Закат ещё никогда не был настолько прекрасен
Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться
Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Сатору Годжо/Сугуру Гето, Curse!Сатору Годжо
Метки: Отклонения от канона, Несчастливый финал, Грубый секс, Стимуляция руками, Минет, Рейтинг за насилие и/или жестокость, Рейтинг за секс, Петтинг, Убийства, Трагедия, Явное согласие, Смерть основных персонажей, AU, Атмосферная зарисовка, Спонтанный секс
Описание: Иногда прижизненные привычки никуда не пропадают и остаются с проклятием навечно, вот и Годжо не стал исключением. И он, естественно, будет пытаться выслужиться и понравиться Гето, но уже не как лучший друг, а как самый преданный и верный подданный, готовый хоть вылизать своего господина с ног до головы, если понадобится. Если заслужит подобной чести.
The time to pray has come
Закаты часто красят город в красный. Закаты оскверняют синюю чистоту неба, отсекают день от ночи, неприступным горизонтом событий притягивают бесконечное «сегодня» к сингулярности-«завтра». Закат – это пурпурный взрыв, это скверное искусство, заключённое непо́нятым художником в кротком мгновении, это завершение привычного и изведанного цикла и начало ломаной нового времени, пугающего неопределённостью и порождающего в сознании тревогу из-за одного только факта своего существования.
Когда закатное солнце отступает, теряя силу и забирая спасительный свет, в человеческий мир проникают тени. Злобные, порой кровожадные, мстительные – обычно они зовутся проклятыми духами, рождёнными из негативных эмоций людей и обречёнными на изгнание. До тех пор, пока шаманы выполняют свою работу, люди остаются в блаженном неведении об опасности. Ночь для них – безвредна, а закат – отвратительно и уродливо тих, бесчувственен, скован и беспомощен, как страждущий пленник нравственности.
Но желающий освободиться. Вздыхающий от тоски. Безмолвно наблюдающий за торжеством жизни, кровоточащий истомой и тающий в океане надежды. Ожидающий обратного пресуществления* – момента, когда кровь и плоть сына божьего, берегущего людей, обратятся в пищу. Ожидающий, когда кровь и плоть Годжо Сатору, сильнейшего шамана современности, освободит себя от бренности скверного бытия и необходимости измываться над собой, своим телом и своей душой.
*Пресуществление – изменение субстанции хлеба в субстанцию Тела Христова и субстанции вина в субстанцию Его Крови.
С самого своего рождения он один – залог стабильности и баланса в человеческом мире. Залог его безопасности и спокойного сна в самые тёмные и мрачные ночи. Залог всего, однако, больше не способный выполнять свои функции и истекающий кровью в крепких объятиях единственного горячо любимого им человека.
Мелкая дрожь бьёт всё тело, в глазах отражается боль, неверие и… смирение. Нож – обычный человеческий нож – вдавливается в нутро, в самый центр скопления проклятой энергии, теперь водопадом льющейся наружу и более не способной удерживаться внутри сосуда. Обратная техника с таким не поможет. Обратная техника теперь ни с чем не поможет, и остаётся лишь ждать.
Ждать, когда вместе с кровью тело покинет и жизнь. Душа. Чувства и эмоции. Любовь. Мечты.
Острая сталь рассекает внутренности при каждом вдохе-выдохе, но он не чувствует боли тела, не чувствует жгучего огня от предсмертной агонии, не чувствует леденящего холода в руках и ногах. Но чувствует на губах солёные слёзы – впрочем, не свои – чувствует мягкие и осторожные прикосновения к спине, чувствует трепет и горечь в шёпоте у своего уха.
Кажется, и тысячи извинений недостаточно, чтобы загладить вину за это. Но Годжо прощает. Кротко кивает, прикрывая глаза, делает ещё один глубокий вдох, прижавшись чуточку ближе. Утыкается носом прямо в шею, чтобы укутаться в любимый запах, чтобы раствориться в нём. Чтобы было не так страшно уходить.
Вопреки всему, на его душе невероятно спокойно. Пусть он многого не успел сделать из того, что хотелось, но взрастил хорошее поколение. Они как-нибудь справятся, Годжо уверен.
Поток проклятой энергии медленно усмиряется, цепенеет, теряет резвость, слабость охватывает тело. Рука сильнее прижимается к ране на животе, пытаясь хоть немного уменьшить отток крови из организма и подольше остаться в этом мире. Потому что здесь Сугуру, и совсем не хочется бросать его одного. Но что он может сделать? Перед глазами темнеет, в голове тяжелеет, пустеет. Так хочется срастись с Сугуру кожей, остаться с ним и никуда не уходить.
Будто читая его мысли, Гето обнимает его ещё крепче. Прижимая к себе, пряча от всего мира и не позволяя более никому стать свидетелем самого интимного момента в жизни, имя которому – смерть. Кому, если не любимому, может быть позволено увидеть первый и последний миг слабости Сильнейшего? Кому, если не любимому, может быть позволено прикасаться к неприкасаемому, видеть красоту постоянно скрытых ото всех глаз и слышать беспомощно утихающее, плачущее дыхание?
Вдох за вдохом. Выдох за выдохом. Слеза за слезою. Всему суждено истечь и истлеть во славу закату и господству его верховного замысла. Если бы Годжо знал, что всё кончится именно так, он бы отказался приходить? Он бы поверил Гето? Он бы согласился закрыть глаза, притворился бы, что не видит, позволил бы свершится задуманному?
Кто-то из них должен был умереть – они оба знали это ещё с тех пор, когда их пути разошлись, а миры раскололись на память о беззаботном «до» и смирение с одиноким «после». Не было смысла оттягивать неизбежное, но они делали это из раза в раз – при каждой встрече, при каждом взгляде, при каждом совместно проведённом вечере, при каждом общем стоне, при каждом бите сердец в унисон.
Они правда любили друг друга. И никто из них не виноват, но вот мир – он виноват. В этом извращённом, гниющем выдуманной моралью мире они не могли быть вместе, они не могли просто жить, они не могли даже дышать. И этот мир забрал Сатору у Сугуру, потому что ему надоело терпеть их тщеславную борьбу друг за друга.
Гето правда ненавидит этот мир. Открытая рана глубоко в сердце, обжигающие слёзы на щеках и непроизвольно дрожащее тело, из последних сил жмущееся к нему, словно в надежде всё-таки как-то спастись. Алые руки, пропитанные кровью одежды и туман в голове. Невыносимый, тяжёлый запах ржавеющей стали, давящий на него осознанием того, что они больше не увидятся.
Физически Гето здесь, но мысленно словно где-то очень и очень далеко и до сих пор не осознаёт происходящего. Тихое сердцебиение под боком едва лишь удерживает, заглушает шум бешеного кровотока в ушах, напоминает о важности последнего момента и необходимости попрощаться. Но слова – колючий ком в горле. И он молчит. Молчит, пытаясь себя пересилить, не сразу замечая, что не слышит более стука сердца.
Не чувствует дыхания у шеи. Не ощущает лёгкой дрожи. Руки Годжо обессиленно падают вдоль тела, а кровь, залившая уже весь пол под ними, больше не течёт так сильно, как раньше. И Гето начинает понимать. Его самого теперь бросает в дрожь, взгляд мутнеет, лицо заливается влагой, зубы сжимаются до скрежета в попытке не пропустить крика отчаяния, но он всё равно воет, складываясь пополам, зарываясь кровавой ладонью в белоснежные волосы и марая их.
Он воет, как раненый зверь. Он зовёт на помощь. Он умоляет, просит богов о пощаде, упрашивает, чтобы это оказалось лишь кошмарным сном, торгуется и рыдает в полном одиночестве. Он не хочет верить, он не может в это поверить. Просто не может. Но он не способен ничего сделать против проделок судьбы. Совсем ничего.
Да будет весь этот мир… проклят.
За отчаянием следует смирение, за смирением – принятие, за принятием – холод. Гето больше не кричит и не рыдает. Он смотрит в небо, на растущий закат, смотрит на золотые лучи торжествующего света, льющегося на его лицо, ласкающего кожу, целующего и клянущегося в любви и вечной верности. Гето обнимает мертвеца так нежно и любовно, как никогда не обнимал Годжо при жизни.
Он больше ничего не чувствует. Он больше ничего не хочет. Он – пустая оболочка, труп, оплакивающий другой труп, а его душа покинула этот мир вместе с Годжо и улетела – туда, в намного более лучший мир, где им не придётся сражаться за право жить и любить друг друга, туда, где они непременно будут счастливы и смогут дышать друг другом до скончания веков.
Туда, где он не проклинает всё и всех. Туда, где бездыханное тело в его руках не разрывается изнутри новорождённым проклятием, пожирающим своё прошлое вместилище. Туда, где Гето не давится очередным отвратительным на вкус и осознание сгустком проклятой энергии, так и рвущейся на свободу, но по инстинктивной причине позволяющей себя подавить и поглотить. Потому что даже после смерти Сатору – это Сатору, а он всегда слушался Сугуру.
Гето предпочёл бы сейчас умереть, а не плясать на потеху жестоким богам, заставившим его сделать это. И он обязательно умрёт, но потом.
Тогда, когда отомстит миру и разрушит этот колизей шаманов. Построит на руинах то, о чём они с Сатору мечтали и чего пытались достичь, пусть и разными путями. Свергнет всех человеческих господ, ленно играющих с жизнями шаманов. Он сделает это – ради Сатору, ради его мечт и стремлений, ради всего того, во что он верил и ради чего трудился не покладая рук. Сделает это ради них и их следующего перерождения здесь же.
В новом, лучшем мире. Который они создадут вместе.
Гето не нужно даже отдавать приказа. Достаточно лишь подумать, и нечто внутри него придёт в движение, замурлычет довольным котом, перевернётся и попросится на волю, чтобы сделать всё без единой ошибки и оплошности. И потусторонние врата, конечно же, откроются ему – выпустят в мир и позволят растерзать всех, вызвавших праведный гнев хозяина. Иногда прижизненные привычки никуда не пропадают и остаются с проклятием навечно, вот и Годжо не стал исключением. И он, естественно, будет пытаться выслужиться и понравиться Гето, но уже не как лучший друг, а как самый преданный и верный подданный, готовый хоть вылизать своего господина с ног до головы, если понадобится. Если заслужит подобной чести.
Тем временем, солнце медленно катится к горизонту, золотые лучи, смеясь, окрашиваются в мягко оранжевый. Гето жмурится на секунду, продолжая видеть яркое пятно на обратной стороне век, а открыв глаза, переводит внимание на тёмные лужи цвета глубокой беззвёздной ночи, растекающиеся от него во все стороны. Бесконечно тянущиеся, голодные, внимательные. Кажется, для них покрыть весь мир – не проблема.
Покрыть и сожрать. Всё, что хоть отдалённо может быть названо обычным человеком, не владеющим проклятой энергией. Потому что таков его, Гето Сугуру, замысел, такова его идея и таково его желание, которое непременно исполнит страшнейшее проклятие в истории человечества, по силе равное, как минимум, богу. Каким оно было и при жизни, но скованным правилами и моралью. Большое упущение…
Гето делает шаг вперёд – следом за солнцем. Следом за проклятием, ищущим свою первую жертву, следом за будущим. На душе, что удивительно, лёгкость, губ касается впервые за последние годы действительно искренняя улыбка, и он чувствует, что наконец может свободно дышать – под приятный аккомпанемент криков, что уже может уловить своим чутким слухом. Благодаря связи с проклятием он даже смутно видит то, что лицезреет и оно, и по его скромному мнению нет пейзажа лучше, чем смерть жалкого и бездарного человека.
Его проклятие везде. Оно накрывает Токио, заволакивает всю планету во тьму, расползается трещинами в пространстве и рассекает саму суть этого мира. Оно – тёмная материя, призванная прямиком из ядер чёрных дыр, неприкасаемая, неизбежная и вездесущая. Оно проникает в дома через щели и прорези, набрасывается на готовящихся ко сну взрослых и стариков, подростков и даже младенцев, вгрызается в них бесчисленными клыкастыми пастями и когтистыми лапами, вытянувшимися из тьмы, разрывает на куски, перемалывая и пережёвывая мышцы и кости, выбивает беспомощные и истошные крики боли изнутри натягивающихся и лопающихся голосовых связок.
Оказывается, залить кровью весь мир – так просто. Оказывается, добиться всех своих целей – так легко. Гето не нужны были тысячи проклятий, не нужна была Рика Оримото, не нужны были войны и великие планы, ему нужен был лишь один единственный Годжо. Сильнейший шаман современности, его самая большая любовь и его самое страшное проклятие. Его замечательный и драгоценный Сатору.
Теперь убивающий людей для него. Потерявший себя и свой облик, потерявший душу и сердце, потерявший человечность, но обрётший свободу. Свободу делать то, что всегда хотелось, но оковы долга не позволяли. А хотел он только одного – быть рядом с Сугуру. Любить Сугуру. Защищать Сугуру. Лежать с ним бок о бок, целовать его губы, гладить его тело, дарить и принимать ласки в ответ. Он хотел только Сугуру, всего Сугуру, целиком и полностью, одного единственного Сугуру. Он был до безумия жадным, но обязанным лицемерить. Сейчас же – искренним. По-настоящему счастливым.
Растерзать кого-то для Сугуру? Конечно! Выпотрошить и выгрызть из ещё живых и всё чувствующих людей внутренности? Без проблем! Откусывая по кусочкам плоть, скрутить, сдавить, переломать до хруста и бульканья маленькое тельце, а потом преподнести на блюдечке изуродованный кровоточащий комок из мяса, зубов и суставов, чтобы показать, насколько он хорош в поглощении уродства и очищении мира? С удовольствием. Для Сугуру – всё, что угодно.
Всё его тело, его всеобъемлющая проклятая энергия и весь он сам теперь принадлежат этому шаману. Ему так сильно хочется распластаться у ног Гето и крикнуть «Я хороший, похвали меня!», что его охватывает самое настоящее безумие, неукротимое и поглощающее остатки его человеческого рассудка. Нужно ещё более жестоко? Нужно ещё более изощрённо? Он придумает!
Не будет торопиться проглатывать, соберёт мозаику из вырванных человеческих сердец, выложит ими сердечко перед проходящим мимо и наблюдающим за его работой Гето. Соберёт букеты из лёгких и печени, украсит их зубами-ромашками и глазами-розами. Развесит по главной улице праздничную гирлянду из требухи, наживую сдерёт кожу тонким слоем и устелит ею всю площадь, словно красными коврами. Расставит по обочинам головы со снятыми скальпами, подобно фонарикам со свечками, а из костей сложит арку, будто из кирпичиков, и свяжет их жилами, артериями, нервами, чтобы не развалились.
А потом, довольно похихикивая, пригласит Гето на свидание под этой же самой аркой. Вместе смотреть на кроваво алый закат – романтика, не правда ли? Только пусть Сугуру согласится, ну пожалуйста! Он заслужил, он был очень послушным, он ради этого на всё готов. Даже разрушить весь мир.
Теперь он не Годжо Сатору, а самый настоящий апокалипсис, судный день и карающая длань, гневающаяся на весь человеческий род. Теперь он – нечто бесформенное и безграничное, как необъятный космос или бескрайнее небо над головой. Теперь его чрево – вечно голодная и бездонная сингулярность, которая всё, что попадает внутрь, разбирает на атомы в течение одного бесконечного мгновения, вытягивая в одномерную струну и заставляя чувствовать каждое искажение и каждый излом в теле и душе. Обрекая на страдания длинною с вечность – достойное наказание для тех, кто посмел разозлить Гето.
Сможет ли хоть один человек пережить сегодняшнюю ночь? Смогут ли сделать хоть что-то шаманы, понемногу начинающие понимать обстановку и выходить на охоту? На охоту, которой не суждено даже начаться – ни одно оружие не сможет коснуться плоти зверя. Величайшая ошибка всего магического мира – не избавиться безопасным способом от Годжо в тот момент, когда Гето сошёл с ума и решил пойти войной против них. Не важно каким образом, рано или поздно он бы заручился поддержкой Сильнейшего. Непременно. А сейчас – есть ли хотя бы малейшая надежда исправить положение?
Надежда... Надежду изуродовали когти и клыки порождения космоса, надежда, истошно вопя, испустила последний свой вздох в окровавленной пасти вместе с пожираемыми людьми, надежда распалась на фундаментальные составляющие. Надежда перестала существовать в этом мире.
Людям она больше не нужна. Они её попросту недостойны.
А закат над головой, безжалостно перерезав небу горло и оставив бороздить просторы отчаяния, только добавляет алому пейзажу перед глазами яркости. Кровоточа, небо корчится, пачкая прежнюю свою синеву, смешиваясь наружностью с внутренностями, блестя пурпуром. Извергает убитую нравственность, молит богов о помощи, кричит голосами тысяч, десятков и сотен тысяч, миллионов и миллиардов терзаемых людей, истошно проклиная закат-убийцу. Но кому есть дело до мук неба? Кому есть дело до торжества заката? Кому есть дело до глухих и слепых высших богов?
Гето морщится, всласть насытившись криками и уже порядком устав от шума. Он бездушно проходит мимо арки и букетов, мимо фонариков и мишуры, мимо валентинок и чувств того, что когда-то было Годжо Сатору. Пока шаманы не успели скоординироваться и найти источник проблем, нужно поскорее закончить со всем. Сделать Токио абсолютно чистым и пригодным для праздной шаманской жизни и тихо уйти. Не из страха получить по заслугам, а чтобы избежать проблем и лишних потерь среди самих шаманов. Всё-таки Гето им не враг.
– Хватит играться, заканчивай, – в голосе не дрожит ни одна нотка, тон твёрд и безэмоционален, словно он говорит с неодушевлённым предметом – простой вещью в своей собственности, а не дражайшим и верным подданным. Чёрная гладь в ответ неверяще расходится колебанием по всей своей поверхности, начинает бурлить, словно слезами капая ввысь, потом – струной смиренно натягивается и послушно стягивается к центру, вмиг убрав все украшения и проглотив всё недоеденное. Приказ всё-таки, не может ослушаться. Хоть и обидно – старался же.
Неужели он сделал что-то неправильно? Неужели где-то ошибся? Почему Гето его не хвалит, почему так холоден, почему не отвечает взаимностью, как раньше? Он же всё сделал, он в несколько минут вычистил почти весь Токио, он подарил его врагам соответствующую их статусу казнь! Где он ошибся, где он ошибся, где он ошибся?!
Мгла со всех сторон окутывает Гето Сугуру. Кружит вокруг, вьётся, по капельке собирается в единое целое, восстанавливает свой околочеловеческий облик – непроглядный силуэт, сотканный из бездонной тьмы – и послушно останавливается рядом, ожидая следующих указаний. Как и подобает ручному проклятию. При этом смотрит на Гето ровно так же, как это делал Сатору, когда особенно сильно обижался.
Но это – всего лишь проклятие. Энергия, оставшаяся в материальной оболочке и получившая новую жизнь. Оно – не Годжо, и уж тем более не Сатору. Почему же его лицо выглядит абсолютно так же?
Ни одного отличия, если не считать замену биологического тела на космическое. Кожа – ясное ночное небо, сияющее звёздами, под кожей – умирающие и рождающиеся заново галактики, глаза – не сверхновые, вовсе нет, они – отдельные миры и вселенные, сжатые в небольшие точки, полные бездонной энергии и оттого способные контролировать и удерживать всю окружающую их массу отрицательной материи, гравитационное поле которой даже свет не хочет упускать. Но только до тех пор, пока он сам не решит показаться кому-то – любимому – во всей красе.
И эти синие огоньки, являющиеся источником всех его сил, превышающих мыслимые и немыслимые границы, сейчас смотрят Гето Сугуру прямо в душу и без слов спрашивают.
А он не находится с ответом. Лишь замирает, уставившись на такое знакомое и родное лицо с немым шоком и непониманием: где правда, а где ложь. Может ли это быть его Сатору? Настоящий, не фальшивка? Тот же, которого он любил? Тот же, которого он любит?
Нет, нет, нет! Проклятия – не люди, умершие уходят безвозвратно и бесповоротно, они не остаются с живыми!
И всё же сердце Гето куда-то падает, когда из ярко голубых глаз начинает течь ручьём сияющая, словно лунный свет, влага. Когда проклятие перед ним неловко опускает взгляд и утирает собственные слёзы, не желая показывать эмоций, но жидкость всё льётся и льётся, сколько бы он не тёр. Когда самому становится невыносимо стыдно и больно за своё скверное поведение.
Годжо ведь, даже умирая, не плакал… Насколько же сильную боль ему причинил Гето своим пренебрежением?
Он не успевает понять своего порыва. Просто тянется к Сатору и, обнимая его, прижимает к себе и своему сердцу, оглаживает волосы на макушке, виновато оставляет поцелуй на виске. Всего лишь рефлекс. Мышечная память. За которой следует осознание и испуг, Гето вздрагивает от мысли, что перепутал и принял проклятие за Годжо. Но не отстраняется. Снова взъерошивает белые волосы, превращая причёску в самый настоящий хаос, и горько сжимает губы в тонкую линию.
Пусть, – думается ему. Им обоим так будет легче, разве нет?
А Годжо шмыгает носом. Так забавно, что Гето бы засмеялся, если бы не странность ситуации. Тельце в его руках чуть ли не растворяется в объятиях, немного теряя форму и смягчаясь, ладошки тоже поднимаются и обнимают в ответ, носом – немного сопливым – ему утыкаются в шею. Излюбленный жест Годжо. Гето щекотно, но он позволяет это, ловя себя на мысли, что не только внешность, но и привычки у них одинаковые.
Первым отстраняется Годжо. Возможно, потому что чувствовал, что Гето до сих пор не видит в нём Сатору, возможно, потому что не хотел продлевать момент сентиментальности. Он всегда был таким. Проще спрятаться за улыбкой и глупым, смешным поведением, чем дать другим знать о боли в сердце. Удивительный контраст, учитывая, что он же с пару минут назад с великим упоением раскладывал человечину по улице, словно устраивая немного – совсем малость – извращённый перфоманс.
Но сейчас он выглядит спокойно. Нормально, а не как безумное и кровожадное проклятие. Стои́т, замерев, напротив Гето, спиною прямо к закату, и ждёт, что тот прикажет. Тёмно-красные лучи ласкают его силуэт, сливаются с тоном кожи, пурпуром облизывают своего новорождённого жестокого бога, точными мазками вырисовывая икону. Взгляд Годжо – яркий, сияющий, пронзительный. Живой. Настолько красивый, что впору снова забыться, залюбоваться любимыми чертами лица, приблизиться и коснуться его губ своими, оставляя мягкий, целомудренный поцелуй.
На ощупь Годжо – мягкий, немного колючий, интригующе нечеловеческий. Необычные ощущения манят, заставляют хотеть изучить их получше, попробовать. Ладони Гето опускаются на бёдра Годжо, поглаживают их, сжимают, пальцами так непривычно вдавливаясь в плоть, словно в нежнейший зефир, притягивают к себе ближе. Язык – касается линии губ, вежливо упрашивая.
Годжо нервно сглатывает. Подрагивает от каждого прикосновения – в новом теле всё чувствуется не так, как раньше – и открывает рот, срываясь, впиваясь в язык Гето, вылизывая его, смакуя, волнительно позволяя и себя опробовать на вкус. Руки привычно обвиваются вокруг шеи, одна – зарывается в волосы, хватает, тянет за локоны, другая – спускается по спине, ощупывая позвонки, едва царапает когтями кожу даже сквозь одежду.
Прикосновения Годжо – восхитительны. Везде. Гето ведётся – не может не повестись – всего его ощупывает из чисто научного – или не совсем – интереса. Годжо в ответ стонет прямо в поцелуй. Мычит довольно, жмётся всем своим телом ближе к нему, сильнее тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову, открывая шею, припадает к ней губами. Под одобрительные вздохи Гето, засосы расцветают быстро, торопливо, иступлённо, пока ладони с бёдер перемещаются чуть дальше, сжимая зад. Такой же мягкий и упругий, как желе, что чувствуется непривычно упоительно.
Почему проклятие, оставшееся после Годжо, так восхитительно, с какой стороны ни глянь? Оружие массового поражения в идеально притягательном и соблазнительном теле, вызывающем слишком большой спектр эмоций в Гето, чтобы он мог с этим хоть как-то бороться. Это такой прощальный подарок ему от Сатору? Достойно аплодисментов…
Оставив последний краснеющий след на шее любимого и сыто улыбнувшись, Годжо отстраняется, опускается на колени, тянется к завязкам одежд. Разобраться с ними – то ещё испытание, часть из них оказывается нетерпеливо разорвана, после чего Гето недовольно бьёт его по рукам и самостоятельно развязывается, сбрасывая верхние слои одеяния на окровавленную землю под ногами.
Всё, чего сейчас хочет Годжо – поскорее освободить стянутый трусами бугорок и припасть губами к растущему возбуждению, пройтись языком по всей длине, прощупать каждую венку, каждый изгиб, влажно чмокнуть головку, выбив первый протяжный и блаженный стон у Гето. Добиться того, чтобы его член полностью встал, став невыносимо и пленительно твёрдым, жаждущим прикосновений. Прикосновений Сатору. Но получающим неестественно мягкие и щекотные, кусающие бесконечностью на грани между желанием большего и едва уловимым ужасом неизведанного, далёкого и опасного космического зверя. Зверя, добровольно стоящего на коленях перед ним и заглатывающего по самое основание.
Сопротивляться искушению сложно – попросту невозможно – Гето сразу же начинает двигаться бёдрами, проникая глубоко в глотку, чувствуя, насколько сильно она отличается от прежней саторовой, как сжимает его мягко и колеблется, когда Годжо удовлетворённо мычит, самостоятельно двигаясь вперёд-назад, носом утыкаясь в волосы на лобке и жадно вдыхая запах возбуждения. Кажется, он бы съел Гето целиком и полностью, выжал бы из него все соки, и всё равно остался бы голодным и жаждущим большего.
Проклятия не чувствуют усталости. Для них не существует чувства насыщения, они бесконечно поглощают то, из-за чего и ради чего родились, так что любые, даже самые безумные фантазии Гето могут быть и, вероятно, будут воплощены в жизнь, стоит ему только захотеть. Вопрос в том, выдержит ли он сам?
Безумие. Самое настоящее безумие. Странно признавать, но Гето впервые в жизни хочет проклятие. Действительно хочет – не только в подчинённые, а в абсолютную власть, низменную и недостойную упоминания в приличном обществе. Но какое, мать его, общество? Оно давно уже переваривается в чреве этого проклятия, не имея ни малейшей возможности осудить то, что Гето жаждет сделать с ним.
А хочет он вытрахать его прекрасную глотку до такой степени, чтобы она навечно приняла форму, идеально подходящую под его член. А потом кончить внутрь. Может быть, даже не один раз. Накормить Годжо спермой и проверить, как много он позволит с собой сделать и скажет только «спасибо» на это.
– Умничка-ах, Сато… ру, – Годжо самозабвенно сосёт, лижет, безумно трахает свой рот о член Гето, потирает мошонку, пощипывая. Как не похвалить за такое рвение? Стоны вырываются из лёгких настолько часто, что перед глазами уже звёзды мерцают, а Годжо после похвалы только усерднее старается, абсолютно счастливо улыбаясь глазами. Словно ему происходящее доставляет намного больше, чем Гето. Или же ему до безумия нравится видеть, как его любимого размазывает удовольствие по стенкам здравого смысла.
Прижавшись в последний раз по самые гланды к паху, Годжо особенно сильно мычит, пуская по всему своему телу вибрирующую волну, Гето охает, хватаясь за локоны на белой макушке, натягивая их, чуть не вырвать пытаясь, и кончает. Ярко. Быстро. Крышесносно. Тяжело дышит, неспешно отходя от взрыва в голове, пока Годжо, лукаво улыбаясь, продолжает мягко поглаживать и облизывать немного обмякший орган, растягивая удовольствие до граничащего с лёгкой болью состояния.
Во рту – сухо, в ногах – слабость, в голове – тяжесть. В теле – неземное блаженство. Погладив Годжо по голове, словно кота, Гето тянет его вверх, призывая подняться и, наконец, позволить его члену немного отдохнуть. Годжо сыто улыбается, открывает рот, показывая, что всё проглотил, и мурлычет, потираясь о гладящую его по щеке ладонь Гето.
Такой послушный и смышлёный мальчик. Такой великолепный и восхитительный. Такой красивый, очаровательный невероятный. Волшебный. Действительно самый лучший подарок, который только можно было ему оставить. Гето снова тянется вперёд, целует его, чувствуя себя приятно пьяным, и Годжо отвечает, быстро улавливая расслабленное настроение хозяина.
– Ты чего-то хочешь? В качестве награды за труды, – Гето шепчет прямо в губы, и Годжо довольно мычит, кивая.
– Сделаешь и мне приятно? Пожалуйста, – так сладко тянет каждый слог, что отказывать ему кажется преступлением. Да и зачем? Если своевременно не хвалить питомцев, они перестанут быть такими же полезными и эффективными. Да и как не растаять перед Сатору, ластящимся к прикосновениям, совершенно неземным и космическим?
Разрывая поцелуй, Гето уже сам собирается опуститься на колени, но Годжо останавливает его, качает головой, тянется к руке Гето и подносит её к своему рту, начиная влажно и мокро вылизывать, чем вызывает недоумение. Слюна стекает по пальцам, густая, блестящая, как его слёзы, покрывает ладонь и костяшки, плотным слоем обволакивает, холодит, как и подобает космический бездне. Гето шумно сглатывает, с ума сходя от одного только этого вида.
Закончив своё занятие, Годжо улыбается довольно, подобно лисе, опускает полностью мокрую и влажную руку Гето к своему животу – ровно к тому месту, куда нож впивался в Сатору, и где теперь блестит небольшой белый шрамик на теле проклятия. Следуя непонятному ему самому порыву, Гето касается склизкими пальцами немного грубоватой по сравнению со всем остальным телом кожи, оглаживает края у зарубцевавшейся раны, неожиданно горячей и пульсирующей. Осторожно надавливает, одной единственной фалангой свободно проникая внутрь, и слышит протяжный и низкий стон, вырывающийся из глубины лёгких Годжо.
Кровь бешеным кровотоком стучит в ушах, сердцебиение пульсирует в висках, Гето внимательно и не смея даже моргнуть наблюдает за тем, как Годжо насаживается на его пальцы по миллиметру и дрожит, весь дрожит, полностью, а внутри него – вспышки сияют и непрестанно взрываются всполохами, освещая весь необъятный космос.
Гето сглатывает и сам стонет от того, насколько же внутри жарко. Холодная слюна еле-еле спасает от перегрева, пальцы словно в магму погружаются, он шевелит ими, выбивая непрерывные и абсолютно непристойные вздохи на грани крика, смелеет, погружает внутрь и остальные пальцы по одному, внимательно следя за ответной реакцией Годжо. А тот – дрожит пуще прежнего, еле-еле удерживаясь на ногах, и хватается за плечо Гето, когтями глубоко в плоть проникая и царапая кость.
Гето сдаётся. Он и правда безумец? Самый безумный безумец на свете, плюющий на правила морали и смакующий стоны страшнейшего в истории человечества проклятия. Смакующий то, как оно изнывает, скулит, упрашивает и умоляет не останавливаться, как оно сбивается с ровного дыхания и неровно хватает воздух ртом, закатывая глаза, складываясь пополам, роняя лицо Гето в ключицы.
Нет, он не безумец, он что-то явно похуже. Что-то извращённое, уродливое и гниющее в душе, искренне наслаждающееся тем, что рукой трахает проклятие, оставшееся после его драгоценного возлюбленного. Трахает прямо в рану, которую сам же и нанёс жестоко, которая даже после смерти осталась с Годжо, став его самым уязвимым и чувствительным местом.
Сумасшествие. Беспредельное сумасшествие. Но ему нравится. Он болен? Спит и бредит? Он…
Он слушает каждый звук, что издаёт Годжо и упивается. Тягучим мычанием при каждом томительном движении. Не сдержанным стоном при каждом миллиметре всё глубже проникающей ладони. Совершенно испуплённым и перевозбуждённым взглядом. Губами, шепчущими «быстрее», «грубее» и «пожалуйста» в разных комбинациях.
Гето всё быстрее и быстрее водит рукой, уже совсем онемевшей – но это ведь совсем неважно и не до этого сейчас – а Годжо всё более сладко стонет, пуская слёзы из глаз. Лицо – смазанное, мокрое, даже немного румяное, брови изламываются кверху, выдавая близость к грани. Дрожащими руками он хватает Гето за руку, останавливает, резко вытаскивает её из себя и одним слитным движением вгоняет обратно, вбивая в глубину по самый позвоночник, и оглушительно вскрикивает, после чего – замирает.
Глаза – шокировано распахнуты. Дыхание – останавливается на несколько мгновений. Ноги – перестают держать, роняют его на Гето, что свободной рукой приобнимает его за талию, садясь самому на землю и усаживая его на свои колени.
Годжо полностью, безжизненно опадает. Обессиленно ложится весом всего своего космического и далеко не лёгкого тела, носом – утыкается в шею, делает жадный вдох. Дышит родным и хорошо знакомым запахом, успокаивая своё дыхание. Рука всё ещё внутри него, но не двигается – Гето просто не смеет, хотя её начинает порядком жечь. Слюна медленно испаряется, прекращая защищать от огня.
Он не обращает внимания на боль. Он думает только о том, что их нынешнее положение слишком сильно похоже на то, когда умирал Сатору. По лицу снова начинают скользить слёзы, падая прямо Годжо на губы, придавая солёный привкус. Челюсть дрожит, зубы скрежещут. Теперь, когда он достиг своей цели и уничтожил всех не владеющих проклятой энергией людей, боль от утраты накатывает на него с наибольшей силой, а чувство вины давит на остатки совести, заставляет жалеть.
Стоило ли всё это смерти Сатору? Стоило ли такой большой жертвы? Позволят ли ему боги после всего того, что он натворил, переродиться вместе с любимым в новом мире? В прекрасном и лучшем будущем, построенном им ради всех шаманов. В этом времени у него больше ничего не осталось – даже причины жить.
Его семья вся погибла во время войны, да и сам он чуть не умер, и даже Сатору он забрал у самого себя. Остался один. Совсем. И с подаренным ему проклятием, как две капли воды – вылитым Годжо. Всё так же искренне любящим его. Улыбающимся несмотря на боль, что Гето ему причинил.
Это проклятие – последнее, что у него осталось.
Отчаянно дрожа, Гето прижимает Годжо к себе, чувствуя, что задыхается. Носом зарывается в белые, такие мягкие и пушистые локоны, пытается дышать запахом Сатору. Понимая безнадёгу всего, срывается на неудержимый рёв, разрывающий горло, душу и сердце, пугающий почти уснувшего Годжо, заставляя его резко очнуться и изумлённо охнуть.
Почуяв вонь горелой плоти, Годжо суетливо вытаскивает из себя руку, что уже покрылась чёрной коркой, морщится сожалеюще и виновато, но не может найти в себе силы даже извиниться – ком встаёт поперёк горло при виде горестно и обречённо рыдающего Сугуру. Он не придумывает ничего лучше, чем просто обнять в ответ. Прошептать на ухо бесконечно нежное признание, что, вопреки, не способно утешить.
Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Гето всё слышит и всё понимает, действительно верит в искренность сказанных слов. Годжо не может не любить его, по многим причинам. Он – поглощённое и прирученное им проклятие. Он – результат того, что Гето эгоистично проклял Сатору, возжелав его силы. Он – остаточный след жизни и чувств Годжо Сатору, всегда любившего Гето Сугуру.
Но он – не Сатору, и его признания мало что значат.
Гето бы предпочёл, чтобы его тоже прокляли. Он не достоин прощения и не заслуживает подарков. Он – самый большой грешник в этом мире.
Ему всё равно и на уходящий закат – тёмно-фиолетовый, отдавший последние свои краски, готовый попрощаться до следующего вечера. Ему всё равно и на холод, пробирающий всё тело до костей. Ему всё равно и на выпутавшегося из его объятий Годжо, неловко уговорившего его подняться и одевшего, чтобы тот больше не мёрз.
Всё равно и на подоспевших шаманов, окруживших его и кличущих великим, не достойным жизни преступником.
Годжо обеспокоенно оглядывается по сторонам, скалится на врагов, ждёт приказа, с надеждой смотрит на Гето. И Гето приказывает. Мысленно, без слов. А потом, неверяще морщась, Годжо обнимает его и на глазах у всех шаманов протыкает когтистой рукой в живот – то же место, где у самого красуется шрам. Начиная медленно рассеиваться.
Гето развеял проклятие, которое наложил на Годжо Сатору. И упал безжизненным телом на окровавленную после закатного пиршества землю.