Сладкий игрок в зомби-апокалипсисе 3 глава
Наш тгк: https://t.me/the_cosmos_of_love
Всё это — излюбленные фразы на судебных слушаниях.
Чону, чинивший бампер джипа, разбитый вдребезги от столкновений с зомби, схватил разводной ключ и ткнул им в сторону Чонхёка.
— Вы ещё говорили, что я, мол, беззаботно себе в задницу сую. А это, выходит, вы беззаботный?
— Разве я такое говорил? Не помню.
— Сказали же, что крадете только полезные вещи! Вы что, меня убить хотели?!
— Что ты, это недоразумение. Где я еще найду такого забавного парня, как ты?
Какое там «неправильно понял». Конечно, сам Хан Чону тоже был тем ещё оторванным типом, который дрочил в задницу, пока зомби толпились за спиной. Но он, по крайней мере, не искал острых ощущений, как Чонхёк, который сам напрашивался на неприятности.
— Я и до апокалипсиса так жил.
— Я могу себе это позволить, потому что уверен в себе. Когда много общаешься с разными людьми, появляется что-то вроде предвидения. Чувствуешь: «С этими я могу поиграть», а с этими — нет.
— Что за чушь опять? Зомби — не люди!
— Те неуклюжие мошенники, которых мы сегодня видели, как раз были из тех, с кем я мог легко поиграть. Если бы я не был уверен, то не стал бы втягивать и тебя, — спокойно пробормотал Хёк и, достав из рюкзака леденец, сунул его в рот Чону.
Чону, которого уже и так тошнило от всего этого, выхватил леденец, который так и норовил выпасть, и с хрустом разгрыз его.
— Первоначально я не планировал выпускать зомби.
— А что, они сами вырвались, что ли?
— Не специально. Просто сгоряча.
— Чону. Сейчас в Корее, чтобы выжить, нужно опасаться не зомби, а людей. То, что мы только что стянули вещи с той базы, — это цветочки. А вот то, что ты без страха сунулся в ту автомастерскую и предложил починить машины тому лысому, — в сотню раз опаснее.
Чонхёк говорил это с таким видом, будто изрёкал великую истину. Затем он оторвал кусочек сушеной рыбы и сунул его в рот Чону, который в раздражении бил себя по груди.
— Ешь давай. Небось, перепугался.
Чону, в котором от этого откровенного желания уйти от разговора взыграла обида, пробормотал:
— Не могу отрицать. Мы оба ненормальные.
Один — раб своей похоти, другой — раб своих ощущений.
Хёк взял губы Чону, который жевал вяленую рыбу, вытянул их уточкой и помял. Но Чону холодно оттолкнул его руку — и брови Хёка тут же поползли домиком.
— Ты же тоже хочешь жить весело в этом погибшем мире, верно? Я тоже. Раз уж мир погиб, чего жалеть и колебаться?
— Вы хоть мою жизнь жалейте. Мне перед смертью ещё много чего сделать надо. В следующий раз такие фокусы проворачивайте сами.
Закончив чинить бампер, Чону бросил разводной ключ обратно в ящик с инструментами.
Он опустился на коробку, которую заранее постелил на землю, достал из рюкзака бутылку воды и жадно отпил. Горло пересохло от крика.
— И возраст вы скрыли, и имя. Профессию нормально не сказали. А как рот откроете — сразу флирт, да и вообще с головой у вас не всё в порядке.
— В такой ситуации разве важны возраст, имя и профессия? В конце концов, сейчас все граждане Южной Кореи безработные. И флирт тебе тоже нравится.
— А, бля… лучше бы вы вообще молчали.
Чонхёк отряхнул руки, поднялся и уселся на капот машины.
— Слезайте. Я только что бампер починил.
— И мне не тридцать пять. Это ведь в журнале должно быть написано?
Он кивнул на журнал, который Чону бросил в углу.
— Когда мне было читать? Я не дочитал.
— Тебе не интересно, сколько мне лет?
В прошлый раз он был слишком занят и не успел дочитать. Там что, и возраст был указан?
Просмотрев всё интервью целиком, он нашёл один вопрос, по которому можно было предположить его возраст.
[Интервьюер: Нокс, тебе уже ближе к тридцати, чем к двадцати.]
[Нокс: Ага, уже так. Порог тридцати не за горами.]
Журнал вышел два года назад. Значит, тогда ему было ещё двадцать с чем-то. Сейчас — тридцать или тридцать один.
— Хотя бы не на четырнадцать лет.
Ну и отлично. Прямо праздник какой-то. Огромное облегчение, что он не старше, чем на целый цикл*.
{12-летний цикл восточного зодиака}
Чону, ворча, свернул журнал, засунул его в карман худи и поднялся.
— Ага. Хён на этих страницах, говорит более здраво, чем в жизни. Журнал лучше, чем оригинал.
— Тебе нравятся здравомыслящие люди? Разве не наоборот?
— Не знаю. Не спрашивайте больше.
Он побрёл к заднему сиденью фургона и натянул на себя одеяло, которое стащил Хёк.
— Да. От разговоров с вами я ещё больше устал. Буду спать.
Хотя это и похоже на капризы, но он раздражён, и с этим ничего не поделаешь.
А ведь после того, как он устроил этот кошмар, ни разу не извинился. Да и из всего — профессии, возраста, имени — хоть что-то он ему рассказал по-нормальному?
Чону, по крайней мере, доверился ему, решив, что они — выжившие, которые как-то понимают друг друга, и рассказал всё как есть.
Хёк тихо рассмеялся, снял бордовую куртку, повесил её на водительское сиденье и залез на заднее сиденье.
— Спите спереди. На заднем тесно.
«Да, рассердился. Так что не трогайте меня. Могу и смыться на этой машине».
Чону прорычал что-то невнятное, и большая рука, словно успокаивая разозлённого щенка, мягко погладила его по голове. Ему стало ещё обиднее, он сжал губы и опустил глаза.
Хёк, взглянув на него, тихо улыбнулся и убрал чёлку у него со лба.
— Пушок, расскажи-ка мне о себе.
— Ты реально забавный. В том аду умудрился прихватить порножурнал. Руки трясутся, но при этом спокойно давишь зомби машиной. И при этом пристаёшь с сексом при каждом удобном случае к человеку, которому не доверяешь.
— Рад, что мои странности вас позабавили. Журнал я взял неосознанно, так что не поймите неправильно.
Чону, ворча, перевернулся на бок. Хёк приподнял его неудобно свернувшуюся голову и положил себе на бедро.
— Сильно рассердился, вижу. Я… привык к такому рискованному образу жизни. А ты, наверное, нет.
— Я признаю, что я озабоченный извращенец-псих. Но я не из тех, кто привык выживать, балансируя на грани жизни и смерти, как вы. Мне просто везло до сих пор.
— Не могу гарантировать, что тебе и дальше будет везти. Впредь надейся не на удачу, а на моё чутьё. Я позабочусь о том, чтобы тебе ничего не понадобилось для выживания. Честное слово.
— Не знаю. Я буду спать, не трогайте меня.
Чону молча зарылся лицом в одеяло.
Как ни не хотелось признавать, но чутьё Хёка было точным.
Благодаря тому, что они обчистили склад Чедона в автомастерской, еды у них было достаточно, но не на месяц.
Предметы первой необходимости давно уже были на исходе. То же самое касалось и топлива. Вечно скитаться по безлюдным местам они не могли, нужно было что-то придумывать.
Только Чону не нравился такой способ — рисковать жизнью.
А потом, подумав, он вспомнил: Хёк ведь и в ту автомастерскую Кан Чедона пришёл, чтобы обчистить склад.
В конце концов, из этой передряги можно было выйти и по-другому: просто нейтрализовать водителя и уехать — благо водить он умел.
«Зачем же рисковать, ходя по лезвию ножа?»
Чону стало интересно. Зачем Чонхёк так отчаянно рискует в этом апокалипсисе?
Он активен, когда речь идёт о выживании, но при этом относится к своей жизни как к фишкам на игровом столе. Разве это не ирония?
— Ты же говорил, что будешь спать?
— А, блин. Вы же тоже не спите.
Хёк рассмеялся, низко вибрируя горлом. Чону поднял голову и посмотрел на него — его рот приоткрылся.
Лежа на его бедре и глядя снизу вверх, он снова показался ему необычайно красивым. Вот каким должен быть человек, чтобы стать моделью, как в журналах – декадентский и бунтарский азиатский красавчик.
Если он будет ходить с этим человеком, его стандарты только вырастут. Чону устроился поудобнее, положив голову ему на бедро. Тонкие пальцы Хёка принялись теребить его ухо.
— Вы любите острые ощущения? Я заметил, вы склонны даже из того, что можно решить по-хорошему, устраивать опасное приключение.
— Я всегда выбираю то, что принесёт мне удовольствие. И всë, — медленно ответил Хёк, поглаживая кончик носа Чону, который лежал, положив голову ему на колени.
— Не понимаю. Разве рисковать жизнью — это приятно?
— В моей среде у меня было прозвище «экстремальный гедонист» и «человек с прогнившим характером».
— Гордитесь этим? Ха, могли бы и раньше сказать.
— Конечно, горжусь. Это значит, что я знаю, как выжить и получать удовольствие.
Действительно ли это повод для гордости? Он молча смотрел на лицо Хёка.
Чёрные глаза Чонхёка блестели в тусклом предрассветном свете. Родинка под левым глазом мерцала, как драгоценность в темноте.
— То, что вы хорошо выживаете, я признаю. У вас отличное чутьё, хватка и сноровка.
Чону посмотрел на связку бутылок с водой, сложенных на пассажирском сиденье. Даже это он додумался прихватить — точно человек, который выживет где угодно.
— Значит, вам нравится острые ощущения?
— Вы же сами говорили: «Мир рухнул, хочу жить в кайф». Как и я. Вы же сказали, что знаете, как сделать жизнь приятной. Если вы нарочно создаёте такие ситуации ради удовольствия, то ничего не поделаешь. Я и сам ради себя… занимаюсь странными вещами. Но если так будет продолжаться, мы с вами, наверное, не очень подходим друг другу.
Чону говорил спокойно, размеренно. Хёк, ничего не отвечая, мягко погладил его по голове.
— Я понимаю, что лезу не в своё дело, но не рискуйте так жизнью. Когда-нибудь приятные вещи сами придут. Если будете жить как мотылёк, то всю жизнь будете видеть только линию горизонта и умрёте, так и не увидев восхода.
Хёк лишь приподнял уголки губ в улыбке. Глаза его были спокойны и ровны.
— Ладно. Теперь у меня есть напарник, так что я буду осторожнее. Я тоже хочу увидеть не скучную линию горизонта, а яркий, до боли в глазах, восход солнца.
— Тогда хватит нравоучений, расскажи лучше о себе.
— Почему вас так интересуют мои дела? Вы же мои слова мимо ушей пропустили, правда? Почему вы всё время спрашиваете обо мне? Можно подумать, что вы мной заинтересованы.
Чону надул губы и закатил глаза.
— Мне интересно, почему у тебя так много желаний. И сексом тебе нужно заниматься, и в парк аттракционов идти… У тебя одного список желаний, наверное, на целую страницу.
Ему только двадцать один. Разве не естественно иметь много желаний?
— Конечно, у меня много желаний.
— Ты же видишь: сейчас большинство людей думают не о том, что они хотят, а о том, как выжить.
— Ну... Если уж говорить обо мне, то я тоже в первую очередь хочу жить. Но я хочу жить как человек.
Чонхёк перестал гладить его по голове и заинтересованно улыбнулся. «Как ты жил до зомби-апокалипсиса, что так говоришь?» — тихо спросил он.
Подумав, Чону спокойно начал рассказывать:
— Я вырос в обычной семье. Родители — инженер и автогонщик.
— Обычная. Ни особенно богатая, ни бедная, без особых потрясений. …Хотя, наверное, я вырос в лучших условиях, чем многие.
Хан Чону — не «золотая ложка». Но он вырос как «золотая ложка».
У него не было богатых дедушек с бабушками, не было семейной квартиры на самом дорогом клочке земли в Сеуле, но он ни в чём не нуждался. И на это была причина.
Любящие родители, весёлые и добрые друзья, строгие, но хорошие учителя, тёплая атмосфера. Врождённое счастье, которое не купить ни за какие деньги.
«Он что, в прошлой жизни страну спас?» — его лучший друг Чин Чинхи часто бормотал это, глядя на него.
Чону и сам знал, что ему невероятно повезло.
Когда он в первый раз признался в своей ориентации.
Когда сказал, что хочет стать инженером, как мать.
Когда в старшей школе его впервые отвергли, и он плакал.
В каждый важный момент жизни его семья и друзья поддерживали его с неизменным теплом. Это была очень прочная и прямая любовь.
То, что он так сильно доверяет людям, тоже было следствием этого окружения.
Механизм мышления Хан Чону отличался от других.
«Разве обязательно подозревать других? Вместо того, чтобы тратить время на подозрения, лучше подумать, что я могу для них сделать».
Растение в поле, где всегда есть дождь, солнце и ветер, не боится умереть с голоду. Таким был Хан Чону.
Это мировоззрение укрепилось ещё больше с наступлением эпохи зомби-апокалипсиса.
«Мир, где можно умереть завтра. Тратить время на страх — слишком обидно. Нужно жить каждый день так, чтобы кайфовать, чтобы, даже когда я стану зомби, я мог умереть без сожалений».
Конечно… даже Хан Чону не с самого начала апокалипсиса принял решение выживать с такими необычными мыслями.
— Почему, почему именно… зомби? Зомби, говоришь?
Когда он впервые увидел по экстренным новостям этот ад, голова Чону была в панике.
«Я еще столько всего не успел сделать. Столько всего не увидел. Неужели это конец моего мира?»
Рот отрицал, но голова инстинктивно понимала.
Двадцатилетний Хан Чону. Оставшаяся жизнь его будет отличаться от той, которую он знал. Не будет ни красивой студенческой жизни, ни романтических историй, ни успеха, ни славы.
[Чону-я, это папа. Мама не выходит на связь. Я пойду поищу её, а ты сиди дома и никуда не выходи. Я скоро за тобой приеду.]
Отец, который сказал, что пойдёт искать мать, больше не прислал ни одного сообщения. И, конечно, не приехал за ним.
[Это Чинхи. Не выходи из своей квартиры! Там на перекрёстке полно заражённых!]
Даже его единственный лучший друг Чин Чинхи, знавший о его ориентации и прошлом, перестал выходить на связь после этого сообщения.
С остальными, с кем он иногда переписывался, связь прервалась через два месяца после начала зомби-апокалипсиса, когда рухнула ближайшая вышка сотовой связи.
Так Хан Чону в одночасье остался один.
Прочная стена, защищавшая его почти двадцать лет, рухнула.
Даже если тебя не ранили другие люди, мир всё равно когда-нибудь нанесёт тебе рану — тем или иным способом. Он не думал, что это случится в такой абсурдной форме, как зомби-апокалипсис.
Чону не потребовалось много времени, чтобы смириться с тем, что он остался совсем один. Достаточно было посмотреть на зомби, разгуливающих за окном, — и реальность становилась очевидной.
Приняв реальность, он несколько дней лежал на полу своей старой квартиры и размышлял.
«Что мне теперь делать? Бороться за жизнь, как выжившие в фильмах или сериалах? Или покончить с собой, пока не превратился в зомби?»
От этих мыслей становилось тоскливо и безысходно.
Ему хотелось провести оставшееся время с удовольствием, но умирать самому не хотелось. А влачить существование, поставив всё на кон и отказавшись от человечности, ради того, чтобы выжить, было горько и обидно — слишком много ещё впереди.
В конце концов, после долгих раздумий, он решил жить как обычно, как всегда.
Мир рухнул — это факт, но это не значит, что он сам должен рухнуть вместе с ним.
Не всякий, в ком теплится жизнь, по-настоящему жив. Он решил жить как обычно — как человек.
Пока Хан Чону рассказывал эту историю, Чонхёк молча слушал.
Вместо того чтобы, как обычно, подкалывать или отпускать шутки, он убирал со лба Чону упавшую чёлку или поправлял выбившиеся пряди.
— Были времена, когда я был немного подавлен после того, как остался один. Но потом я понял: от того, что я буду хандрить, ничего не изменится.
— Эх, была не была. Сделаю всё, что хочу, и сдохну. Когда я так подумал, даже этот разрушенный мир стал немного интереснее. В конце концов, я — это я, а мир — это мир. Когда-нибудь мы всё равно станем зомби, но я лучше буду жить как человек и умру как человек, чем буду жить как зверь и стану зомби. Так будет счастливее.
Чону говорил обычным голосом, отдирая заусенец на пальце.
Возможно, это была тяжелая история, но он рассказывал ее так, будто давно уже все обдумал и примирился.
Хёк, молча слушавший его, сказал:
— Мир не такой уж райский, как ты себе представляешь. Откроешь — а там ничего особенного. Может быть скучно и неинтересно.
— Для меня это и есть особенное. Если для вас смысл жизни — острые ощущения, то для меня этот список — цель моей оставшейся жизни. Я хочу и любовь попробовать, и за границу съездить, и в безумно дорогой ресторан сходить. …И сексом хочу заняться. Просто интересно.
Услышав последнюю фразу, Хёк фыркнул. Чону покосился на него, когда тот начал допытываться, не только ли секс ему нужен.
— Если уж на то пошло, я хочу именно любовных отношений. С тех пор как в старшей школе меня отшили и перестали общаться, я даже букву «л» в слове «любовь» не видел.
— Вот незадача. Я могу дать тебе только одну ночь, но не отношения.
— Я знаю, знаю. Это разве что в следующей жизни. Но, может, мне повезёт, и я встречу другого выжившего, с которым мы сойдёмся и душой, и телом? Мы же не навсегда вместе.
«Другой выживший». Хёк мысленно повторил эти слова и чуть шевельнул пальцами ноги.
Действительно, они сформировали команду, но никакого контракта или обязательств не было — в любой момент могли разойтись. Как и сказал Хан Чону, если кто-то из них найдёт другого выжившего, с которым сойдётся и душой, и телом, то сможет уйти без всяких препятствий.
— Ну всё, «Человеческая драма Хан Чону» закончена. Из-за этих старых историй я совсем сон потерял. Что теперь делать? Если я не высплюсь, нормально вести не смогу.
Чонхёк, что было на него не похоже, задумался.
Хан Чону не говорил, что прямо сейчас уйдёт искать любовь всей своей жизни. Но при мысли, что эта забавная игрушка, которую он с таким трудом заполучил, когда-нибудь исчезнет, ему почему-то стало не по себе.
Раздражение, словно у ребёнка, у которого отобрали понравившуюся игрушку, медленно подползало к ногам.
— Не спи, давай ещё поговорим, Чону.
— Хён, вы меня не слушаете? Я же говорю, засну за рулём и врежусь.
— Ну и что. Всё равно полиция не придёт. Просто врежься пару раз в придорожное дерево. Так, чтобы не насмерть.
Живёт человек — и такие слова слышит. То есть, если устал — надо в дерево врезаться?
Чону, не зная, что ответить, замолчал, а потом снова вздохнул и проворчал:
— И как я только связался с таким партнёром, как вы.
— Сам виноват, что клюнул. Говорил же, лицо у меня красивое, член хороший.
— Ну и что с того? Вы же сами не хотите с девственником связываться.
Хёк улыбнулся, сощурив глаза, и кончиком указательного пальца надавил на нахмуренные брови Чону.
Сонные веки моргали при каждом нажатии. Чонхёк, глядя в эти чистые глаза, вдруг задумался.
Кто-то живёт, потому что у него много желаний перед смертью, а кто-то гонится за острыми ощущениями по инерции, раздавленный скукой. Мы живём в одном мире, но почему мы смотрим на него по-разному?
В прошлом Ча Чонхёк жил как зверь, гоняясь только за удовольствиями, не разбирая дня и ночи. Годы, когда он ни в чем не нуждался, имея деньги и славу. Но даже тогда он чувствовал себя опустошенным.
Как не бывает бесконечного праздника, так и у крайнего гедонизма есть свой предел — скука. Даже после наступления апокалипсиса этот порочный круг не изменился.
«Я хотя бы хочу жить как человек».
Одна фраза, которую Чону спокойно бросил, продолжала крутиться у него в голове.
«Если жить по-человечески, станет ли менее скучно?»
Ответ Чонхёка был: «Не знаю». Он никогда так не жил.
Хёк, как всегда, издал легкий вздох. Эта скука, прилипшая к нему, как давняя болезнь, мучила его задолго до начала зомби-апокалипсиса.
Он давно перестал мучиться этими размышлениями — слишком предсказуемо и утомительно. Но какой-то неопытный птенец, которого он знает меньше десяти дней, постоянно сверлил его мозг.
Такое чувство, что у этого парня есть ключ от этой скуки. После того, как он выслушал его историю, он утвердился в этой мысли ещё больше.
— Чем больше я на тебя смотрю, тем больше ты меня смешишь. Ты мне нравишься.
— Опять вы за своё. Я за эти дни понял, что вы не лучше меня, а то и хуже. Вот и сегодня… ну, эм…
В его болтовню вклинился толстый большой палец Хёка.
Глядя на широко раскрытые глаза Чону, Хёк наконец довольно улыбнулся.
— Болтаешь, болтаешь. Верхняя губа легкая, а нижняя как? Тоже легкая?
— Какая разница, лёгкая у меня нижняя губа или тяжёлая? Вы же всё равно не собираетесь проверять, хмып.
Чону недовольно ворчал, широко раскрыв глаза. Хёк на время отбросил тяжелые мысли.
Пока что не нужно думать о сложном. Он просто будет держать Хан Чону рядом, пока тот ему не надоест. А когда надоест — бросит, как другие игрушки.
Так что сейчас достаточно того, что «смотреть на Хан Чону приятно». Главное — уговорить его не объявлять о роспуске команды раньше времени. А как привязать его к себе, Чонхёк знал очень хорошо.
Хëк поскреб нёбо Чону большим пальцем, который был у того во рту. Тогда Чону несильно укусил его палец.
Хёк отдернул палец, притворяясь, что ему больно.
— Когда вы меня соблазняли, то говорили, что не хотите. А теперь, когда я говорю, что устал, вы опять пристаёте?
— Мне почему-то больше хочется переспать с тем, кто меня отвергает, чем с тем, кто меня любит.
— Да вы просто псих. Вы что, литромантик?
Рука Хёка скользнула под одежду Чону. Длинные, тонкие пальцы мягко массировали плоский живот.
— Если подумать, я не могу оставлять тебя так одного.
— Одного? Что вы имеете в виду? Я не понимаю.
— Наш талантливый инженер сказал, что для поддержания команды нужен «гив-энд-тэйк»*. А раз тебе так обидно умирать, даже секса не попробовав, я, как старший, решил оказать тебе услугу.
{«Гив-энд-тэйк» (give and take) — англицизм, означающий «взаимный обмен», «ты — мне, я — тебе».}
Рот Чону приоткрылся. В его глазах читалось: «Я правильно расслышал?»
— Мотивы у вас какие-то подозрительные. Вы пытаетесь соблазнить меня, чтобы удержать, верно? Говорили, что не хотите связываться с девственником, а теперь не против?
Вопреки нахмуренному лбу, щёки мгновенно покраснели. Хёк, сдерживая смех, сжал щёки Чону и тихо сказал:
— Сейчас ты — моё единственное развлечение. А если ты однажды сбежишь с каким-нибудь мужиком с членом меньше и уродливее моего, моё самолюбие очень пострадает. Подумал — и понял, что так нельзя.
Чону, раскрасневшись, быстро перевёл взгляд за водительское сиденье.
Тем временем рука, которая до этого мягко гладила живот, медленно спустилась ниже пупка. Пальцы с явным намерением постучали по коже живота.
Ладонь, возившаяся под одеждой, выскользнула и коснулась пояса штанов Чону. Рука, не стесняясь, расстегнула пряжку джинсов.
«Мы правда, правда это сделаем?» — спросил Чону голосом, полным сомнения, его щёки покраснели, как спелый фрукт. В глазах, которые только что говорили о гордости, теперь поднималось ожидание, словно прилив.
— Не загоняйся. Я просто хочу с тобой повеселиться, потому что ты забавный и интересный. Никаких корыстных мыслей.
— Я… я? Вы, наверное, еще не знаете, но у меня довольно специфические сексуальные предпочтения.
Хёк, словно удивившись, приподнял бровь и продолжил:
— Если ты читал журнал, то знаешь, что мои постельные предпочтения тоже не совсем обычные. Значит, мы квиты? Нормально?
На его губах заиграла соблазнительная улыбка. Он расстегнул молнию на штанах Чону.
«Я же сказал, что устал и не хочу, а этот хён опять соблазняет меня своим лицом? Соблазнять красивой внешностью — это всё хорошо, но если так часто пользоваться, даже к самому красивому лицу можно привыкнуть».
Конечно, я, кажется, ещё не привык.
Чону стащил с себя одеяло, которым был укрыт.
Увидев это, Хёк наконец не выдержал и расхохотался.
— Ах, пушок. Ты прав. Мне придется быть осторожнее со своими уловками. Будет скучно, если ты станешь зомби. Где я еще найду такого сумасшедшего, как ты?
Это комплимент или оскорбление? Губы Чону, которые хотели было возмутиться, тут же были заглушены дыханием партнёра.
— Лучше бы ты ругался… хмып, ы…
Поцелуй был совсем не таким, как в автомастерской. Если тот был просто имитацией, то сегодня чувствовалось явное намерение возбудить.
Он стучался в губы, словно в дверь, а затем настойчиво жевал и покусывал нижнюю губу.
Когда губы Чону от удивления приоткрылись, Хёк, словно змея, проник языком и начал жадно целовать, будто пытаясь выпить весь воздух.
Губы грубо сталкивались, и в конце концов пошла кровь. Хёк, нежно слизнув выступившую на губе кровь, рассмеялся вслух.
Благодаря этому Чону наконец смог отдышаться, закашлявшись.
— Кхе-кхе! Ха, ды-дышать нечем.
— Видно, времена такие. Похоже, я становлюсь низкосортным мусором. Настал день, когда меня заводит поцелуй с девственником.
«Высокосортный мусор» или «низкосортный» — какая разница. Раз уж человек пропащий, то лучше ярко гореть в аду, чем болтаться где-то посередине.
— Хыы, хён. Мне больше нравится низкосортный мусор.
— Я люблю, когда лицо красивое, а внутри настоящий конченый мусор. …И чем грубее говорит, тем лучше.
— Точно про меня? — с наглой улыбкой ответил Хёк. На губы Чону посыпались мелкие поцелуи, полные липкого намерения.
— Давай больше не будем загоняться. Я тоже хочу жить так, как мне хочется.
«Да, ты как раз не загоняешься, поэтому я за тебя и переживаю. Хорошо, что мы оба любим простоту», — пробормотал Хёк про себя и расстегнул свой ремень.
Чону, молча наблюдавший за этим, сглотнул.
— На всякий случай уточню: что бы ни случилось между нами в будущем, мы останемся просто секс-партнёрами. Я с тобой, потому что ты смешной, а ты просто хочешь секса.
То есть не надо вкладывать в это чувства. Новички часто ошибаются.
Чону на мгновение замер, а потом кивнул. На его лице читалось скорее удивление: «А что тут такого?»
Секс-партнёр есть секс-партнёр. С какой стати им превращаться во что-то большее?
Чонхёк, конечно, сексуально привлекательный человек, но он никак не подходит на роль любовника.
Хан Чону, если уж ему суждено пережить первую и последнюю любовь в своей жизни, хотел бы, чтобы это был хотя бы добрый и человечный человек. А не сумасшедший псих.
Чону, тяжело дыша после поцелуя, сменил позу. Он сел верхом на бедро Хёка и медленно стянул с себя штаны.
Увидев это, Хёк слегка приподнял бёдра.
— Наш озабоченный пушок, какие игры тебе хочется попробовать, чтобы потом на том свете не жалеть?
— Ладно. Я не могу дать тебе любовь, но твой список желаний по части секса я выполню. Тогда ты и дальше будешь для меня водить и делать всякие странные вещи.
Этот человек даже когда говорит приятные вещи, умудряется бесить. Чону, который внутри уже был возбуждён, покосился на него, но беззлобно.
Хёк, прочитав выражение его лица, крепко сжал мягкие, пухлые ягодицы и спросил:
— Что мне для тебя сделать? Говори, чего ты хочешь.
Хёк смотрел на Чону снизу вверх.
Он только что, из вежливости, довольно учтиво спросил о его постельных предпочтениях.
«Что ты хочешь делать? Что тебе не нравится? Если останутся следы — нормально?»
Он понимал, что у человека без опыта не может быть предпочтений, но он хотел узнать, что тот любит, а что нет — из минимального чувства такта.
Несмотря на эту заботу, ответ Чону о его вкусах был очень прямолинейным.
— Мне нравятся грубые и жёсткие игры.
Хёк на мгновение опустил глаза, задумался, затем тихо хмыкнул «а-ха» и ответил с лёгкой усмешкой в голосе:
— Ладно, мне придётся тебя многому научить. У тебя, оказывается, есть чёткие предпочтения.
Затем Хёк поставил Чону на колени по обе стороны своих бёдер и велел поднять край худи.
— Хочу посмотреть, как красиво встанет грудь.
Горячий взгляд Хёка, словно магнит, прилип к кончикам его пальцев, сжимавших ткань. В то же время в сжавшуюся дырочку вошли пальцы. На них уже был надет ребристый презерватив.
От неожиданно тугого проникновения Чону вскрикнул и выгнул спину, и на сиденье упали комки геля.
Чону инстинктивно изогнулся. Полувозбуждённый член дёрнулся прямо перед носом Хёка.
«Он что, собирается снова тыкать, как в прошлый раз? Если так, я сейчас на лицо ему кончу…»
Внезапно Чону похолодел, представив лицо Хёка, забрызганное спермой.
Он сам такое любил, но партнёр мог быть и не в восторге. Поэтому он попытался осторожно отодвинуть бёдра от Хёка.
Низкий, утробный голос позвал его. Чону, с полузакрытыми глазами, уставился на Хёка. Не успел он спросить «Что?», как пальцы партнёра глубоко вонзились в самую чувствительную точку.
— Помнишь, что я сказал, когда мы впервые встретились? «Думай, что я манекен, и делай что хочешь».
Подумав, он вспомнил, что что-то подобное было. В тот день, когда они впервые встретились в секс-шопе. Кажется, Хёк тогда, дроча перед ним, сказал: «Делай что хочешь, только в рот не бери. Думай, что я манекен».
Машина наполнилась горячим дыханием двоих. Чону слегка кивнул, и Хёк медленно вытащил пальцы и принялся массировать ему поясницу.
— Молодец. А теперь не двигайся. Пока я не скажу.
— Не двигаться? — Чону моргнул, недоумевая, но Хёк лишь улыбнулся своей обычной лисьей улыбкой и ничего не ответил.
А, может, это оно? Игра „сидеть смирно“?
В этот момент раздался хлесткий звук, и ягодицу обожгла резкая боль.
— Ты же новичок, я с тобой помягче. Неужели так трудно просто стоять спокойно?
«Погодите. Меня сейчас ударили по заднице?» — Хан Чону судорожно вздохнул.
Но глаза Хёка были совершенно спокойны. Выражение лица — мирное и безразличное, словно он смотрел в окно машины.
Лицо у него было такое, будто он говорил: «А что? Проблемы?» — и Чону, забыв протестовать, только вздохнул, проводя рукой по груди.
— Стой спокойно. Не ной, не болтай.
Затем пальцы, которые только что вышли, медленно снова вонзились внутрь. В то же время язык, склонившийся к животу и лизавший его ниже пупка, нежно двигался, всасываясь в кожу над пупком.
Чону, задыхаясь и чувствуя странное удовольствие, словно мозг плавился, продолжал извиваться.
Движения пальцев были на удивление дразнящими, не такими, как в прошлый раз. А тут еще и презерватив с пупырышками на пальцах Хёка, что сводило с ума еще больше.
Даже от лёгкого сокращения внутренних стенок возникало какое-то смутное, щекочущее ощущение — одновременно и томительное, и такое, от которого волосы вставали дыбом.
Вдруг он вспомнил слова Хёка. Кажется, тот говорил, что любит вести себя как животное в постели, но не выносит, когда сам человек — скотина.
Чону задумался: если он сейчас кончит Хёку на лицо, сделает ли это его человеком со скотскими манерами в постели или просто скотом по жизни?
— Твоя талия постоянно двигается.
Тот, кто до этого был сосредоточен, на этот раз с хлопком шлёпнул его по бедру. Умело — особо больно не было, но отпечаток пальцев остался красный.
Чону изо всех сил сдержал дрожь, пробежавшую по телу, и выдохнул горячий воздух.
Как бы это назвать? Неловко, но при этом странным образом подчиняешься.
«Теперь мои вкусы не то что бессмертный — сам Нефритовый император не спасёт…»
Мысленно простонав, Чону закусил губу и закрыл глаза.
— Не кусай губы. И открой глаза как следует.
— Хён, дайте мне немного отодвинуться. А то я сейчас кончу вам на лицо, а-ык.
Хёк, не обращая внимания, облизнул губы и увеличил количество пальцев, вставленных в дырочку.
Когда он засунул их почти до самого основания, из Чону вырвался сдавленный стон: «Ук!» Тело начало мелко дрожать.
Хёк, наблюдавший за этим, низким голосом сказал:
— Не слушаешься. Хочешь, чтобы тебя отшлёпали?
Глаза Чону широко раскрылись — пальцы, так глубоко проникшие внутрь, исчезли.
Твердо стоящий член дёрнулся и ударил по животу. Но Чонхёк, словно не замечая растерянного Чону, вытер гель о снятую куртку. Похоже, он собирался на этом закончить.
— Ты всё время дёргаешься, неинтересно.
Чону растерянно захлопал ртом.
С точки зрения Хёка, это была всего лишь попытка контролировать партнёра. Но, учитывая его предыдущие обманы, Чону казалось, что он действительно расстроен и хочет остановиться.
Хёк, заметив, что губы покрасневшего партнёра сжались в букву «ㅅ» (сиот — знак корейского алфавита, напоминающий по форме сжатые губы), наконец тихо рассмеялся.
— Тогда тебе придется посотрудничать. Будет интересно.
Только тогда Хёк удовлетворенно улыбнулся и снова выдавил гель, щедро намазав его на ладонь.
Скользкая рука прошлась по пупку и пояснице, двинулась вниз — мышцы под кожей мелко задрожали. Чону покусывал губы, пытаясь сдержать дёргающееся тело.
Чонхёк тут же согнул пальцы и снова принялся давить на вздрагивающие внутренности. Из влажно раскрытой дырочки вытекал прозрачный, как вода, гель.
Красноватый язык лизнул область пупка, а затем передние зубы прикусили торчащий розовый сосок. Оказалось, грудь у него тоже чувствительная.
И точно — глаза Чону закатились, и сквозь сжатые зубы вырвался сдавленный стон. Когда он принялся мять нетронутый сосок, кожа тут же покраснела под его пальцами.
Тут же, когда он засунул пальцы сзади, изо рта вырвался сдавленный стон — он не успел его проглотить. Хёк слегка нахмурился и засунул ему в рот край его собственной толстовки.
— Слушаешься лучше, чем раньше. Теперь постарайся не издавать ни звука.
Прошептал он голосом, смешанным со смехом.
Чону казалось, что по всему телу течёт расплавленный металл. Что, если он действительно сейчас кончит ему на лицо?
Всего-то и требовалось — не двигаться и вести себя тихо, но всё тело реагировало настолько остро, что казалось, ещё чуть-чуть — и он кончит. Полузакатившиеся глаза жалобно моргали, блуждая в пустоте.
Чону, крепко стиснув зубы, опустил взгляд на Хёка. Его расслабленная на вид нижняя половина тела тоже уже заметно вздулась.
Хёк, заметив этот липкий взгляд, насильно взял его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.
От этих влажных, продолжающихся толчков хотелось крепко зажмуриться, но стоило ему хоть немного отвести взгляд — Хёк тут же сурово хмурился.
Мерцающие глаза Чону дрожали, наполненные тягучим жаром и возбуждением. Слюна, которую он не смог проглотить, прикусив край одежды, капала на грудь.
Он моргнул в ответ, словно говоря «да».
— Хочешь кончить? Мне потрогать твой член? Просто кивни.
Чону кивнул, глаза его были влажными от жара.
— Если я потрогаю, ты кончишь мне на лицо?
На этот раз он быстро замотал головой.
Робко кивающая голова резко замерла.
Хёк усмехнулся, затем наклонил голову и начал лизать твёрдо стоящую головку. Он лизнул кончик, на котором уже начала собираться белая жидкость, а затем прикусил его зубами — изо рта Чону вырвался сдавленный стон.
— Я тебе отсосу, так что досчитай мысленно до ста и кончай.
До ста? Он бы и до десяти не продержался.
Тем временем язык, как змея, облизывал ствол и тёр головку кончиком.
Во рту Чонхёка было влажно, горячо и чересчур возбуждающе. Вскоре его щёки втянулись, и раздался влажный звук «чвуп-чвуп».
Чону поджал губы так, что они побелели, и чуть не расплакался. Когда зубы Хёка слегка прикусили кончик головки, рот, в котором был зажат край одежды, тоже приоткрылся, и слюна закапала вниз.
Но кончать в рот — это уж слишком.
Когда он рефлекторно сжался от нахлынувшей волны оргазма, пальцы в презервативах проникли ещё глубже.
— Ха-ы, когда у тебя во рту чужое… ы-ынг! Не говори с набитым ртом!
В конце концов, не выдержав, Чону инстинктивно двинул бёдрами вперёд, собираясь кончить Хёку в рот. Но Чонхёк, словно предвидя это, крепко схватил его таз обеими руками. Дёргающиеся бёдра оказались в западне.
Он взял член в рот до самого основания, затем выпустил и довольно улыбнулся.
— Я же сказал не двигаться, а ты трахнул мой рот. До скольки досчитал? До тридцати?
…Честно говоря, он вообще не считал. Всё равно до ста не дотянул бы.
Чонхёк кончиком языка начал вылизывать головку, будто ковыряясь в ней.
Сбивчивое, хриплое дыхание смешивалось со всхлипами. Пальцы на ногах скрючились, тело затряслось, словно от удара током.
Полузакатившиеся глаза бессильно моргали. Он давно забыл про просьбу Хёка не двигаться и не издавать звуков.
Вскоре, с резким вдохом «хык», его тело напряглось. Мягкий язык Хёка тут же принял в себя его сперму.
Хёк, который в какой-то момент опустил глаза, медленно поднял веки. Облизав последнюю каплю, оставшуюся на головке, с влажным звуком «чвуп», он лукаво улыбнулся.
— Надо тебя как следует дрессировать. Кажется, ты до ста так и не досчитал.
Чону долго ещё трясло, он судорожно хватал воздух. Тогда Хёк взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя.
На высунутом языке блестела липкая белая жидкость.
— Хык, хы-ык… Ты, ты это проглотил?
— А-а, хё-ён. Зачем ты это съел, серьёзно…
Рука Хёка снова медленно скользнула по его боку. В отличие от прошлого раза, эти похлопывания были мягкими, словно похвала, и сбивчивое дыхание Чону постепенно успокаивалось.
Он обмяк, привалившись к плечу Хёка.
— Хорошо, но… может, вы просто… просто уже вставите свой член? А то я так действительно с ума сойду. Хорошо-то хорошо, но нет сил терпеть.
Когда Хёк вытащил пальцы, по паху потек гель, растаявший как вода.
Он усадил Чону к себе на бедро и, медленно облизывая его щёку и ухо, слегка двинул бёдрами. Всё ещё разгорячённое тело вздрагивало даже от лёгкого прикосновения.
Чону вздрогнул от этих движений бёдрами, разделёнными лишь тканью, а затем начал тереться в ответ на пальцы, которые ласкали его влажную, расслабленную дырочку.
— Что делаешь, пушок? Трёшься?
— А, просто невмоготу. Вы так делаете, хы-ынг, а я знаю, что вы не вставите. Опять, только пальцами будете. Вы же говорили, что с девственниками… не спите. Вы что, импотент, что ли?
— Вот я и трусь, хоть так. Чтобы и вас, хён, довести до нетерпения.
Чону мягко потёрся задницей о член, который отчётливо вырисовывался под джинсами. В такт его сбивчивому дыханию внутренние стенки липко облепляли пальцы Хёка.
— Вот же. Серьезно, я импотент?
— А, хё-ынг. У вас бёдра такие твёрдые. Ы-ынг. А, даже просто тереться приятно. Можете не совать пальцы, просто так постойте. Я, кажется, ещё раз могу кончить…
Из Чонхёка вырвался недоумённый смешок.
Неужели он собирается использовать партнёра, который только что так хорошо его развлёк, как мастурбатор, чтобы самому кончить?
Настал день, когда самого Чонхёка, несравненного, девственник принял за человеческий дилдо. Долго живёшь — всякое увидишь.
Хотя, если подумать, это даже не дилдо. Чонхёк впервые слышал, чтобы его просили просто постоять смирно, пока кто-то трётся задницей о его член.
Он едва сдерживал смех, стиснув зубы. Пальцы, которые тёрлись о покрасневшее, припухшее отверстие, резко выскользнули.
— Чону-я, я никогда не говорил, что не встаёт. Я сказал, что не хочу спать с девственником.
— Это значит, что даже если бы мне и хотелось, я бы сдержался — ради тебя.
Он никогда не говорил, что не может. Просто не хочет спать с девственником.
Если точно — ему не нравится мысль о том, что, лишив девственности такого цыплёнка, как Чону, он прослывёт полнейшим подонком. Да и связываться с девственником, который потом начнёт требовать ответственности, тоже не хотелось.
— Я не говорил, что не хочу с тобой. Я просто подумал, что тебе не понравится, если тебя трахнет такой мусор, как я — вот и сдержался.
Голос, похожий на рычание, упал, словно грозный приказ. В следующий миг Хёк схватил растерянного Чону за талию и прижал вниз.
Как только их нижние части тела плотно прижались друг к другу, Чону тяжело вздохнул. Партнёр явно и намеренно тёрся о него бёдрами.
На миг тела разъединились, и тут же раздался звук расстёгиваемой молнии — «чжиик». Хан Чону внезапно испугался.
— Хё-хён. Подождите, давайте успокоимся. Вы, кажется, слишком возбуждены. То, что я назвал вас импотентом, я сгоряча, ы-ынг. Это было сгоряча.
— И в такой позе кар-секс, кажется, будет опасноват. Кто-то из нас завтра должен вести машину. У нас обоих поясницы развалятся.
Даже неопытный Чону смутно понимал, что эта поза сильно нагружает поясницу. А у него, как назло, была грыжа, из-за которой его даже отправили на альтернативную службу.
Он несколько раз ударил Хёка по руке, пытаясь попросить хотя бы сменить позу, но тот даже не шелохнулся.
Слова, которые Чонхёк выдохнул со вздохом, были ничем иным, как объявлением войны.
— Всё равно завтра никто не поведёт.
Тут же внушительно восставший член начал настойчиво тыкаться в мягко расслабившееся отверстие.
— Не повезло тебе, Чону. Тебя трахает в задницу такой конченый мусор, как я. Если обидно — потом предъявишь счёт. Я, как мусор, расплачусь телом.
Хёк, затаив дыхание, снова надавил вниз.
Предупреждение Хёка действительно оказалось предупреждением.
Бывали моменты, когда слова этого хёна не были ложью.
Член, смазанный гелем, с трудом вдавливался внутрь, в живот.
Сказать, что не больно, было бы ложью.
…Бля, на самом деле пиздец как больно.
Хан Чону вспомнил десятки просмотренных порнофильмов и BL-манги.
Вот почему нужно отличать реальность от вымысла.
Кто тот ублюдок, который сказал, что секс между мужчинами приятен? В заднице будто бомба взорвалась.
Персонажи манги, которые начинали ныть от удовольствия, как только им вставляли член в задницу, — у них, наверное, часть мозга, отвечающая за боль, была сломана. Или у них слишком развита чувствительность.
— Расслабься. Ты что, хочешь мне член откусить? Я уж думал, ты не девственник, раз так бёдрами крутишь, но по тому, как сжимается твоя дырочка, видно — точно он.
«Бля, я же говорил, что он. И я не хочу его откусывать. У тебя кроме члена и так ничего нет — если я его откушу, что мне тогда с тобой делать?»
Сказать хотелось много чего, но слова не выходили наружу. С того момента, как головка насильно вошла внутрь, низ живота не переставало разрывать.
Грудь уже давно блестела от стекающей слюны. Каждый раз, когда головка члена с силой вдавливалась внутрь, из уголка рта текла слюна.
Даже посреди того, что казалось — вот-вот лопнет живот, когда он подумал, что этот несносный тип страдает, ему стало почти что злорадно. Чону, судорожно хватая ртом воздух, крепко сжал дырочку и рассмеялся, как сумасшедший.
— Дыши. Ты так и будешь всё время сидеть?
Не выдержав, Хёк опустил руку и провёл по плоскому животу.
Когда Чону привыкал, Хёк вдавливался глубже, а тот сжимался, будто хотел откусить член, и Хёк снова вдавливался — от этого Чону казалось, что он сойдёт с ума.
«Если я так и буду просто терпеть, пока меня долбят, да ещё и в отключку упаду — позорище-то какое будет».
Раньше он думал, что фразы вроде «У тебя такой большой член, что я, кажется, умру, когда ты его вставишь» — это просто бред. Но когда его партнёр оказался обладателем комплекции, далеко выходящей за пределы среднего, он подумал, что такое вполне возможно.
«Неужели у него только член большой?» — но нет. Обнажённое тело Хёка, которое он теперь видел вблизи, оказалось гораздо более грубым и рельефным, чем на журнальных фото.
Глядя на его шею и грудь, покрытые каплями пота, казалось, можно возбудиться даже без стимуляции. Видимо, не зря говорят, что моделью может быть не каждый.
— И половины не вошло. …Так не пойдёт.
Видимо, решив, что дело совсем плохо, Хёк тут же схватил бёдра Чону и силой надавил вниз.
Изо рта обоих одновременно вырвались болезненные стоны.
— «Насильно, и грубо» — ты же любишь такое, блядь.
— А-а, ык. Больно, хён. Если вы так собираетесь делать, то с самого начала просто… вставьте до конца!
«Так бы уже кровь пошла. Думаешь, насильно пихать то, что не лезет, — это хорошо?» — прорычал Хёк.
Вскоре он медленно двинул бёдрами, пытаясь поправить сбившуюся позу. Чону, издав крик, похожий на вопль «Ак!», испугался собственного голоса и сжал рот.
Хёк тоже едва удерживал разум, который мигал, как лампа с сёвшей батарейкой.
«Если бы я действительно был грубым и жестоким, я бы уже давно, будь там кровь или нет, накончал и сверху, и снизу — и даже в твоё маленькое горло засунул бы. А ты даже не понимаешь, что я тебя щажу, и всё лезешь».
Ствол, который вдавливался в тугую плоть, постепенно увеличивался в объёме. Зрение Чону, который ещё недавно отвлекался на посторонние мысли, помутилось. Сквозь стиснутые зубы вырвался обжигающий стон.
Хотел бы расслабиться — да не получается.
Наконец Хёк, крепко сжав его ягодицы, вошёл до конца. Чону почувствовал, как жёсткие лобковые волосы Хёка коснулись его кожи.
— Ага. Вставил до конца, как ты и хотел. Наелся?
Чону, который даже не мог кричать, закатывая глаза, судорожно задышал. Хёк принялся покусывать его напряжённое тело.
— Может, продолжим то, что делали?
Чону, моргая, попытался сфокусировать расплывающееся зрение и вспомнить, чем они занимались до этого.
Неужели он предлагает продолжить ту игру в манекен? В таком состоянии?
— Если будешь хорошо сидеть и не двигаться, я буду продолжать.
Хёк, крепко сжав бёдра Чону, с силой надавил бёдрами вниз.
В конце концов, Чону, раздавленный чувством, в котором боль и удовольствие смешались, начал яростно царапать плечи Чонхёка.
— Хик, хы-ык… Блядь, а. Хё-ён.
— Ты же хотел заняться со мной сексом. Хотел ведь. Ну как тебе, а? Нравится тебе мой член? Кажется, твоя дырочка очень даже довольна.
— А, ы-ынг. Хо-хорошо. Но слишком…
— Раз нравится — и ладно. А теперь не двигайся и держись.
Тихо усмехнувшись, Хёк медленно провёл рукой по низу живота. Напряжённое тело начало понемногу расслабляться. Пульс под ладонью чувствовался отчётливо.
В какой-то момент Хёк начал глубоко двигать бёдрами.
Из Чону вырвался непонятный всхлип. Слюна, смешанная со слезами, потекла по подбородку. Когда он начал извиваться от непривычных ощущений, Хёк остановился.
А, почему остановился? Мне же только что было хорошо.
Рассудок, способный к рациональным суждениям, давно улетучился. Чону вспомнил, что Хёк велел не двигаться, закусил губу и уткнулся лицом в его плечо.
«Не могли бы вы продолжить?» — едва слышно прошептал он. Хёк, уловив это, томно улыбнулся и медленно провёл языком по его уху.
— Хорошо слушаешься, — прошептал он, словно уговаривая щенка, и выдохнул горячий воздух.
Вскоре мышцы на предплечьях, обхвативших его бедра, напряглись. Затем раздался хлюпающий звук, и растаявший гель, как вода, брызнул поверх спущенных штанов. Член Чону, который снова начал дёргаться, тёрся о живот Хёка.
Хан Чону был охвачен странным удовольствием.
Это было несравнимо с ласками, которые были раньше. Странное ощущение, будто он стал неподвижным манекеном, на удивление не было неприятным.
Возможно, это было благодаря заботе Хёка, который, замечая, что Чону вздрагивает от боли, менял угол. А может, из-за грубого, насильственного ощущения, когда член, несмотря на эту заботу, всё равно грубо вонзался внутрь.
Ему казалось, что он всё больше начинает наслаждаться этой ситуацией. Чону, уже не понимая, что к чему, просто сосредоточился на своей роли.
Обхватив шею Хёка руками и стиснув зубы, он терпел. Хёк грубо усмехнулся и начал стимулировать ещё глубже. Хотя он и говорил «не двигайся», на деле казалось, что он проверяет, как долго Чону сможет выдержать.
— Хаа. Терпишь хорошо. …Чону-я, открой глаза.
Когда он медленно открыл глаза, слеза, навернувшаяся на кончики влажных от удовольствия глаз, упала. Хёк перестал двигаться и провёл языком по мокрой дорожке на щеке.
— Не закрывай глаза. Ты должен смотреть на моё лицо.
Он просто кивнул. В голове была только одна мысль: пусть Хёк уже продолжит.
Видя, как тот покорно кивает, Чонхёк, стиснув зубы, грубо задвигал бёдрами. Раздался всхлип, но жалобных стонов не было.
«Может, мой вкус — дрессировать девственников?»
Не прошло и недели с тех пор, как он сказал, что те, кто любит совать свой член в дырочку девственника — конченые ублюдки.
Хёк, вздохнув про себя, прикусил шею Чону. Внутренние стенки вздрогнули и прилипли к члену. Тело напряглось и жалобно задрожало.
Видя, как тот изо всех сил старается не двигаться, Хёк невольно усмехнулся.
— Теперь я понимаю, почему мусоры так любят трахать девственников. Потому что они такие наивные.
Мерцающие глаза встретили горячий взгляд Хёка, не отводя глаз. Вскоре, когда его несколько раз подряд стимулировали в самую чувствительную точку, он, не в силах сдержать оргазм, сильно закусил губу и застонал.
— А здесь ты не можешь терпеть? Тебе нравится, когда я туда нажимаю?
Чону сфокусировал затуманенное зрение и, запинаясь, ответил:
— Всё нравится. Потому что у хёна большой, ы-ынг. Просто нравится.
— Значит, нравится, что большой. Тебе, девственнику, нравится большой член?
Чону закивал, словно умоляя о продолжении.
— Что бы ты делал, если бы не стал инженером, а? Если бы мы встретились с тобой до того, как мир рухнул, мы бы… — Хёк, усмехнувшись, вдавил нижнюю часть тела и крепко сжал ягодицы партнёра.
Когда он перестал двигать бёдрами, скрип машины тоже стих. Чону, недоумевая, моргнул затуманенными глазами.
— Почему, почему вы опять остановились? Я что, пошевелился?
Он вернул ему те же слова, что Чону сказал недавно.
Обычный Хан Чону уже давно бы заныл и закапризничал, но сейчас у него не было на это сил.
Чону начал извиваться, кряхтя, и в конце концов задвигал бёдрами. Когда мучительное удовольствие нарастало, а потом прекращалось, внутри всё словно пустело.
— Молодец, Чону. Теперь сам двигайся.
— Хик, хё-ён. Вы специально… сейчас.
Хёк, не больно, прикусил его блестящие от слюны губы. Благодаря этому Чону смог увидеть глаза Хёка вблизи.
Под пылающими глазами, возбуждённые губы потеряли свою невозмутимость и подрагивали. Капли пота на подбородке падали на упругие бёдра.
«Этот хён… оказывается, может быть таким. Журнальные фото по сравнению с этим — ничто».
В следующем поцелуе с Чонхёком чувствовался горьковатый привкус. На миг Чону удивился, откуда такой вкус, а потом вспомнил, что только что кончил Хёку в рот. Его лицо сморщилось.
— …Хён, это невкусно. Давай не целоваться после минета.
— Почему? Ты же сам кончил мне в рот. Надо возвращать.
«Своё не хочу? Значит, чужое можно?» — усмехнувшись, Хёк сильно ущипнул его за грудь, и тело Чону дёрнулось, словно от удара током.
Чону, словно выпрашивая разрешение, моргнул.
— Можешь продолжать двигаться, Чону-я.
Словно получив разрешение на то, чего ждал, Чону глубоко задвигал бёдрами вверх-вниз. Было не так больно, как раньше, а горячее.
Из-за ребристого презерватива, когда член вонзался до конца и выходил, царапая внутренние стенки, по коже бежали мурашки.
— Каково это — заниматься сексом в первый раз с такой шлюхой? Да ещё и когда с тобой обращаются как с грёбаной игрушкой.
— А, ы-ынг. Всё хорошо. Но кар-секс… слишком, хы-ык. Тесно, тяжело.
Так и должно быть. Тесно и тяжело. Когда он спросил о впечатлениях от игры, Чону ответил, что в машине тесно и тяжело. Ну и чудной.
Чуть улыбнувшись, Хёк принялся облизывать и покусывать его, а затем снова начал двигать бёдрами. Когда он сильно прикусил покрасневшую грудь, изо рта задыхающегося партнёра вырвался бесконечный плач. Из трепещущего отверстия брызнула жидкость — уже не просто гель, а с примесью чего-то другого.
В глазах Хёка тоже разгорался тихий огонь.
— В следующий раз… хы… попробуем где-нибудь на более просторном месте. А заодно, может, научить тебя глотать? Мне всё равно, лишь бы не групповуха.
«Не хочу, чтобы кто-то другой совал свой член в дырочку моего партнёра. Играться с тобой хочу только я», — пробормотал Хёк и, схватив дёргающийся член, сжал его.
— Не, не знаю. А-ык! Я о групповухе… никогда не думал, хы-ык! Не сжимайте так сильно! Я сейчас кончу…!
Внутренние стенки сильно сжались и задрожали. Хан Чону затрясся от оргазма — в глазах вспыхнуло.
Теперь слёзы текли не от физических ощущений, а от удовольствия. Казалось, удовольствие, заполнившее его с головы до ног, плавило мозг.
Из дёргающейся головки члена выстрелила белая жидкость, испачкав грудь и живот Хёка.
Чону кончил уже во второй раз. Резкий, противный запах больше не казался ему странным.
Но кайф был недолгим. Хёк, несмотря на то, что давление сжимало его член, будто пытаясь откусить, продолжал толкаться.
— Ха-ык, хён, я кончил, я только что кончил, а…!
Знает? Тогда надо же дать хотя бы перевести дух?
Из головки, не выдержавшей стимуляции, заструилась прозрачная, как вода, жидкость. При каждом толчке, как из насоса, выплёскивалась вода.
После этого толчки продолжались ещё долго. Только после того, как Чону раз пять прокричал «Умоляю!», Хёк наконец остановился.
Рука, сжимающая бёдра, напряглась, и Хёк, прижавшись к нему, томно выдохнул. Вскоре глубоко внутри он почувствовал что-то гораздо более горячее, чем раньше.
— Блядь, — грубо выругавшись, Чонхёк принялся оставлять грубые следы зубов на подбородке и шее Чону.
— А, Чону-я. Ты так сильно сжимаешься, что мне трудно сдерживаться.
— Не сдерживайтесь. Я, кажется, сейчас умру. Просто двигайтесь быстрее и кончайте…
— Ха-ха… Ты знаешь, как это заводит? Давай ещё, Чону-я. Мне просто долбится и кончить в твою дырочку?
Если подумать, Чонхёк и правда извращенец. Вот почему говорят, что можно умереть от кайфа во время секса.
Чону, обмякший, несколько раз ударил по руке Хёка, которая всё ещё сжимала его бёдра.
Наконец, член, заполнявший дырочку, вышел, и отяжелевший презерватив, завязанный узлом, упал на сиденье.
Раздался звук — отрывали ещё одну упаковку.
Чону было всё равно — он, уставший за целый день, под этот звук провалился в сон.
Когда он снова пришёл в себя, его тело уже лежало в удобной позе. Опустив взгляд, он увидел, что Хёк медленно трётся своим членом о его бедро.
На сиденье валялось ещё несколько завязанных презервативов.
…Странно? Мы использовали только один.
— Очнулся? Продолжим? Ты не просыпался, так что я сам немного помастурбировал.
— Видимо, устал. Отключился после первого же раза.
Скрип машины был похож на плач. Чону тоже захотелось плакать.
Хорошо ему или плохо — непонятно. Наверное, и то и другое?
Край горизонта уже начинал светлеть. Он не хотел, на собственном опыте, познавать, что значит «перебор — тоже плохо»
Во всём нужна мера. Кажется, не всегда хорошо, когда партнёр слишком красив и слишком вынослив.
Чону решил, что в будущем обязательно найдёт себе парня с менее выдающимися данными, чем у Хёка.
Чону когда-то смотрел на YouTube видео о взаимосвязи секса и здоровья.
[Секс — это активность, при которой сжигается больше калорий, чем при занятиях спортом. Регулярная половая жизнь помогает поддерживать здоровье.]
Но Чону думал иначе, ведь всё зависит от человека.
Чирик-чирик, — пропел воробей, словно радуясь ясной погоде. Однако в глазах Хан Чону, в отличие от погоды, сгустились тучи.
Поясницу будто переломили пополам. Всё тело ломит, а между бёдер горит даже от лёгкого прикосновения.
Наверное, оттого что слишком сильно напрягал мышцы — от спины до предплечий не было места, которое бы не болело.
К счастью, недавно угнанный фургон не пострадал, а навыки вождения у Чонхёка оказались весьма приличными. Чону, откинув пассажирское сиденье до предела и растянувшись на нём, натянул одеяло и стонал.
По радио, невзирая на погоду, звучало унылое экстренное оповещение.
[В районе Инчхон ОО-гу произошла массовая вспышка заражения. Эти заражённые разводят зомби…]
Зомби? Да плевать. Моя поясница — вот это катастрофа.
В следующий раз, когда закончатся презервативы, ни за что не брать рифлёные. Если так продолжать, кажется, мои внутренности примут форму этих выступов.
— Хё-о-он. Воды, пожалуйста, — прохрипел он.
Хёк, протянув бутылку с водой, стоявшую на водительском сиденье, тяжело вздохнул.
— Я-то думал, раз ты так клянчил перепихнуться, то и с выносливостью у тебя всё в порядке. А выносливость-то оказалась пуховая.
— У меня отличная выносливость. Мы же с вами до рассвета кувыркались, а я ещё дышу. То, что я не умер, — уже чудо.
Он вытащил скомканную под поясницей одежду, свернул её снова и подложил под спину. Вместо подушки.
— Уму непостижимо. Грыжа? И в таком состоянии ты и в машине сексом занимался, и сверху сидел?
— Так вы же сами предложили. Я говорил, что устал, а вы всё равно соблазнили.
— Говори как есть. Если бы я знал, что у тебя проблемы с поясницей, вчера бы ничего не было.
Вот именно поэтому он специально и промолчал. Шанс выпал — надо брать.
Хотя и сейчас больно, но сожалений нет. Накопившееся сексуальное желание нашло выход, да и это томное ощущение расслабленности во всём теле было довольно приятным.
— Не думай о том, чтобы спать со мной в ближайшее время.
— Почему? Вчера же было очень хорошо.
— Не дерзи. Не лезь так бесстрашно. В следующий раз я не буду смотреть ни на твою спину, ни на что другое.
Значит, вчера он всё-таки пожалел его? Глаза Чону округлились.
Только сейчас вспомнив об уникальном мыслительном механизме своего партнёра, Хёк мысленно выругался и тихо позвал его по имени.
Как и следовало ожидать, Хан Чону сверкал глазами, в которых смешались предвкушение и удивление.
— Чем провинился твой будущий любовник? Чтобы тебя удовлетворить, и двух членов не хватит. Ты же всю энергию высосешь.
— Это вы меня так хвалите, да? За то, что я полон энергии?
Хвалю ли? Я уже и сам не знаю. Хёк пробормотал что-то устало и нажал на тормоз. Он вёл машину плавно, чтобы не причинять боли стонущему пассажиру.
— Всё-таки приятно, когда кто-то другой за рулём. Впервые за год.
— Кстати, а куда мы сейчас едем? Я думал, сегодня будем просто отдыхать и никуда не поедем.
— За одеждой. Вчера из-за того, что ты слишком сильно кончал, я выбросил по одному комплекту верха и низа.
Чону, лёжа, с трудом поднял голову и осмотрел свою одежду.
На самом деле, он сам был большей проблемой, чем Хёк. Чону до сих пор был в том же, в чём был во время вчерашнего «забега».
Тратить драгоценную питьевую воду на стирку он не мог, поэтому постирать одежду можно было только в ручье или под дождём, что было сродни чуду. В последнее же время не то что дождей — даже пасмурных дней почти не было.
«Хорошо хоть штаны заранее снял».
К огромному счастью, нижнюю половину тела он освободил от одежды до начала процесса, так что с ней всё было в порядке. Запасные штаны ещё оставались.
А вот проблема была с тёмно-синей толстовкой, которая была на нём всё время близости с Хёком. Стоило уткнуться носом в рукав, как начинал исходить запах, о котором даже упоминать было неловко.
Чону, непроизвольно вспомнивший сцены минувшей ночи, плотно сжал губы в линию и внутренне расплылся в улыбке.
Как бы то ни было, он пополнил свой список желаний, которые нужно успеть сделать перед смертью, а это уже радость.
— Опять у тебя странное выражение лица. О пошлостях думаешь, да? О чём на этот раз?
— Привыкайте. О чём мне ещё думать? Думал о том, как вчера было очень хорошо.
— Что за «очень хорошо»? Я впервые в жизни видел парня, который во время секса просит вытащить член, потому что у него спину заклинило.
Чону смущённо кашлянул. И вновь мысленно вернулся к ночному происшествию.
Это случилось в тот момент, когда он уже сбился со счёта эякуляций и смотрел на светлеющее небо с мыслями «сегодня я точно не сдвинусь с места».
Хёк, двигавший бёдрами между его ног, с силой ущипнул и скрутил оба его набухших, болезненно чувствительных соска, приказывая не отвлекаться.
В миг, когда от неожиданной резкой стимуляции Чону выгнулся дугой.
Чону почувствовал: что-то пошло капитально не так.
Причём в каком-то странном направлении.
— Ык! Хё-хён. Подождите, подождите!
— Я… кажется, спину, спину потянул. Вытащите… вытащите свой.
Хорошо, что Хёк быстро соображал. Он заметил, что реакция Чону изменилась, и сразу же вышел из него.
Если бы он проигнорировал сигнал Чону и продолжил, то сейчас Хан Чону, лёжа в багажнике, уже переправлялся бы через реку* в мир иной.
{Самдочхон (삼도천) — это мифическая река-мост в корейской мифологии и буддийской традиции, разделяющая мир живых и мир мёртвых.}
Вспомнив неловкую ситуацию, Чону покраснел, нарочито кашлянул и сказал:
— В жизни всякое бывает, встречаешь и таких, как я. Судьба — она как глобальное потепление. Это карма, которую ты сам накопил, прими и смирись.
«Карма, — тут нечего возразить». Чонхёк, пробормотав это себе под нос, резко нахмурился и крутанул руль. Из-за зомби, ползущего по дороге.
— Ух! Осторожнее за рулём, хён!
Чону, которого качнуло в сторону, издал стон.
— Так дело не пойдёт. Надо найти пластырь.
— Где же вы найдёте пластырь? Ы-ык… Ай, больно. Лекарства-то уже все наверняка разобрали.
— Есть места, где ещё не разобрали.
Неужели есть такие места? С началом полноценного апокалипсиса первыми были разграблены больницы. Затем аптеки, потом супермаркеты.
Чону с сомнением покосился на водительское сиденье, и Хёк ткнул его пальцем в межбровье.
— Ай, вы же за рулём! Смотрите вперёд!
— Я вчера говорил. Доверься мне, ладно?
А ты располагаешь к доверию? Чону отмахнулся от пальца, упиравшегося в межбровье, и натянул одеяло повыше, укрывая нижнюю половину тела.
Как можно доверять, зная, что твой партнёр — прирождённый мошенник.
Хёк, усмехнувшись на эту реакцию, намеренно резко крутанул руль на повороте.
К счастью, в этот раз Чону крепко держался за ручку над дверью, так что тело не завалилось. Казалось, они поменялись ролями.
Чону, бубня недовольства, выключил радио и натянул одеяло до самой макушки.
— В любом случае, лекарства не найти, так что лучше поспать.
— Я же сказал, что достану. Не веришь своему хёну?
— Ого, вот это речь настоящего мошенника. После таких слов ещё меньше верится.
— Что будешь делать, если в том месте, куда я еду, окажется пластырь?
— Исполню одно ваше желание. Ставлю на то, что пластырь вы ни за что не достанете.
Хан Чону, обычно настроенный позитивно, так уверенно заявил «нет», потому что медикаменты были поистине дефицитным ресурсом для выживания. Не то что пластырь — даже простой лейкопластырь на рану было трудно найти.
Крупные больницы или аптеки, где ещё оставались лекарства, в основном были заняты отпетыми подонками, и обычные выжившие намеренно избегали их, даже если хотели туда попасть.
— Похоже, скоро исполнишь одно моё желание.
Чону помахал большим пальцем, перевёрнутым вниз, всем видом показывая, что этого никогда не случится.
Хёк же, словно наслаждаясь этой реакцией, широко улыбнулся.
Примерно через час езды. Один из районов на окраине Сеула.
Чону, кряхтя, с трудом поднялся и выбрался из фургона.
Они прибыли к зданию на окраине. Старое строение, похожее на жилой дом, с красными кирпичами, промазанными цементом.
Чону, взглянув на вывеску и поняв, что это за место, медленно открыл рот.
Признаю, хён. Вы действительно гений.
Место, куда прибыли Чонхёк и Хан Чону, — небольшой зал для пожилых* людей в пригороде, на границе столичного региона.
{Кённодан (경로당) — дословно «зал для почтительного отношения к пожилым». Это небольшое общественное помещение в корейских жилых районах, куда пожилые люди приходят проводить досуг}
Хан Чону вспомнил свою бабушку, ушедшую давным-давно.
Она, за исключением времени завтрака и ужина, ходила в сельский зал для пожилых, чтобы поболтать или попеть.
И был один-единственный раз, когда она вернулась домой ближе к обеду и попросила его сходить по поручению.
— Нет, бабушка. Вам что-то нужно?
— Сходи-ка купи пластырь. Деньги бабушка даст.
— В зале престарелых все закончились. А этот Ким Ёнгам, чёртов скряга, опять мой истратил. Чтоб его.
— Кхм. Бабушка, не ругайтесь так сильно. Я сейчас быстро куплю.
Не было ни единого шанса, что пластырь — практически спутник жизни в пожилом возрасте — не хранился бы в месте, где они проводили большую часть буднего дня.
Так и оказалось. В ящике комода в зале для пожилых, куда они зашли с Хёком, лежали пластыри всех видов.
От квадратных наклеек до жидких пластырей, мази типа ментолатума и даже импортных пластырей в форме круглых стикеров. А ещё напульсники.
— Удивительно, но такие места — настоящий клад, о котором мало кто знает.
Вряд ли кому-то вообще пришло бы в голову грабить зал для пожилых.
Чону, с ухмылкой глядя на спину Чонхёка, копавшегося в коробке с медикаментами, вдруг ощутил неожиданную надёжность.
А, ладно. Псих он и есть псих. Но хитрости ему не занимать.
— О, тут и одежда есть. Переоденешься тоже?
— …Подождите. Вы предлагаете мне это надеть? Серьёзно?
Нет, отмена. Этот человек — просто извращенец, которому доставляет удовольствие издеваться надо мной.
Чонхёк в качестве одежды для переодевания принёс старушечьи шаровары с растянутой резинкой.
— Смешно будет. Как представлю твою рожу, когда ты в этом за рулём гоняешь как отморозок, — просто убойно.
— Почему? Ты бы в них выглядел довольно мило.
— Что вы всё заладили: «мило, мило»! Если вам так нравится, сами и надевайте!
Мне не пойдёт. Чонхёк, игриво прикусив кончик языка, свернул шаровары и сунул в дафл-бэг.
Зачем он это берёт? Неужели и правда сам наденет? Какой бы ни была внешность, растянутые стариковские шаровары — это уж слишком.
— Носить не буду, потом использую вместо давящей повязки. Не думай о всякой ерунде.
Дафл-бэг Чонхёка быстро наполнился всякой всячиной для выживания. Похоже, он смёл все оставшиеся медикаменты и всё, что могло пригодиться.
«Вот теперь он похож на настоящего выживающего в апокалипсисе».
Пока Чону про себя восхищался этой картиной, к нему размашисто подошёл Хёк с пластырем в одной руке.
— В фургоне тесно, давай ляжем здесь, наклеим пластырь и поедем. Заодно и намазать кое-где надо…
Хёк, собиравшийся сказать «намазать и наложить», вдруг остановился, сморщив нос, будто учуял странный запах.
В следующую секунду он уткнулся носом в шею Чону и принюхался.
— Ч-что вы делаете? Вы же не собака.
{В корейском слово 개새끼 (кэсэкки) имеет два значения:
1. Прямое: «щенок», «пёс», «собачье отродье».
2. Переносное (матерное): «сукин сын», «гандон», «ублюдок» — очень грубое ругательство.}
Принюхиваясь ещё некоторое время, он поднёс к носу край одежды Чону. Из-за этого его покрытая пятнами грудь оказалась обнаженной.
— …Подождите, ничего не говорите.
— От тебя пахнет. Спермой… М-м-м.
В конце концов Хан Чону, забыв о боли в пояснице, бросился к Хёку и обеими руками зажал ему рот.
— Может! Может, заедем сначала в магазин одежды? Хотя их уже разграбили, наверное? Не знаю, где ещё может быть одежда! Но вы, хён Чонхёк, кажется, знаете!
Впредь никогда, ни за что не заниматься сексом в одежде. Никогда ещё ему так сильно не хотелось попасть в прачечную самообслуживания, как сейчас.
Пха-ха-х, — рассмеялся Хёк и легонько прикусил кончики пальцев, зажимавших ему рот.
— Это не запах гниющей плоти, как у зомби. Запах спермы — это еще ничего. Внезапно я возбудился, как извращенец. Если бы не твоя спина, повторили бы прямо здесь.
Чону захотелось резко стянуть с себя одежду и выбросить. Нет, он решил, что точно это сделает.
Одной рукой держась за поясницу, он принялся рыться в комодах и шкафах зала для пожилых и вскоре нашёл более-менее приемлемую одежду.
На этот раз лицо Хёка помрачнело.
— Вот это то, что надо. И размер подходит, и новая.
Чонхёк закусил губу. Вид у него был искренне удручённый.
Его предложение надеть старушечьи шаровары было чистой шуткой. А его партнёр по выживанию, похоже, всерьёз собирался надеть эту ужасную вещь.
— Ты правда это наденешь, Чону-я?
— А что, понарошку? Как раз летняя, с коротким рукавом. Отлично.
Хотя Чонхёк, 3x лет, особо не афишировал, он был довольно известной моделью и считался экспертом в вопросах моды и одежды. Теперь он столкнулся с величайшим испытанием в своей жизни.
— Чону-я, ты обещал исполнить желание? Я сейчас воспользуюсь правом на желание. Не надевай это.
— Да ладно. Разве это не лучше? Во-первых, практично. Не так жарко, и аккуратно.
Я правда тебя не понимаю. Чем больше смотрю, тем меньше понимаю, что у тебя в голове.
Старания с обклеиванием пластырями того стоили. Благодаря удачно найденному эластичному бинту, обмотанному вокруг талии, сидеть на водительском сиденье было уже не трудно.
Повезло и с тем, что во дворе зала для пожилых нашёлся кран с ещё работающей водой. Слегка обмывшись, он почувствовал себя даже лучше, чем несколько дней назад, когда был совершенно здоров.
— А-а~ Погода — просто сказка!
Хан Чону сейчас расталкивал фургоном зомби, скопившихся в переулке за залом для пожилых.
Пум, пум, — с каждым отлетающим от капота зомби Хан Чону напевал себе под нос.
Хёк, как обычно державшийся за ручку над пассажирской дверью, глядя на Чону, непрерывно вздыхал.
Каждый взгляд на водительское сиденье вызывал головокружение. Запястья и предплечья в красных синяках — следах минувшей ночи. Шея со следами укусов. Мелькающие при каждом движении в вырезе рукава футболки отпечатки пальцев на боку.
Сами по себе эти следы были бы для него довольно возбуждающим и приятным зрелищем.
Но всё портил принт на футболке, в которую он переоделся.
Посередине футболки красовалась фотография нескольких пожилых людей, стоящих рядком и обнявшихся за плечи.
А под ней крупная надпись радужным каллиграфическим шрифтом.
«Поездка в честь 5-летия клуба „Цветы пиона“»
— Я бы такую одежду даже даром не взял.
— Думаете, мне самому нравится?
— Все инженеры так одеваются? У парня, с которым я раньше встречался, тоже вкус в одежде был никакой.
— Тц, скажете тоже. Дело не во вкусе. В апокалипсисе выбирать не приходится. Если есть – носишь, если нравится – берешь.
А, ну ты хоть осознаёшь, что сейчас апокалипсис. Хёк перевёл взгляд за окно.
— Может, мне ещё и те шаровары, что вы взяли, надеть? Комплект бы получился. Как внучок, приехавший к бабушке в гости. Мило же?
— Не мило, так что не надевай.
— Ха. А когда уговаривали надеть, говорили, что мило.
Вскоре Хёк, словно навигатор, начал лихорадочно листать карту, тщательно выискивая места, где могла быть одежда.
— Если проехать чуть дальше по этой дороге, там есть склад-магазин одного модного бренда. Даже если просто подобрать там нижнее бельё, будет лучше, чем это.
— Тогда поедем туда. Вам же тоже нужна одежда. Если вдруг не найдётся вашего размера, я отдам вам эту. Будет маловата, конечно… но летняя одежда же нужна?
Представив себе эту картину, Хёк невольно нахмурился и прислонился головой к двери пассажирского сиденья.
— Блядь, Чону-я. Жми на газ. Мне тяжело на тебя смотреть. Я мучаюсь. То, что парень, с которым я кувыркался до утра, сидит рядом и бодро ведёт машину в этой нелепой одежде, кажется сном.
— Пф, ладно. Вы такой придирчивый.
Чону надавил на педаль газа сильнее. Хёк, больше не видя зомби, чтобы успокоить свое мрачное настроение, опустил окно и вдохнул свежий воздух.
Прошло минут пятнадцать. Мимо всё чаще стали проезжать машины других выживших — видимо, где-то рядом был лагерь.
Разглядывая их по пути, взгляд Хёка вдруг стал острым.
«Кто это только что был? Где-то я видел это лицо».
Он опустил окно и высунул голову наружу, чтобы оглядеться.
Но пейзаж за окном промелькнул мгновенно. Хан Чону, даже управляя фургоном, вел себя как гонщик, и человек, которого он только что видел, уже превратился в точку вдалеке.
Хёк, чувствуя непонятную тревогу, снова поднял окно, которое опустил, чтобы подышать воздухом.