурка.
Он до сих пор не верит, что вернулся. В родной дом, который не видел уже почти десять лет.
Жизнь в Токио, как не странно, была намного спокойнее. Жил он, впрочем, на окраинах, в тихом и невзрачном райончике, среди цветущих парков и зеленеющих аллей. Гулял по вечерам, бегал по утрам, занимался собою с удовольствием и особым пристрастием юного и жаждущего движения и жизни сердца. В каком-то роде это можно было назвать свободой. Свободой духовной, оздоравливающей.
Свободой от надоедливых и лишних взглядов считающихся нормальными людей.
Всё хорошее, однако, рано или поздно заканчивается, и вот, настал час, когда он оказывается вынужден вернуться в отчий дом холодной и взмокшей осенью, прямо перед кануном Дня всех святых. Праздника, который он, если честно, терпеть не может. Но разве родителям есть дело до этого? Они вынудили его приехать, купили билеты и оплатили все остальные расходы на дорогу, чтобы впервые за долгое время вместе отпраздновать Хеллоуин.
По какой-то причине все жители этого городка до безумия любят данный праздник. Его мама с папой – не исключение.
Вот только был один казус. Из-за погодных условий их рейс в самый последний момент отложили на несколько дней, так что Гето Сугуру, их старший и единственный сын, приезжает в абсолютно пустой дом, где его никто не встречает и не ждёт. Где он будет обязан провести несколько одиноких и тёмных ночей до их возвращения из отпуска, благо, что в безопасной от хеллоуинского безумия изолированности.
Просто притворится, что дом пуст, никто и не придёт за конфетами. А если придёт, он не откроет и все уйдут. На ближайшее время это его маленькая крепость.
Ещё бы только найти эту самую крепость, пользуясь лишь старенькой бумажной картой. Всё, что у него есть – адрес, и никаких детских воспоминаний, как бы прискорбно это не было. Дороги он не знает.
Но час блужданий спустя, кажется, он находит нужный дом. Замки́, если верить родителям, никто за последние десять лет так и не поменял, поэтому Гето пользуется своим старым ключом и вполне успешно – из замочной скважины раздаётся скрип, потом щелчок, и дверь отворяется. В доме никого не было уже примерно с месяц, но выглядит всё вполне чисто и убрано. Странно как-то.
Закинув сумку на плечо, он входит внутрь. Шарит по стене в поисках выключателя, потому что планировку в доме, честно говоря, тоже не помнит. Действует скорее интуитивно, предполагая, в какой части дома какая комната находится, и даже свою собственную, в которой жил до шестнадцати, он отыскал только со второй попытки, и то, стоя в дверном проёме и глядя на свои прошлые апартаменты, не почувствовал никакого отклика в памяти. Никакого родства.
Тонкий, приемлемый слой пыли и абсолютно пустой шкаф встречают его, однако, дружелюбно. Чёрно-белое минималистичное оформление соответствует его вкусам, и кажется только, что не хватает лёгкого хаоса, пусть он и всегда аккуратен со своими вещами. Может, в детстве не был, и подсознание помнит, что тут должно быть более… шумно?
Немногочисленные вещи из сумки перемещаются на полки шкафа, он затягивает плотные шторы, снова идёт к входной двери. Выходит наружу. Газон, кажется, стриженный, пахнет свежей травой. Гето роется в карманах куртки и достаёт зажигалку с пачкой сигарет – купил те же, что курит Иери. Она – его бывший врач и по совместительству лучшая и единственная подруга. Чёрт знает, что было у неё на уме, когда она решила поделиться с пациентом сигаретами, но он ей за это благодарен. Никотин помогает ему успокоиться. На лёгкую голову всё в жизни проще. Даже одиночество.
Может, позвонить ей, рассказать, как он тут? Расставаясь, они договорились, что будут поддерживать связь хотя бы иногда, всё-таки многое пережили и прошли вместе, пока он жил в Токио последние годы. Она хорошая. Ни разу не заикнулась о том, чтобы бросить его «слишком тяжёлый случай», боролась за него до последнего. Его личная героиня, спасительница. С утра обязательно позвонит, сейчас уже как-то поздно.
Зажигалка щёлкает между пальцами, огонёк опаляет гильзу, Гето вдыхает дым сразу в лёгкие, наполняет их ядом доверху. Выкуривает сигарету всего за пару минут и тушит окурок о кирпичную ступеньку, улавливая шепчущую тишину в голове, и присаживается ненадолго на порог. Уличные фонари горят ярко, заменяют какие-либо лучи закатного солнца, неспособного пробиться сквозь туманную шапку, а перед глазами ветер дышит лазурным бризом, нашёптывая невнятные мольбы. Если попробовать прислушаться, в ушах начнёт шуметь, а виски́ – побаливать. Гето жмурится и даже не пытается.
Если что он и понял в своей жизни лучше всего, так это то, что странности вокруг можно и нужно игнорировать. Физически ему ничто навредить не может, а если он будет пытаться вникнуть, все нервы себе истреплет.
Нарушая идиллию момента, из кармана раздаётся трель телефона. Гето отключает будильник, выполняющий роль напоминания выпить лекарства, и поднимается, в последний раз бросая прощальный взгляд в плавящееся небо, что скорбно моргает ему в ответ и исчезает в ночной полутьме. Баночку с таблетками на этот месяц он оставил на кухне, проходя мимо, поэтому туда же сразу и направляется.
Набирает стакан воды, откручивает крышку банки, высыпает ровно три гранулы на ладонь и краем глаза замечает человеческую фигуру в окне, открытом нараспашку. Прямо под окнами. Кто-то. Стоит.
Гето закрывает глаза. Трёт виски. Стоит неподвижно с минуту. Когда он снова открывает глаза, за окном никого. Он стеклянно смотрит на девственную тишину во дворе, прислушивается к завыванию ветра, оскорблённо вскинувшего руки, и смаргивает усталость с глаз.
Просто показалось. Всё в порядке. Привиделось.
Он торопливо закидывает в рот таблетки, касается краем стакана линии губ, отворачиваясь от окна на всякий случай, и лицом к лицу встречается с вытянутой белой человекоподобной мордой, красующейся пустыми глазницами. Чёрная фигура стоит в шаге от него. Смотрит ему прямо в глаза. Металл отблёскивает в напряжённо поднятой в угрожающей позе руке.
Гето от неожиданности давится, роняя стакан.
Стекло падает, звенит, бьётся, вода расплескивается прозрачной волной, таблетки он выхаркивает себе под ноги и кашляет. Много кашляет. Кашляет хрипло и долго, держась за край столешницы одной рукой, а другой – бьёт себя по груди, падает коленями прямо на осколки, потому что голова уже кружится от нехватки кислорода.
А неизвестный в маске Крика… начинает дрожать. Панически бросает фальшивый и тупой нож на стол, тянется к целым стаканам, набирает воды, параллельно скидывая мешающую вещь с лица – из-за чёрной ткани ничего не видно – и протягивает агонически кашляющему Гето в надежде, что это поможет тому не умереть бесславной смертью подавившегося воздухом человека. К счастью, срабатывает. Кашель прекращается. Неизвестный помогает Гето встать и опереться бёдрами о столешницу, растерянно и испуганно наблюдает, как тот тяжело дышит и расфокусировано смотрит вдаль, не моргая. А потом взгляд резко переходит на него, и он вздрагивает, чуть ли не подпрыгнув, начинает пятиться назад.
В глазах Гето – праведная ярость, перемешанная с намерением убивать. Но он только тяжело и шумно вздыхает носом, мысленно даруя этому нерадивому идиоту, пожелавшему поиграть в скримера, помилование. Он искренне ненавидит этот город и всех его «дружелюбных» жителей, считающих нормальным заходить друг к другу «в гости» без стука. Про костюмы на Хеллоуин и говорить нечего. Сжечь бы, и дело с концом.
– Парень, – голос низко хрипит, напоминая больше раскаты грома, а не человеческую речь, – ты слишком рано. Тридцать первое, чёрт возьми, завтра. Брысь и не приходи сюда больше, иначе я за себя не ручаюсь.
Совсем ещё молодой юноша, лет семнадцати даже не достигший на вид, сглатывает и отступает ещё на шаг назад, как нашкодивший ребёнок, но из дома не убегает. Прикусывает губу, набирается смелости и, нахмурившись и прямо уставившись на Гето, смело отвечает:
– Сам брысь! Что ты вообще делаешь здесь? Я, может, и перестарался с тем, чтобы напугать и прогнать тебя, но это не отменяет того факта, что ты в чужой дом пробрался! – Пытается наседать, его блондинистые крашеные волосы наэлектризовано вздымаются ёжиком, он вытягивает шею, пытаясь казаться выше. Выглядит до смешного по-детски.
В горле у Гето скрипят ржавые шестерёнки:
– Это мой дом. – Шаг вперёд, он угрожающе нависает над гостем во весь свой рост, не собираясь больше терпеть ворвавшегося без разрешения наглеца, что ещё и препирается.
– Не ври! Я знаю хозяев. Мистер и миссис Гето меня попросили приглядеть за домом в их отсутствие, я даже прибираюсь тут иногда. Если не уйдёшь… я в полицию позвоню! – Юноша хмурится, но под строгим взглядом как-то сжимается. Глаза бегают по сторонам, он уже думает, что предпринять, если угроза не возымеет эффекта.
Гето прищуривается. Устало выдыхает. Потирает переносицу и отступает, снова прижимаясь к столешнице.
Ладно. Пора бы успокаиваться. Всё понятно.
– Я не вор, если ты подумал об этом… Я их сын, Гето Сугуру, в гости приехал, – он говорит уже спокойно, более дружелюбно, и мысленно приписывает пару очков в колонку «ответственности» своим родителям. Не предупредить ни одного из них двоих? Прекрасная мысль. Великолепная. Просто гениальная. – Почему именно тебя? Живёшь неподалёку?
– …д-да, сосед, – парнишка сначала шокировано моргает, после чего начинает звонко смеяться, сразу же расслабляясь. Поверил на слово что ли? Так просто? Гето начинает переживать, слишком доверчивый охранник у них какой-то. – Ох, тогда простите, пожалуйста! Я, правда, не хотел вас пугать. Это… ну, понимаете сами, физически я бы вряд ли справился. Вот и нарядился.
Ему ничего не отвечают, лишь рукой взмахивают как бы говоря: «Забей». Гето проходит мимо, направляется на поиски веника и совка в туалет, а, возвращаясь, застаёт гостя, собирающего крупные осколки в ладошку. Выглядит тот теперь как-то грустно и стыдливо. Можно понять: мелкий ещё, многое принимает близко к сердцу. Заметив его, юноша тут же кидает всё стекло в мусорку и чуть ли не выхватывает предметы из чужих рук, самостоятельно быстренько всё сметает и так же в мусорку высыпает, бежит за тряпкой и ловко вытирает оставшуюся воду с пола.
– В качестве искренних извинений, – прикусив губу, он опускает взгляд и замечает красные пятна на чужих коленях, тут же пугаясь. – Я… давайте я обработаю!
Конечно же, он мигом находит аптечку среди бесчисленных полок, точно зная, где она обычно лежит, после этого смиренно останавливается около Гето и по-щенячьи смотрит в глаза снизу вверх – ростом пока маловат – вопросительно моргая и ожидая, пока тот сядет на стул и… снимет джинсы.
– Не давайте. Домой иди. Поздно уже, детям спать пора, – «детя» оскорблённо открывает рот, намереваясь что-то сказать, но под строгим взглядом так и остаётся безмолвным. Он снова стыдливо смотрит в пол и оставляет аптечку на столе, после чего удаляется, но прямо у входной двери охает.
– Точно, завтра же праздник! Давайте я дом украсить помогу. Я каждый год помогаю мистеру и миссис Гето, у меня хорошо получится, обещаю!
– Я не собираюсь отмечать, – Гето морщится, в ушах начинает неприятно звенеть. Он словно что-то почти вспоминает, но из-за боли мысль ускользает от него. Этот парень начинает его бесить своей энергичностью. Слишком громкий, слишком шумный.
– Это потому что вы с дороги устали? Я могу всё за вас сделать, вам даже напрягаться не придётся. Будете отдыхать завтра, а я даже могу компанию вам составить в канун. Одному грустно праздновать, а мистер и миссис Гето, насколько я знаю, приедут только после послезавтра.
– Не нужно. Я не люблю Хеллоуин. Иди уже. – Юноша замирает, неверяще лупоглазит на Гето. Что за Фёрби очеловечившийся? В ушах снова звенит, ещё сильнее предыдущего.
– Шутите? Все любят Хеллоуин, – Гето смотрит на него как на идиота какое-то время, потому что сил объяснять нет, и до него, кажется, доходит. – Ладно… А почему вам не нравится? Вы, наверное, просто мало знаете. Точно! Подождите минутку!
Выбежав на улицу, он одним махом пересекает забор в соседский двор и забегает к себе домой, а Гето окончательно уверяется в том, что связался с конкретным таким идиотом. Пока может, он решает запереть дверь от греха подальше, что и делает с невероятной торопливостью. Если этот нарушитель спокойствия принесёт какую-нибудь энциклопедию, в которой объясняются все традиции Хеллоуина, он его ей же треснет.
Через время раздаётся стук в дверь. Через пару секунд юноша с той стороны стучит ещё несколько раз – каждый чуть громче предыдущего. В конце концов, прихожая погружается в тишину, и Гето счастливо прикрывает глаза, наслаждаясь заслуженным отдыхом.
Вдруг с кухни раздаётся грохот.
Из-за стены слышатся шаги, и Гето думает о том, что возможно убьёт кого-нибудь сегодня. Конкретно одного человека.
– Гето-младший? О, вы здесь! Я уж подумал, спать легли… Как хорошо, что ещё нет, – настолько идиот, что не понимает, что от него пытаются отвязаться? Он точно крашеный или реально блондин? – Я тут кое-что принёс, это моя любимая книжка ещё с детства, она про вампиров. Можно сказать, моя любовь к Хеллоуину началась именно с неё!
Юноша задорно подбегает к нему, непонятно каким образом не замечая осуждающего, усталого взгляда собеседника, и открывает свою вампирскую энциклопедию на первой странице, что-то радостно лепечет. Гето ничего не слышит, в ушах вовсю шумит лавовый поток, он делает глубокий вдох, зажмуриваясь и потирая виски. Пытается оседлать волну спокойствия.
– Слушай. Отвали, ладно? Вампиров не существует, как и призраков, оборотней и всей прочей херни. Не нужно мне ни-че-го рассказывать. – Всё же он не выдерживает и выпаливает, что есть на духу. Его нельзя осуждать. Бог видит, он пытался.
Искренние слова, наконец, добиваются нужного эффекта: закрыв свою любимую книжку, юноша затыкается, нижней губой обиженно подрагивает, а глазами быстро-быстро моргает. Ещё немного и точно заплачет.
– Если собираешься реветь как маленький, делай это не при мне. Пока-пока и хорошего праздника, – Гето снова поворачивает ключ и открывает дверь, рукой указывая в направлении улицы, откровенно прогоняя.
– Вы…! Жестокий! – На эти слова ответом служит уверенный и бесстыдный кивок, и юноша явно в шоке от подобной наглости. Неудивительно: в этом маленьком городке все друг друга знают и никто не осмеливается никому грубить. Парень, должно быть, впервые встречает кого-то настолько смелого в выражениях. – Хорошо, я уйду. Но знайте, что вы не правы, вампиры существуют. По крайней мере, в нашем городе однажды жил один, и это все знают!
Гето и бровью не ведёт. Верить бредням детей он, конечно же, не собирается.
– Нет. Глупостями не интересуюсь.
На совершенно каменное лицо Гето юноша отвечает таким же каменным лицом. Они просто смотрят друг на друга совершенно безэмоционально, и Гето уже совсем не понимает происходящего. Ситуация меняется, когда в один момент парень радостно подрывается:
– Ага, вы моргнули! Значит я выиграл! Ну так вот, рассказываю, в нашем городе есть легенда, – погодите, чего? – Дело было лет десять назад и как раз под самый Хеллоуин. Какой-то мальчик решил демона или кого-то ещё призвать, я не знаю, если честно… Но что-то во время ритуала пошло не так, и он умер. Конечно же, его похоронили, но на седьмой день после этого в городе начали происходить странности. Ну, люди пропадать стали. Иногда жертвы находились, и всегда причиной смерти была потеря большого объёма крови. Вот. Так что вы точно не правы, Гето-младший, можете не благодарить за то, что просветил.
Юноша с размахом кланяется, посмеиваясь, выбегает из дома и, оказавшись у того же места у забора, оборачивается, дружелюбно улыбается и машет рукой на прощание. А потом снова лезет к себе во двор.
– Что за идиот, – Гето цокает языком. – Энциклопедию свою забыл.
Поблёскивая лакированной обложкой, книга действительно лежит на тумбочке, одиноко и беспризорно. Подобрав чуть ли не плачущую бедняжку, Гето уносит её на кухню и оставляет на столе, не став закрывать окна́, в которое некоторое время назад и пробрался юноша. Если та для него так важна, как он описывал, то вернётся. Если нет, Гето завтра отнесёт, с него не убудет.
В последний раз бросив взгляд на соседский дом и загоревшийся свет в его окнах, Гето чувствует, как резко стало тихо. Настолько, что привычное одиночество противно врезается во всё его существо ядовитыми шипами, скользит шершавыми старческими пальцами по внутренностям, ядовитой желчью оседает на дне желудка. Почему-то это ощущается слишком знакомо. Словно когда-то он уже расставался с кем-то близким. С кем-то… С кем?
В ушах снова звенит. Мутный образ всплывает в подсознании, он слышит чей-то звонкий смех, чувствует улыбку. Улыбку настолько прекрасную, что кажется, её невозможно забыть. В ушах звенит ещё сильнее. Ещё громче. Ещё невыносимее.
Невозможно забыть? Почему тогда он её не помнит? Почему чувствует, что если отпустит это ощущение тоски, скребущей хищными когтями по затылку, то снова забудет? Кого же он забыл?
Звон в ушах становится настолько сильным, что кажется, будто перепонки вот-вот лопнут. Гето обеими ладонями прикрывает уши, прижимает к голове, жмурится и…
Отпускает. Он больше не может. Слишком больно.
Гето находит себя стоящим посреди кухни и не помнит, как он здесь оказался. Моргает пару раз, оглядывается и находит неизвестную книгу на столе. Лакированная обложка, хитро посмеиваясь, блестит, подмигивает, насмехается над его бедой. Какой бедой? Разве у него что-то случилось? Что это за книга и откуда взялась?
Надпись на обложке гласит: «Тайны вампирского общества, которые вы не знали». Что за чушь. Это точно не его. Может, родителей? Наверное, забыли положить на место перед отъездом.
Он потирает виски, берёт в руки оказавшуюся довольно-таки тяжёлой книгу, мысленно сравнивает её с энциклопедией. В ушах раздаётся короткий, тихий звоночек, который легко не заметить. Гето и не замечает. Идёт в комнату родителей, подходит к шкафу с домашней библиотекой и не обнаруживает среди полок ни одного просвета, достаточного для того, чтобы впихнуть ещё хоть что-нибудь. Он тупо смотрит с минуту в шкаф, смотрит на книгу в руке. По потолку пробегает полоска света – за окном машина пролетела по трассе. Ещё несколько полосок, сопровождаемых заливистым воем красно-синей сирены. В глубине сердца рождается лёгкая, беспричинная тревожность.
Снова тихо. Слишком тихо. В ушах опять звенит, он избавляется от мыслей о том, что тишина чувствуется слишком непривычно и некомфортно, и звон прекращается.
Если что он и понял в своей жизни лучше всего, так это то, что странности вокруг можно и нужно игнорировать. Тем более, если они берут своё начало из его подсознания. Как говорила Иери: «Отпусти то, что причиняет боль, и больно не будет». Ему и правда больше не больно. Но почему-то тоскливо и одиноко. Словно что-то в его жизни не так.
Книга снова переливается глянцем, отражает свет на его сетчатку, и он решает вернуть её туда, где взял, на кухню. Там останавливается у распахнутого окна, вокруг которого колышутся шторы. Видимо, ночью будет ветрено. Он закрывает окно, а книга выскальзывает из руки и с грохотом падает на пол, из-за чего он только сейчас замечает, как вспотели его ладони. Лишняя влага сияет белыми блёстками, словно микроскопический бисер.
Его руки дрожат. Чувствуются такими большими. Больше, чем он сам. Нет, он тоже очень большой, и становится всё больше с каждой секундой, а вещи вокруг плавятся, издевательски смеются над ним.
Всё же было относительно спокойно, когда он только приехал, почему неожиданно так много всего странного навалилось? Возможно, он просто устал с дороги. Стоит лечь спать пораньше.
Гето идёт в свою комнату, не забыв подобрать с пола книгу и зачем-то забрав её с собой. Машинально, рука сама хватает объект крепко-накрепко и отказывается отпускать. Понимает он это, когда уже лежит в кровати, переодевшись в спальные футболку и шорты, а та лежит рядом с подушкой и блестит обложкой.
И вот чего она к нему приклеилась?
Или это он сам носится с ней, как ненормальный. Она ему нужна? Наверное, стоит посмотреть. Может, в ней есть что-то, что он не помнит, но что очень нужно ему. Гето открывает книгу и начинает читать:
«Встретившись с вампиром, вы вряд ли поймёте это. На самом деле, если вампир положил на кого-то глаз, его уже можно считать мёртвым, потому что не существует способа противодействия ему. Промыть своей жертве мозги, заставить поверить в то, что он обычный безобидный человек (зачастую они притворяются детьми или подростками), втереться в доверие. Всё это для вампира – раз плюнуть. Самым сильным вампирам под силу внушать лживые воспоминания человеку, будто бы они давно знакомы и дружат много лет. Они могут вызывать чувство влюблённости у жертвы, что из-за этого самостоятельно начинает идти в лапы к смерти. Вампиры – страшнейшие и ужаснейшие хищники».
Первая страница – ожидаемо бред. «Встретившись с вампиром, вы вряд ли поймёте это»? Какая удобная формулировка для того, чтобы снять с себя какую-либо ответственность. Благодаря ней любого можно обозвать вампиром, и самым главным доказательством будет «никто бы не подумал, что он вампир, значит, он вампир». И что на это противопоставить? Гето, если честно, разочаровывается в людях всё больше и больше, когда встречается с подобными тезисами. Поэтому и не любит читать и «узнавать подробности». Пожалуйста, не копайте себе могилу, не говорите с ним о мистике, если не хотите огрести по полной.
Впрочем, рисунки в углах страниц красивые. Он листает, просто рассматривает картинки и таким образом доходит до первого разворота, что заставляет его задержать дыхание и нервно сглотнуть.
Большие и яркие, словно луна, глаза. Радужка – бескрайнее небо, усыпанное звёздами. В глубине зрачков – лукавая улыбка, блещущая заинтересованностью и голодом. Аккуратные черты лица, тонкие губы, расслабленные и чуть приоткрытые, и шелковистые серебристые волосы, развевающиеся на слабом, ночном ветру.
Почему этот человек выглядит так знакомо? Словно он уже видел его где-то, но забыл. Он кого-то забыл? Откуда это чувство дежавю…
Бурный кровяной поток тревожно шумит в ушах и перекрывает звон. Глаза цепляются за маленькую надпись под рисунком:
«Когда-то все вампиры были людьми, что умерли при странных обстоятельствах. После смерти их волосы седеют, а кожа и глаза медленно выцветают в течение семи дней. Под светом луны вампир кажется самым прекрасным существом в мире, а под искусственным освещением – неотличим от обычного альбиноса».
Сам не понимая почему, Гето резко откидывает книгу, даже не удосужившись дочитать, и та разбивается о стену на две части – обложку и блок страниц.
Его руки почему-то дрожат. Брови болезненно сходятся у переносицы. В ушах снова звенит. Сильно. Очень сильно. Голове так больно, что он хватается за неё, чтобы облегчить муки, но это не помогает, ему слишком больно, жутко больно, отвратительно больно, невыносимо больно. Голова раскалывается. Надвое. Прямо по линии носа, и он прижимает две половинки друг к другу, чтобы мозг просто не вывалился из вскрытой черепной коробки, прерывисто дышит через рот, перенасыщая кислородом лёгкие, на мгновение теряет сознание и…
Гето находит себя полусидя на кровати. В комнате – полная тишина. За окном слышится пение сверчков, заставляя позабыть о давно пришедшей осени, в голове – пусто, спокойно.
Сколько времени? По ощущениям уже достаточно поздно. Почему он не спит? Он был чем-то занят до этого? Если не помнит, то, наверное, и не важно.
Гето ложится в кровать, долго ворочается, не понимая, почему сердце так бешено стучит. Когда часы показывают четыре утра, он одевается и выходит на улицу, окончательно смирившись с тем, что спать сегодня не будет. Лёгкая прогулка на свежем воздухе всяко лучше душных страданий от бессонницы в четырёх стенах. Глаза немного болят от недосыпа, в ушах звенит, тихо, бесперебойно, надрывно. Но ему уже всё равно на этот звук.
На улице хорошо. Небо – чистое, усыпанное сияющими звёздами, большая голубая луна сверкает в вышине, и лёгкий бриз остужает голову. Фонари тепло освещают далёкую, уводящую в даль, бесконечную тропинку, мраморную, шелестящую редкой жёлтой листвой. Спокойно, словно во сне. Может, он и правда спит? Всегда бы было так хорошо, как сейчас.
Гуляет он долго. Медленно, но верно устаёт физически, успокаивает сердце, и уже начинает подумывать вернуться, как видит в десяти шагах человека, неподвижно стоящего среди улицы и купающегося в лунном свете. Перламутровые лучи любовно опускаются на прищурившееся в довольстве лицо, оставляют нежные поцелуи на щеках, переносице и подбородке, перетекают на короткие белоснежные локоны, мягко развевающиеся на ночном ветру, серебром отражаются от них.
Картина, достойная лучшего места в величайшем музее искусств. Картина, чем-то родным откликающаяся в сердце Гето.
Почему-то… этот человек кажется таким знакомым.
Ноги сами несут вперёд, управляемые неведомыми, сверхъестественными силами, а его сонный мозг даже не хочет сопротивляться. Не пытается понять свой странный порыв, не задумывается о причинах и обоснованности рождённых в сердце желаний, что ведут его вперёд, ближе к этому чуду света.
Он словно мотылёк, летящий на огонь, знающий, что сгорит. Словно загипнотизированный зверь, прыгающий прямо в открытую пасть хищника.
Но ему всё равно. Он чувствует, что должен подойти. И он подходит, замирая каменной статуей, когда на него обращают внимание и переводят взгляд больших светло-лазурных глаз, по красоте сравнимых разве что с бесконечным космосом, таящим в себе всё пугающее величие бескрайнего звёздного неба.
Гето чувствует, что задыхается. Тонет. Распадается на атомы и теряется в этих глазах. Умирает в одночасье и воскресает вновь по прихоти милосердного Господа, не желающего, чтобы его дети погибали столь напрасной смертью. Но зачем? Если он снова умрёт, стоит только этому ангелу взмахнуть пушистыми и белоснежными ресницами-бабочками и улыбнуться ему одним взглядом.
Ему попросту нечего противопоставить. И он сдаётся без боя. Отдаёт на растерзание отчаянное сердце и приносит сыну дьявола в дар свою бессмертную душу, только бы получить возможность и дальше любоваться аккуратным лицом, будто высеченным руками великого мастера из самого прекрасного и хрупкого в мире мрамора.
И какое же всё-таки это кощунство, но… он не может не желать прикоснуться хотя бы кончиками пальцев к этому великолепному изгибу тонких губ. Блестящих под лунным сиянием. Слегка розоватых. Мягких и манящих. Будто созданных для того, чтобы кто-нибудь прижался к ним своими губами и выпил их досуха, а может наоборот – позволил им испить себя.
– Такой красивый… – шёпот срывается до того, как он успевает о чём-то подумать. Незнакомец тихо смеётся, как маленький звонкий колокольчик, и Гето кажется, что это самый лучший звук в мире.
– Спасибо. Ты пришёл раньше, чем я предполагал, – лазурные глаза смотрят на него с искренней благодарностью и… довольством. Со знанием того, что их чарам он не в силах противостоять. – Прогуляемся?
Гето заворожённо кивает, даже в мыслях не допуская возможности отказаться. Протягивает ладонь и наблюдает, как идеально в неё ложится другая – бледно-молочная, увенчанная аккуратными коготками. В голове тут же рождаются сотни картин с предположениями о том, насколько опасным оружием они могут быть, но это нисколько не умаляет его решимости. Он крепко обнимает холодные пальцы своими, делится с ними теплом, и направляется вперёд.
Незнакомец идёт рядом, совсем близко. Другой рукой приобнимает за локоть, голову опускает на плечо, блаженно прикрывает глаза. Гето наблюдает за ним краем глаза, вовсю любуется и не понимает, чем заслужил такое счастье. Такое пьянящее умиротворение. Самый настоящий подарок судьбы.
– Как… тебя зовут? – Осторожно произносит он, не зная, имеет ли право интересоваться.
– Спрашиваешь только сейчас? Ну ты даёшь, Сугуру. Обычно именно с этого начинают знакомство, – фыркает, словно лесной лисёнок. – Годжо Сатору. Для тебя – просто Сатору.
Последнее предложение он уже мурлычет игриво, ласково проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Гето. Неприкрыто флиртует, похищая последние капли чужой выдержки.
– Сатору… – имя перекатывается на языке знакомо, по-родному. Он повторяет ещё пару раз, наблюдая за тем, как улыбка Годжо становится всё шире и довольнее, Гето словно кота поглаживает после того, как досыта накормил сметаной. – Очень красивое имя. Тебе подходит.
– Спасибо, я знаю. А тебя… – голос подрагивает, подводит на мгновение, – устраивает такой мой внешний вид? Не пугает?
Годжо поднимает лазурный взгляд, снизу вверх из-под ресниц смотрит своими невозможным глазами. Пытается разглядеть каждое движение мышц на лице Гето, чтобы лично убедиться в правдивости всех последующих слов. Врать ему бессмысленно. Оба это знают.
– Вовсе нет. Ты выглядишь великолепно. Только вот… – теперь его голос дрожит, а глаза Годжо напугано расширяются, – сколько тебе лет? Хотя бы шестнадцать есть?
– Тебя волнует только это? – Годжо хохочет, снова расслабляясь, и продолжает наслаждаться теплом объятий. – Есть и уже очень, очень давно, так что тебе не обязательно строить из себя джентльмена. К слову, мы не в первый раз встречаемся. Ты просто забыл, вот и всё. В детстве мы дружили.
Гето кивает и больше ничего не спрашивает. Отчасти ведь всё остальное сейчас не так важно. Впервые за долгое время он чувствует, что всё правильно. Что ему всего хватает и больше ничего не нужно. Ему комфортно с Годжо даже при условии, что он не знает его. Не помнит. Зато чувствует сердцем и душою: это его человек. Родной. Любимый.
И как только мог забыть о нём?
Десять лет… Десять лет назад он жил здесь, а потом уехал и уже не помнит, почему. Может быть, что-то случилось? Конечно, что-то случилось. Не просто же так от попал в психиатрическое отделение с посттравматическим расстройством, а потом годами пил всевозможные таблетки, чтобы поддерживать нормальное состояние. Чтобы не видеть жуткие галлюцинации, напоминающие о чём-то болезненном. О чём-то, из-за чего у него звенит в ушах и раскалывается голова надвое.
Что же тогда случилось? Из-за чего он бросил Годжо? Почему забыл всё только о нём?
– Давай пойдём туда? – Нежный, успокаивающий голос обволакивает сознание патокой, гипнотизирует, вводит в транс.
Он пальцем указывает на детскую площадку, и Гето послушно сворачивает, они идут к паре качелей, останавливаются у одних. Годжо перемещается на деревянное сиденье, в свои-то шестнадцать еле протискиваясь, так что Гето даже не думает о том, чтобы занять соседнее. Вместо этого он помогает раскачиваться Годжо, что свои длинные ноги под себя убрал и ленится хоть как-либо напрягаться. Да и зачем, если рядом Гето?
– Мы всегда тут проводили время вместе. В детстве играли в песочнице, а когда подросли – оккупировали качели и других не подпускали. В десять лет бегали с футбольным мечом, в тринадцать гоняли на скейтбордах. Когда нам было по пятнадцать, снова вернулись к качелям, но качался почему-то только я один. А ты, прямо как сейчас, подталкивал.
– А когда нам исполнилось шестнадцать? – Кажется, смутные образы мелькают перед его глазами, воспоминания по одному расцветают подснежниками сквозь белую пелену подсознания.
– А чем могут заниматься только достигшие возраста согласия два подростка с бушующими гормонами? – Отвечает вопросом на вопрос, и Гето замирает, прекращая раскачивать качели. Безмолвно смотрит в белый затылок, что даже не думает возмущаться прекращению движения.
– Однажды ночью, да. Но нам не понравилось, чуть качели не отвалились. Давай не будем повторять? – Настала очередь Гето хохотать. Зря он представил, очень зря. Но это похоже на правду. Они могли бы.
Могли бы? Откуда он так уверен в этом?
Начав скучать, Годжо поднимается и снова лицом к лицу встаёт напротив Гето. Одному – вечно шестнадцать. Другому – почти двадцать семь. Если бы были ровесниками, Годжо бы был выше, но в силу возраста Гето немного перерос его. Юноше приходится задрать голову, чтобы прикоснуться к чужим губам своими и урвать короткий поцелуй, буквально мимолётное касание. По инерции Гето наклоняется навстречу, хочет поцеловать ещё раз, нормально, полноценно, но встречается с ладонью. И грустно смотрит в бескрайний космос лазурных глаз.
За спиной Годжо – розовый рассвет. Перламутр вплетается в силуэт, сияющей окантовкой окружает, играется с серебром волос. Он улыбается мягко, нежно, всматривается в черты лица повзрослевшего Гето, запоминает их. А кожа на шее Годжо немного обугливается сзади, покрывается тонкой чёрной корочкой, пахнет жжёной карамелью, и Гето не думает о причинах, последствиях, абсурдности происходящего, но пугается и стаскивает с себя кофту, накидывает на белоснежную голову и притягивает к себе, обнимает. Прижимает к груди. Сердце бешено бьётся внутри, словно само чувствует боль от ожогов.
– Может, домой? – Умоляет он, панически поглядывает на рдеющее небо, старается прикрыть все открытые участки холодной кожи. Он готов даже на руках донести Годжо до безопасного места. Только бы не, только бы не, только бы не…
– Давай, – на удивление спокойно и безразлично к собственным ранам.
И они бегут. Бегут от солнца и его света, бегут от чужих глаз, бегут от прошлого. У них нет ни одной причины не сбежать вместе от всего мира. Навсегда. И не важно, что их время ограничено.
Дверь открывается легко и просто, они влетают в прихожую дома Гето, и он тут же проносится по всем комнатам, отовсюду закрывая доступ к солнечному свету с улицы. Только после этого он возвращается к Годжо, всё ещё прикрывающему голову кофтой и ожидающему распоряжений. Гость всё-таки. Белые волосы больше не искрятся серебром, а глаза не отражают лунного света, но от этого он не выглядит менее красивым. Более живее – да.
Словно обычный человек, впрочем, отличающийся альбинизмом.
– Ты хочешь чего-нибудь? Чай, кофе, поесть… – тревожно спрашивает Гето, совершенно не зная, что делать дальше. Они у него дома и… им нужно чем-то заняться до заката? Или Годжо будет просто спать весь день?
– Последнее, – он шумно вдыхает воздух носом и прерывисто выдыхает через рот, словно сдерживая голод из последних сил, после чего одним рывком приближается вплотную. – Тебя, случаем, нет в меню?
Гето отталкивают спиной к стене, прижимаются спереди, сразу же начиная беззастенчиво и торопливо скользить руками по всему телу, оглаживать. Сознание плавится от напористости Годжо, и он даже не замечает, когда чужой язык успевает протолкнуться в его рот и начать хозяйничать. Всё происходит как-то слишком быстро, и он поначалу даже пугается, но собственное желание быстро растёт – он словно под чарами, и совсем не может не поддаться.
Он отвечает на поцелуй, жадно, смело. Оглаживает кромку острых зубов, чуть царапая язык, чувствует привкус собственной крови. Годжо блаженно стонет, буквально слизывая этот вкус из его рта, сглатывает слюну, всем телом прижимается ближе, трётся мгновенно вставшим членом через штаны. Весь его вид говорит о том, что ему не терпится, и из-за этой картины сносит крышу уже у Гето.
Он пальцами впивается в упругий зад, не без удовольствия сжимая в своих ладонях, и ещё сильнее прижимает к себе, трётся своим стояком о чужой, слышит ещё один одобрительный стон. В ответ Годжо ненадолго отстраняется от его рта, прикусывает нижнюю губу, пускает тонкий ручеёк крови. Слизывает алую жидкость с подбородка Гето начисто, не оставляет ни одной капли и мычит, явно довольный вкусом. Довольный давлением в штанах, довольный требовательными касаниями к своему телу, довольный всем Гето полностью.
Послушный, смелый, сексуальный и, самое главное, очень вкусный. Разве можно не быть им довольным?
Притупив немного жажду крови, Годжо снова возвращается к чужому рту, впивается в него, язык посасывает, ёрзает бёдрами. Его руки тянутся к пряжке брюк Гето, быстро расправляются с ней, вынимают пуговицу из ушка, расстёгивают ширинку. Одно мгновение, и его ладонь уже ныряет в трусы в начинает поглаживать вставший почти полностью член, осторожно и ловко, избегая контакта когтей с чувствительным органом.
Теперь уже Гето мычит в поцелуй и губами чувствует чужую гордую ухмылку, поэтому в отместку чуть грубее сжимает ягодицы, мнёт их, через ткань штанов надавливает пальцем на мышцы ануса. Годжо охает от неожиданности, замирает, глаза округлив, но мгновенно принимает правила игры. Хорошо, он совершенно не против. Но с небольшой поправкой – вести он будет сам и в том темпе, который ему нравится.
Достав руку из трусов, Годжо тут же стягивает с себя и штаны, и всё остальное, оставаясь полностью нагим, тянется к одежде Гето, застывшего, красного, не ожидавшего такой открытости от партнёра, откидывает и её. Подмигивает, губы свои провокационно облизывает и, не разрывая зрительного контакта опускается на колени, вытаскивает язык и по всей длине лижет от конца до основания, после чего губами кожицу сжимает между членом и яичками, выбивая протяжный стон.
Гето тяжело дышит носом. Одной ладонью рот прикрывает. Другую кладёт на белую макушку. Поглаживает и чуть царапает ногтями кожу головы, когда сжимает короткие волосы в кулак и тянет выше, чуть дальше от себя, молча просит. И Годжо позволяет.
Наполняет рот слюной, чмокает влажно головку и размыкает губы, острые клыки пряча за щеками, насаживается полностью. Утыкается носом в лобковые волосы и останавливается, словно никакого дискомфорта в глотке и не чувствует. Дарит крышесносное ощущение узости и давления, специально сглатывает, слыша и видя, как Гето сверху стонет и жмурится, еле сдерживаясь от того, чтобы сразу позорно кончить.
В глазах у Годжо бесы скачут, и если до этого он казался ангелом, то сейчас его можно было сравнить только с самым настоящим дьяволом-искусителем, испытывающим терпение и выдержку приглянувшегося ему смертного. Впрочем, чем это отличалось от реальности?
Хоть как-то пытаясь спасти ситуацию, Гето за волосы оттягивает Годжо от себя, а тот и не сопротивляется. Но ни одной мышцей на лице не двигает, когда соскальзывает с члена, и остаётся с похабно открытым ртом смотреть наверх с ожидающим видом. Глазами прямо говорит: «бери и делай со мной, что хочешь». Язычок вытаскивает, и капля слюны стекает с его кончика.
Гето буквально не выдерживает.
Кончает ему на лицо. Резко. Ярко и быстро. Никто из них двоих не ожидал этого.
Годжо с трудом моргает. На ресницах – белые густые капли, он пальцами тянется к глазам, чтобы убрать весь образовавшийся беспорядок, и пока он занимается тем, что вытирает об ладонь сперму, а затем слизывает, Гето отходит от первого оргазма и обращает внимание на кота у своих ног. Какое-то странное ощущение обиды рождается в его сердце.
Почему до сих пор ублажали только его? Какого черта сам он ничего не делал? Не подросток ведь, так чего настолько легко поддаётся туманящему разум возбуждению и просто принимает ласки, а сам ничего не отдаёт?
– Сатору… – шепчет он, зовёт, рукой поддевает подбородок и не принуждая тянет вверх, прося Годжо подняться. Тот удивлённо смотрит, не понимая, что от него хотят, а Гето просто целует его. Нежно и ласково, не так грубо и яростно, как раньше, снова проводя языком по клыкам, на этот раз специально, вплетая в слюну железный привкус. И Годжо млеет, тает, в паху у него снова начинает зудеть и тянуть, Гето опять царапается и поит его своей кровью, рукой тянется вниз и надрачивает ему плавно, мучительно тягуче, испытывающе.
Разум Годжо мутнеет. Он блаженно прикрывает глаза, пьянеет как от вина, руками за плечи Гето хватается и сжимает их, когтями случайно разрезая кожу. Запах крови в воздухе становится плотнее и ярче, бьёт ему в ноздри, дезориентирует. Возбуждение становится невыносимым настолько, что он начинает бесконтрольно и судорожно двигать тазом, пытаясь кончить прямо сейчас, ещё чуть-чуть, ещё немного, вот-вот и…
Рука перестаёт сжимать его член, и он недовольно стонет. Распахивает влажные глаза, злобно смотрит на Гето, а потом его точка обзора резко становится выше, а под бёдрами чувствуется прикосновение тёплых человеческих рук. Гето поднял его. Взрослого тяжёлого парня. Во рту становится сухо. Его прижимают спиной к стене и смотрят прямо глаза в глаза, Годжо прикусывает губу.
Пальцы на ногах предвкушающе поджимаются, что-то внутри живота щекочет внутренности, и Годжо тянется за ещё одним поцелуем, полностью расслабляясь в чужих руках. Его собственная ладонь скользит вниз, проходит мимо члена, накрывает яйца, чуть надавливая, а средний палец касается плотно сжатого кольца мышц. Клыки снова цепляют губы Гето, неглубоко прокусывая, он впивается и пьёт, а в голове снова мутнеет пьяный туман, и пока это чувство лёгкости не ушло, Годжо проталкивает палец глубже, сразу весь, растягивает себя.
Затем второй. Игнорирует резкую боль на периферии сознания, что гудит где-то там, далеко, а здесь и сейчас он слизывает сладкие красные ручейки с чужого подбородка. И третий. К запаху человеческой крови примешивается собственный, горький, и он морщится, но продолжает неаккуратно и торопливо разрабатывать себя, царапать острыми когтями изнутри и рвать мышцы, что тут же снова срастаются, но уже вокруг необходимого диаметра, запоминают положение.
– Ммм… Давай, Сугуру, – мурлычет прямо в губы, блестит глазками, улыбается довольным котом, облизывается, – я очень готов.
Он томно тянет последние слова, пальцы вытаскивает из себя и направляет член Гето к своему анусу. В последний раз целует его подбородок. Запрокидывает голову и стонет через закрытые губы, когда держащие Годжо руки опускают его, насаживая на головку и дальше, ещё ниже, медленно и плавно растягивая под немного бо́льшие, чем три его тонких и аккуратных пальца, размеры.
На середине Гето останавливается, тяжело дыша.
Движение идёт с трудом, что неудивительно с отсутствием смазки, и даже обилие крови не сильно облегчает ситуацию. Он сам-то тяжело дышит, еле справляясь, и даже не представляет, что чувствует Годжо.
Ясно одно: тот сжимается вокруг него судорожно, немного дрожит, жмуря тонкие брови и руками – снова обеими – сжимает его плечи, пуская новую кровь, дышит железным запахом, пытается им отвлекать себя. Получив передышку, Годжо делает особенно глубокий вдох. А потом опускает голову, носом утыкаясь в шею Гето, водит по сонной артерии вверх-вниз, слизывает солёный пот с кожи. Ещё несколько вдохов. После чего он приоткрывает рот и кусает у основания шеи, вонзаясь всеми четырьмя клыками, после чего одним движением насаживается до самого конца.
Гето чувствует сильное жжение вверху и невероятное давление внизу, контраст ощущений бьёт в голову, он сильнее сжимает пальцы вокруг бёдер Годжо, что, вероятно, оставило бы синяки, будь тот обычным человеком. Стонет куда-то в белые волосы, зарывается в них лицом, вдыхает запах, что магическим образом успокаивает, да и боль в шее утихает, будто под действием обезбола.
Годжо двигается. Сам. Так, как хочет. Поднимает таз и опускает обратно, совершенно уже пьяный и не обращающий ни на что внимания, абсолютно сытый, зализывающий ранку на чужой шее и пытающийся утолить и второй вид имеющегося у него голода. Ему хочется уже наконец кончить и избавиться от напряжения снизу, поэтому он двигается быстро, прерывисто, в попытке угнаться за собственным удовольствием, всё время ускользающим. Становится понятно, что без помощи он не справится, явно не справится.
И Годжо мычит, без слов умоляя Гето. Приобнимает, цепляется пальцами за спину, царапает когтями, буквально дерёт от злости.
Гето не больно. Ему наконец-то дан зелёный свет. Он довольнее всех на свете. И он плотнее придавливает Годжо к стене, наваливается грудью, полностью обездвиживает, а сам двигает бёдрами вперёд-назад, с небольшой амплитудой и не выходя полностью, но быстро и грубо, бешено и мощно, заставляя Годжо непрерывно стонать со звёздами перед глазами в такт звонким шлепкам яиц о задницу, иногда затыкаясь только на время коротких поцелуев.
Нетерпение внизу возрастает, узел возбуждения затягивается всё сильнее, Годжо умоляет Гето двигаться ещё быстрее, сам прижимается сильнее, пытается подмахивать, но удерживают его слишком крепко, и он хрипло стонет, уже сорвав голос. Доходит до пика. Молча и беззвучно изливается себе на живот и грудь. Расслабляется, чувствуя, как пытается судорожно сжиматься кольцо ануса вокруг Гето и как тот кончает внутрь, становясь мягче и выскальзывая. Как сперма стекает по внутренним стенкам кишечника, вытекая и капая на пол большими, густыми каплями.
Какое-то время Гето ещё стоит неподвижно, крепко, однако, удерживая его и довольно улыбаясь в белую пушистую макушку. А Годжо устало водит пальцем по его спине, размазывая не успевшую застыть кровь в причудливые узоры. Дыхание обоих медленно успокаивается, их сердцебиения резонируют, стучат в унисон. Они словно стали единым целым, более не способным функционировать раздельно.
И всё же Гето опускает Годжо на ноги. Проводит в душ, который они принимают вместе. Смывают пот, кровь и сперму, целуются, жмутся как в последний раз, дрочат друг другу. Как давно не видевшиеся любовники, что никак не могут насытиться. Гето вытирает полотенцем волосы Годжо, помогает их высушить, вовсю ухаживает, иногда целует в макушку, в плечи, лопатки, выступающие позвонки на шее. Клянётся в любви.
Годжо клонит в сон, потому что уже позднее утро, более близкое к дню, чем ночи, а Гето – из-за усталости и отсутствия полноценного сна за последние сутки. Засыпают они, крепко обнявшись, пусть и на узкой кровати, зато вдвоём.
Просыпается же Гето один. Шарит рукой рядом с собой. И никого не находит.
Нехотя открывая глаза, он пялится в потолок и сонно наблюдает за копошением теней, ползающих на четвереньках, скручивающихся, шепчущихся друг с другом, выворачивающих свои шеи, чтобы повернуть к нему свои головы и улыбнуться широкой, нечеловеческой, беззубой улыбкой от уха до уха.
Гето делает глубокий вдох и закрывает глаза.
Краем уха слышит их шёпот. Слышит, как они скребутся по потолку, перебирают трескучими конечностями и зовут его по имени. Гулко, хрипло, безнадёжно и плачуще. Умоляя и рыдая утробно, прося пощады, прося прощения, прося шанса выжить.
Он их игнорирует. Поворачивает голову вбок, смотрит уже в стену. Та плавится, краска стекает с них подобно воску со свечи, обнажая алые узоры сплошняком. Обнажая бьющееся сердце, кровеносную и нервную системы, лёгкие, печень, желудок. Словно живой организм, стена дышит, гоняет кровь по венам и артериям, переваривает пищу и испражняется. Но всё медленнее. И медленнее. Гето неотрывно смотрит. Смотрит, как она умирает и перед последним вздохом издаёт гаденький, писклявый хрип. Мольбу. Просьбу утешить. Обвинение его в своих страданиях.
И замолкает. Кровь течёт из лопающихся органов, заливает пол, начинает гнить, а мухи – надоедливо мельтешить и оглушать визгом радости.
Поднимается с кровати и на ощупь идёт на кухню, где вчера оставил банку с таблетками. Добирается не спеша. На короткий миг приоткрывает глаза, чтобы узнать, на каком именно месте лежит его цель. Но ничего напоминающего белый цилиндрик с крышкой не видит.
Только уставившееся на него бледное голубоглазое лицо.
– Са… Сатору? – Сердце бешено бьётся, реагирует не так спокойно, как на кровоточащие стены, срывается на тревожный бег и несётся марафоном всё быстрее, быстрее, быстрее, в ушах шумит поток крови, и Гето физически не может ничего услышать, но голос раздаётся прямо в его голове:
– Да, Сугуру? Что-то не так? – Губы Годжо шевелятся, вторя словам, те громом раздаются внутри его сознания, бьют по нервам, как молот по наковальне, обжигают, как жидкий азот, и пугают, как ураган, наводнение, землетрясение.
Гето закрывает глаза. Идёт вперёд, беспрепятственно пересекая то место, где стоял Годжо, и добирается до столешницы, рукой рыскает по ровной поверхности.
Где же они? Где же они. Где же они…
– Сугуру, да что не так? Тебе плохо? Что ты ищешь? – Настойчиво и обеспокоенно раздаётся позади, и так легко поверить в то, что хозяин голоса – не очередная галлюцинация. Но он не поверит. Он знает. Ничему и никому нельзя верить, что бы он не видел и не слышал. Иери предупреждала его, что так и будет, забудь он про приём лекарств.
В голове картинками всплывают воспоминания, мелькают то маска Крика, то лицо соседского парня, то та самая книга про вампиров, после чтения которой у него, вероятно, в голове всё и перемешалось. Реальность и вымысел слились в единое нечто, породив то, что он увидел во сне. Вампир? Что за чушь.
– Сугуру… Почему ты не отвечаешь мне? Я сделал что-то не так? Пожалуйста… Открой глаза. Взгляни на меня.
Остатки позавчерашней дозы нейролептика, должно быть, уже полностью вывелись из организма, и без новой порции то, что было скрыто от него, снова всплывает в памяти. По одному. От самых недавних до самых ранних.
Тихие мирные разговоры с Иери Сёко, недавно ставшей его врачом. Она – его ровесница, но быстро закончила учёбу и уже занимается лечением психически больных. Но с ним она просто иногда болтает, потому что он здоров. Уже здоров. Он пьёт выписанные ею лекарства и чувствует себя нормально до тех пор, пока не остаётся один. Когда он один, он иногда видит некоторые странности, но их легко игнорировать, и он игнорирует. Скоро его выпишут, родители уже купили ему билеты до дома.
– Сугуру! – Годжо чуть ли не навзрыд кричит, умоляя. Голос слышится очень близко, прямо перед лицом. – Тебе не понравится сегодняшний сон? Я перестарался? Прости, я подумал, что это будет интересно, и слишком вжился в роль… Тебе было больно?
Годы, проведённые в запертой комнате. Мягкие стены. Мягкое всё. Идеальная чистота. Боль в голове, невыносимый шум, неутешительные прогнозы. Он сумасшедший? Он не сумасшедший. Просто видит того, кого уже давно нет рядом. Того, кого потерял. Родителям не понравилось то, что он иногда разговаривает с воздухом, и они сдали его в психушку. Но ему и так было нормально. Так зачем? Чтобы там его и сломали многочисленными таблетками, от которых его галлюцинации ухудшились? Теперь он видит, как текут стены и разговаривает небо. Спустя время он знакомится с Иери Сёко, и она лечит его от того, что с ним здесь сделали. К сожалению, он забывает и о… О ком?
Шёпот теней на потолке усиливается, они перебирают своими многочисленными лапками, ползут к нему из комнаты до кухни, шепчутся, насмехаются над ним. Гето злится. Он ненавидит их. Они опасливо топчутся поодаль, не решаясь подползать ближе, начинают рыдать.
– Пожалуйста, не надо, Сугуру… Не пей их. Я же снова исчезну… – Его рука натыкается на нужную баночку, случайно опрокидывая, она катится и с грохотом падает со стола.
У Гето депрессия. Каждый день его жизни – ад, и он всеми силами борется с желанием покончить с собой. Его бесят окружающие. Он ненавидит всех своих одноклассников, что весело бегают и резвятся, пока он тоскует и скорбит по тому, кто раньше тоже любил бегать и резвиться. Но никогда больше этого не сможет. Они бесят его настолько, что он, кажется, готов поубивать их всех. Чтобы не совершить непоправимого, он всё-таки решает убить себя. Его останавливает Годжо. Но Годжо… мёртв. Гето проводит рукой, и та проходит сквозь друга.
Он падает на колени, застывшие корочки крови саднят, натягивая кожу по краям, он ищет таблетки уже по полу.
– Сугуру! Почему ты хочешь избавиться от меня сейчас? Я же спас тебя, когда ты чуть с собой не покончил! Где я провинился? Ответь мне уже хоть что-нибудь! – Годжо рыдает рядом с ним, и Гето чувствует фантомные прикосновения к щекам, чувствует, как его пытаются обнять, чувствует, как болезненно сжимается его собственное сердце.
Это просто галлюцинация. Это просто галлюцинация. Это просто…
– Неужели ты больше… не любишь меня? – Голос дрожит, по щекам текут слёзы, Годжо хлюпает носом, сглатывает ком в горле.
Им шестнадцать, они совсем ещё идиоты-подростки. Сегодня Хеллоуин. Они любят Хеллоуин. Годжо предлагает в этом году отпраздновать серьёзно и по-взрослому. Они отрыли где-то книжку с демоническими ритуалами и собираются призвать самого страшного из потусторонней нечисти. Чисто чтобы проверить, у кого из них смелости больше. Для ритуала нужна кровь. Гето режет себе вены с неохотой, неглубоко, а Годжо… до последнего делает вид, что всё хорошо, но с его рук кровь течёт ручьями на пентаграмму. Гето говорит, что проиграл и у него не хватило бы смелости резать себя так сильно. Годжо гордо улыбается и теряет сознание.
Он находит свои лекарства. Баночка у него в руках. Годжо больше ничего не говорит. Но Гето знает, что тот сидит рядом и плачет, тихо, больше не желая мешать. Он готов исчезнуть, если этого хочет другой. Сделать он всё равно ничего не может.
Гето открывает глаза, больше не в силах терпеть боль в груди, и смотрит на белую макушку, склонившуюся над землёй. Вокруг них двоих – черти пляшут, стены плачут, а по полу растекаются лужи крови. Запястья Годжо видятся перерезанными. Это с него натекли все эти лужи. Гето больно, невыносимо больно смотреть на эту картину, старые и болезненные воспоминания гноятся, надуваются волдырями и лопаются. Становится так мерзко на душе.
Он сжимает баночку в руке, пластик скрипит.
Гето больше не хочет видеть всего этого, не хочет помнить, как выглядит бледное лицо Годжо, истекающего кровью, не может терпеть эту невыносимую тоску в сердце.
Он бросает свои лекарства в мусорку. Морщится, молясь потом не пожалеть об этом.
Гето просто не может. Не может причинить Годжо боль, даже если тот ненастоящий.
– Прости, Сатору. Прости меня. Я дурак. Я дурак… – дрожа, приближается к нему, подползает на коленях, обнимает, держа руки на весу. Годжо всхлипывает в последний раз особенно громко и надрывно и прижимается к нему, обвивает своими руками, вытирает слёзы о плечо, дышит прерывисто и часто-часто.
– Сугурусугурусугурусугуру… Не бросай меня, пожалуйста, тольконебросай, не оставляй меня снова, умоляюумоляюумоляю… – жмётся, носом утыкается в шею, тараторит, выглядя таким напуганным, что Гето готов проклинать себя за то, что обидел его.
– Не брошу… Никогда. Больше никогда, обещаю, – гладит по спине, успокаивает. Дыхание Годжо действительно выравнивается, он больше не плачет, но иногда шмыгает носом, сжимаясь в объятиях, словно прячась от окружающего мира. – Теперь всё хорошо. Теперь всё будет хорошо…
А на Гето в это время смотрят кровавые стены. Они умирают в последней агонии, с потолка на него падают куски гниющей плоти прямо на голову, из красной лужи на полу вылезает рука. Ещё одна. Ещё несколько. Их много. Они все тянутся к нему и рыдают, умоляя и прося прощения. Они говорят, что тоже хотят жить. Они воют. Они обвиняют его.
Он закрывает глаза и сильнее обнимает Годжо.
Хочется взвыть. Хочется умереть самому или порубить все те руки, что тянут за его домашние футболку и шорты. Тянут, пытаясь ухватиться, но не могут. Вещи материальные, а руки – нет.
Гето чувствует, как все галлюцинации исчезают. Все, кроме Годжо.
Они остаются одни среди абсолютно нормальной кухни. Гето наконец может свободно дышать. Стук снаружи повторяется.
Годжо отстраняется, улыбается ему ярко-ярко и кивает, стирая последнюю влагу с лица. Гето идёт в прихожую, бросая взгляд на ту стену, у которой во сне… Он поджимает губы и открывает дверь. Видит вчерашнего соседа, его совсем ещё детское лицо и глупые крашеные в светлый волосы.
– Здравствуйте, Гето-младший! – Улыбается так, что становится противно. В животе крутит. Какое право он имеет так радоваться и улыбаться, когда… неважно. – Я вчера оставил у вас свою книгу, можно забрать?
Смотрит, как щеночек, умоляюще. Гето молча кивает, открывая шире дверь и впуская внутрь. Юноша бежит мимо, отправляется на поиски своего добра, а под рукой у него – костюм того же Крика. Гето морщится и закрывает дверь.
Как же его бесит этот Хеллоуин. Этот день. Этот проклятый день. День, когда его жизнь сломалась.
На периферии видны белые локоны, Годжо стоит рядом и смотрит на него, качая головой, гладит его костяшки, пытаясь успокоить. Гето делает глубокий вдох. Находит в аптечке всё необходимое и плетётся за бесячим юношей под грустный взгляд голубых глаз.
В голове стало так тихо. Спокойно. Хорошо.
Остатки препаратов, наконец, выветрились окончательно, и он вспомнил всё, что у него пытались стереть из памяти. Какая наглость – лишать его самого ценного, что у него есть. Честно говоря, он злился. Много на что и на кого. Настолько, что проще было бы сказать «на весь мир».
Годжо касается его плеча, но молчит, никак не препятствуя. Гето идёт дальше, догоняя гостя.
– Гето-младший, зачем вы… Моя книга… Ох… – Грустно, чуть ли не на грани плача, парнишка нависает над своим сокровищем, сломанным, разбитым вдребезги. Что-то опускается на лицо, прижимается к носу, и это что-то очень вонючее, он дёргается, пытается убрать это, бьёт держащие его руки, рыпается, брыкается, пытается звать на помощь. Сознание слабнет. Глаза закрываются.
Сил нет. Настолько, что зубы от холода даже не стучат.
Запястья кровоточат. Под ними – настолько большие лужи, что удивительно, как он не умер ещё от кровопотери.
Перед ним на стуле сидит Гето, тряпкой вытирая кровь с кухонного ножа. Почему-то от него больше не исходит того же ощущения, что и раньше. Он словно стал совершенно другим человеком. Отчуждённым и озлобленным.
Но сил нет даже чтобы подняться с пола, что уж говорить о побеге? Он отчаянно смотрит в карие глаза, одними губами произносит «умоляю». Встречается с холодным безразличием.
– Знаешь, в твоей книженции было написано, что вампиры – «страшнейшие и ужаснейшие хищники». В общем, хочу сказать, что ты не прав. В этом мире нет никого и ничего страшнее и хуже человека, – Гето улыбается напоследок, поднимает с колен маску Крика. – Кстати, да. Твоя легенда и жертвы «вампира». Десять лет назад это был я, – он закрывает ею лицо и ехидно улыбается, пусть юноша этого и не видит.
В глазах у парня темнеет. Всё плывет. Он весь как будто становится тяжёлым и одновременно таким лёгким… За спиной у Гето появляется белое пятно.
Это человек. Этот человек грустно смотрит на него. И молчит.
Он умоляюще смотрит на незнакомца, прямо ему в глаза, голубые такие, красивые. В них – отчаяние. Ужас. Беспомощность.
Почему тот ему не помогает? Почему не спасает?
Он не хочет умирать. Он не хочет умирать. Он не хочет умирать.
«Это ты виноват» – последнее, что отражается в его глазах и застывает там после того, как душа покидает тело – если, конечно, она вообще существует. Мёртвый подросток так и продолжает лежать с обвинением во взгляде. Он обвиняет весь мир в своей смерти. Он не хотел умирать. Он не хотел умирать. Он не хотел умирать…
Любил Хеллоуин. Только и всего.