Спасайся, кто может

Марина Клещева — звезда независимой сцены. К ее юбилею мы собрали воедино две ее новые работы. В одном спектакле она играет. Другой спектакль только что поставила сама. Первый спектакль — коллаборация «Вне... театра» и «Квартеатра», второй — премьера Театра.doc, обе — по пьесе Вероники Вельт «Бардо Тхедол». Вместе с показом картины Елены Демидовой «Третья жизнь Марины» получился фестиваль.

Перед фестивалем Ксения Орлова и Елена Ковальская поговорили с Мариной и собрали историю спасения, в котором другие голоса не нужны: только Марина.

Для читателей старше 18 лет. В тексте используется нецензурная лексика

Все знали: если у Клеща нервы сдают — опасно подходить. Еще подростком была, раз мы шли толпой — у нас вокзал есть в городе, и посреди вокзала клуб деревянный, мы выходим, и тут я вижу — идёт моя мама, и какой-то мужик вцепился в нее и тянет куда-то. У меня планку срывает сразу. Я подлетаю, и как я ему втащила! Мама охренела. У нас никто не дрался, кроме отца.

Во мне сидят эти два человека. Мама с высшим образованием. Ее знал весь город, она была на ведущих на выборных должностях, работала в газете. И папа: три класса образования, бухал каждую пятницу, менял баб, дрался.

Я была девочкой доброй в детстве. Но меня до того запинали, затюкали, пытались унизить, что это во мне выработало... стержень.

Когда мне было 13 лет, мать с отцом развелись. И у меня был серьезный слом. Он никому хорошего не сделал в семье, но я любила его безумно. Мне всегда говорили, что я — это он. «Ты как твой отец».

Я стала убегать, перестала ночевать дома. Тогда мать отдала меня в интернат. Проучившись там год, я и почувствовала себя самостоятельной — и никому не нужной.

Я была страшненькой для мамы. Страшненькой, но доброй. А сестра — красавица, умница. Мальчики тоже говорили, что я страшная — поэтому я вела себя как пацан, должна была стать для всех другом.

Зато я — лидер. Я нашла свою изюминку. Меня это с одной стороны сгубило, с другой стороны вытащило, меня бы затюкали просто.

Первый срок я получила в двадцать четыре — грабеж. Отбывала его в Можайске. А второй в тридцать пять — разбой. И отбывала уже в Шаховской колонии под Орлом. Там были в основном злостные нарушители — с гонором товарищи, творческие.

Вообще я всегда пела на сцене. Дома говорили, что я капуха, и у меня слуха, — «Не пой, ты нам мешаешь». Ну, украинская семья — бабушка из Днепропетровска, дед из Львова, поэтому у меня кровь прям плачет сейчас, сильно плачет. И вот все у нас голосистые, а тут я.

А в колонии я пела. Пела под гитару, сочиняла, переделывала песни. Про ментов пела так, что сами менты ржали. И потом просили у меня тексты.

У нас такой начальник был в колонии, Афанасьев, его все боялись, но любили. Он дома молоко для раковой больной воровал. А жена работала у нас в физиокабинете. Как-то при мне стоит у окна и говорит: «Смотри, опять прёт молоко из дома для этой для своей».

Но когда надо было овощи собирать, он всех выгонял на поля. Ему срать было — режимники, оперативники, врачи. А вы сами понимаете, какая в колонии санчасть, как там лечат. И вот я надела бант на голову, встала на табуретку и спела:

Пёрышки у птички.
Отпуск у технички,
Гинеколог на полях.
Передохнем все на днях.

Все ржали, и менты ржали над собой!

Как-то сидела я в ШИЗО (1). И после ШИЗО меня еще и в СУС (2) собрались отправить: я ебало девке набила. Но не просто так, честное слово. И Яшина, начальник моего отряда, пришла к Афанасьеву, говорит: «Вы что? Она же поет!» И Афанасьев говорит: «Клещева поет? Тогда не надо ее в СУС». Меня первый раз кто-то вытащил!

И Яшина забрала меня к себе в отряд. А я человек благодарный. Она меня просила — и я стала писать сценарии для концертов, их в колонии в родительский день давали.

Девки все шили, а от меня толку мало, но связываться со мной боялись — ебанутенькая, могу и ёбнуть. Перевели меня в электрики, чтобы я писать могла свободно.

Время это было золотое — время правозащитников. Альперн (3) к нам приезжала, люди Абрамкина (4). Колонию разделили на несколько центров. В каждом центре по три отряда. И в каждом центре — по психологу. А про психологов тогда мы только слышали.

Сейчас я понимаю: одни в психологи для карьеры идут, а нам попалась Рослова. Наша Галина Николаевна верила, что перевернет мир.

Она молодая, наивная — тургеневская барышня. И у нее творческие идеи. А я — я злостный нарушитель. Я курю не там, где надо, хожу не так, как надо. Как-то девки пришли ко мне: «Тебя Галина Николаевна хочет видеть».

«Да идите нахуй, что мне может сказать 24-летняя девочка? Сидит там с розовыми щеками».

Короче, не иду я к психологу.

А тут у меня срывы начались. Меня перемыкает, я не помню ничего — потом оказывается, кого-то за глотку схватила. Начала плакать. Истерики начались. Раз хотела убить одну пизду, которая гадости делала. Причем, я за себя не пойду никогда, но эта хитрожопая моих друзей трогала. И Яшина это поняла, она тётка взрослая. Ей было бы проще меня сдать. Повязали бы меня, скрутили бы в очередной раз. Мне не привыкать. А она — нет: я бегаю по локалке, а Яшина держит дверь, чтобы я никого не тронула.

Тогда мне вкололи первый раз галоперидол. А вы помните карательную медицину, когда людей не лечили, а закалывали, лишь бы они никого не трогали. И меня такая перспектива не устраивала совершенно.

И тут я понимаю, что это — всё. Мне захотелось выйти в окно. Но, думаю, нет — надо попробовать. Надо что-то пробовать. Схожу-ка я к этой Галине Николаевне.

Пришла к ней в кабинет. Поговорили. А потом она позвала меня в кружок.

Захожу я в клуб, они сидят. В центре кружок из стульев, они сидят, с ними Галина Николаевна.

Я в дверях-то встала. Встала и издалека смотрю на всех, немножко свысока. Я наблюдатель, бля. И смотрю, они разные. Есть девки, которые видно, что с образованием, стихи хорошие. А есть такие — букварь в первом классе выкурили. Я наблюдаю. Сама не скажу, что хорошо училась, но талантливая девочка была, читала много. И, спасибо маме, в театрах была. Не на ёлках, а в театрах. Пару раз, но была.

И знаете, что меня тронуло? А у меня же куча комплексов с детства. И вот стою я со своими комплексами. А они читают стихи. Читают — ни рифмы, ни слога, ничего. И никто не ржет. И все поддерживают друг друга, хвалят. Советы дают. И тут мои комплексы, видимо, решили, что мне сюда надо. Мне сюда надо.

Сначала я сидела с ними, какие-то свои стихи читала. Занятия у нас были на доверие. Знаете, когда падать надо: она тебя ненавидит, а ты ей в руки должна упасть. Потом мы рисовали красками — как пятилетние дети, чуть ли не носом рисовали. Взрослые тетки, строгий режим.

Потом прихожу раз в клуб, они сидят в своем кружке. Машут руками, бабочки у них какие-то невидимые летают. «Мы решили сделать психотерапевтический театр».

Ну, давайте. Я люблю театр, я в Можайске играла в «Женитьбе» пьющего папашу.

Говорят: «Мы хотим поставить Шекспира». Думаю, ну, так себе идея. Всю жизнь ставят этого «Ромео и Джульетту».

И тут Рослова говорит: «Мы решили поставить... «Короля Лира».

Я на них посмотрела и говорю: «Так, я пошла. Там столько персонажей, и такой стих, что его хуй выучишь. А у нас, учитываем, кто-то много пил. Кто-то кололся. Кто-то не доучился».

И ушла. Работаю — перебираю моторы, лампы меняю. А после работы на жизнь, на сигареты себе зарабатываю.

Как-то сижу я, кипятильник кому-то чиню. И приходят ко мне Регана и Гонерилья. Тогда они ещё были Наташка и Бэлла. И, зная мой характер, стоят на входе, близко не подходят. Говорят: «Клещ! Ты знаешь, что ты играешь короля Лира?»

Я с этим кипятильником к ним. Говорю: «Вы охуели? Решили и это на меня свалить?». На меня же всегда самое тяжелое сваливали. Если бунт в тюрьме — я главный, и потом я крайний.

Я разоралась. И началось: «Ну, Клещ, кто если не ты?» «На тебя все смотрят». Ага, вся страна на меня смотрит. Но тщеславие мое заработало. И закрутилось. Начала я учить текст...

Тем временем грант получили от Сороса. Режиссера Галина Николаевна нашла — Винокурова Дениску из института культуры, это была его дипломная работа. Потом выяснилось, что он нас очень долго боялся. Тетки со строгого режима с ебнутыми характерами, мы можем и матом орать, и ругаться. И подраться можем.

Когда мы репетировали, что-то у меня не получалось. И Галя объясняла, как текст делить на кусочки и учить.

И начала играть короля Лира. А там же много моментов про меня. Я как увидела себя со стороны — как я плевала на семью. Какой я герой была, как мне важно было, чтоб меня уважали — вот это тщеславие моё.

Я непрофессиональный актер, но сейчас уже умею сдерживать себя. А тогда я задыхалась. Я плакала. Я себя оплакивала в Лире.

И что-то стало со мной происходить.

Раньше я иду по колонии, а навстречу мне контролёры тошные, и они знают, что я морда заметная, и злостный нарушитель, значит надо доебаться. Они: «Клещева, у тебя бирка не там, или, штаны почему надеты, сейчас в ШИЗО пойдешь». И если раньше я говорю: «Ну, сажайте, мне какая разница». А тут из меня само вырывается:

«Что не дайте — все приму
Ссылку, каторгу, тюрьму
Но желательно в июле
И желательно в Крыму».

Это из «Федота Стрельца», я играла в нем Троглодита. И у них такие лица: не ожидали. А они многие театра не видели, кроме ёлок. Ну, вот правда. И это работало: они улыбаться начинали.

Или. У меня соседка. Я лежу такая, у меня очередная депрессия. Раньше я орала, а она ширмой закроет меня, и все знают: у Клеща нервы сдают, опасно подходить. Она маленькая такая, и она эту ширму так аккуратненько задернет, нос свой ко мне сунет: «Чего у тебя?»

Раньше я: «Ширму закрой!». А тут я вдруг:

«Не надо вынимать меня из гроба.
Ты — райский дух, а я приговорен».

Мы говорить начали по-другому!

Там же ты деградируешь. Я один раз вспоминала, что такое жаба. Читай, не читай, все равно деградируешь. Я в Можайске в молодости еще много читала — Фейхтвангера. Мне надо было, у меня стоял еврейский вопрос, у меня вопрос фашизма стоял. Но в основном читают там детективы и любовные романы.

В 2002 году перемены — снимают строгий режим у женщин. Всё, мы становимся общим режимом, это уже облегчение. Меняется кодекс. Начинаются все эти тюремные эксперименты с психологами, с театрами.

Статья у меня тяжелая — разбойная. Но из-за снятия строгого режима у меня приближается УДО (5) наполовину.

Плюс, мы тут работаем без устали, и театр, концерты — и я пишу сценарии, и вот эти занятия с психологом. Дел столько, что иногда ты уже в полуобмороке что-то делаешь. И забываешь, где ты находишься — ты вся в творчестве.

И я смотрю, девки ходят к Альперн, просят, она за них ходатайствует, и их отпускают по УДО. И вот они выходят на свободу, а я не вылезаю со сцены, блядь. Я уже лауреат «Калины красной». Мои стихи уже попали в какой-то сборник, блядь, пенитенциарной системы. Думаю, а я-то что? Надо пробовать.

Прихожу к начальнику отряда. Яшина, которая меня не дала меня в СУС посадить, уже замполитом стала. А начальник отряда молодая Ирина Николаевна — хотя Яшина контролирует ее: «с Клещёвой так нельзя, а это можно, а здесь аккуратней».

Захожу к Ирине Николаевне, и между делом: «А что у меня там с нарушениями?»

И вдруг я первый раз в жизни слышу: «У вас их нет».

«А где они?»

Оказывается, они через год автоматом снимаются, если ты не нарушаешь. То есть, пока я играла на сцене и работала, с меня сняли все нарушения. И я уже такая, что меня на Марс посылать можно.

Тогда очень котировалась характеристика психолога. Я к Рословой. Она мне пишет характеристику, в которой рекомендуют к УДО. У меня никаких этих, что я совершу преступление. Я лидер положительной направленности.

Идет комиссия в колонии. Читают характеристику психолога, и Яшина, замполит, слушает и говорит про меня, что лучше меня делать — только портить.

Всё. Бумаги уходят в Орёл на решение суда.

И вдруг — кому-то УДО одобряют, а мне — отказ.

Мне возвращают мои бумаги. И что я вижу? Я вижу характеристику психолога, по которой я лидер отрицательной направленности. Что я еще готова совершить новые преступления. Что я несдержанная и себя не контролирую.

Я понимаю, что это подделка. Прихожу к Рословой. «Галина Николаевна, — говорю, — вот ваша характеристика». Она: «Это не моя». И показывает свою характеристику.

Я такого не ожидала. Я перестаю со всеми разговаривать. И у меня внутри такая обида. Петь мне дифирамбы, а за спиной так мне вредить!?

Как-то иду, мне навстречу Морозова, по воспитательной работе — дворянка такая: улыбка, благородство. Я вижу ее, и у меня вырывается вопрос, первый раз вслух его произнесла. Не здрасть, не пол-здрасть. Только вопрос: «За что!?»

И вдруг она вот в этой своей манере: «А кто на «Калину красную» поедет? Я охуела.

Снова собрала бумаги. Снова подала на УДО. И еду на «Калину красную». Выступаю, и мне на сцене — прямо на сцене! — вручает какой-то подполковник справку об освобождении. И шепотом на ухо говорит: «Простите, что так вышло. Спасибо».

Перед выходом мне одна начальница, выдавая материальную помощь, говорит: «Клещева, зачем тебе деньги? Ты ж выйдешь и напьешься». Я сверху вниз посмотрела на нее. Вышла, сделала девкам передачки, кому обещала. Поначалу работала в своем городе у правозащитников. Была на подхвате — какие-то бумаги забрать, на письма пожизненных заключенных отвечать. Ездила в Москву в правозащитные организации, на конференции. Однажды с правозащитниками едем в Орловскую колонию. И вот иду я мимо той пизды, которая говорила мне: «выйдешь и напьешься». Там слухи быстрые, в зоне: «Ой, Клещ бухает», «Клещ спилась». А тут мы такие приехали. А еще Альпер мне подарила французские сапоги на шпильках. И я гордо по колонии иду. Цок-цок.

С Театром.doc мы познакомились, еще когда ставили «Лира». Галина Николаевна — или Альперн — не знаю, кто из них вышел на Театр.doc. И Гремина тут же отправила к нам группу брать интервью. Приезжал Сандрик. Была Аглая Романовская, Катя Волкова, Варя Фаэр, Оля Дарфи. Варя сделала потом спектакль «Преступления страсти». Моей истории в нем нет — я же никого не убила.

Поскольку они не могли только брать у нас интервью — нужен был обмен, и они стали учить нас сценической речи, актерскому мастерству. У меня тщеславие, я в стороне немного от этого. Но мы разговаривали, а с Варей Фаэр тогда и сдружились.

Потом Театр.doc на Новый год к нам приезжал — с тортом. Было чаепитие. Здорово было. Это были счастливые моменты.

Я двенадцать лет уже была на свободе. Работала в ларьке. Вдруг мне звонок. Звонит Варя Фаэр: «Лена Гремина хочет сделать с тобой спектакль в Доке». А я не понимаю, что про меня можно рассказать. Такое же советское детство, как у многих, просто пошла своей дорожкой.

Но за спиной всякое говорили. Срок у меня был большой. Его, конечно, сфабриковали, на такой срок я не тянула. Но чего только за спиной не говорили: что кого-то я убила, что где-то с автоматом бегала. И меня на работу не берут, на рынке за спиной шепчутся: она опасная.

И я поняла, что спектакль — это шанс рассказать о себе самой. И я поехала в театр, познакомилась с Леной Греминой. В 2015-м мы сделали спектакль «Лир. Клещ». Это был свидетельский спектакль, Варя — режиссер, я — и герой, и исполнитель.

Играла я спектакль, и непонятно было: это начало нового, или полоса, что скоро закончится. Синдром ГУЛАГА это называется. Когда ты выходишь — ни отца ни матери, ни родины, ни флага, ты начинаешь таких же сирот искать, и скоро попадаешь в старое дерьмо.

Самый настоящий переход начался, когда Серебренников позвал играть в «Ученике». Я уже знала, что еду сниматься в Калининград. Помню, я стою посреди комнаты, и что-то происходит, словно оболочка от меня отделяется. И я говорю своему мужу наркоману: «Я начинаю жить свою жизнь. Дальше живи сам».

Я уехала в Калининград. И за два дня до моего возвращения его берут с наркотой и сажают.

Потом наступил 2018 год, когда умер Миша Угаров. Лена Гремина умерла. Когда погиб мой сын. Я провела года два в беспамятстве, даже не могу их вспомнить. Я выбралась, когда Ксюша Орлова и Паша Артемьев позвали меня играть в «Бардо Тхедол» в их «Квартеатре».

Когда мы начали репетировать, мы сошлись на том, что это история про непрощение. Непрощение своих родных. И это моя история.

Ко мне снова вернулась жизнь. Простая жизнь, только без криминала. Нудная, обыденная. И снова чувствую — засасывает меня. Если раньше я в Москве с удовольствием оставалась у кого-то, то сейчас я бегу домой, в лес. Там энергия чужая — в метро, в автобусах, в электричках. Стараюсь не заразиться этим. И поняла я, что отшельником становлюсь. Поэтому я и рванула снова ставить спектакль.

Поставила я ту же пьесу, которую играю в «Квартеатре» — «Бардо Тхёдол». Было у меня было чувство, что я что-то не сказала. В готовый спектакль это не вставишь. А в своем спектакле я договорила.

А в голове уже крутится новая идея. Про юмор, который помогает выжить в любых условиях.

Я что знаю: когда смотришь на ситуацию со стороны, с ней можно справиться. У меня вот подруга в какой-то ситуации орет, агрессивно реагирует — а я вдруг ей эту ситуацию показываю, начинаю ее смешить. И она приходит в себя. С шутками и выживаем.

Я документалист. Хочу собрать документальные истории. Я даже от самых простых зэков, с тремя классами образования слышала истории, как они спасались. Хочу собрать такие истории, стихи, частушки, песни.

Люди до того боятся тюрьмы, что этот страх бежит впереди них. Не хочется, чтобы страх руководил людьми. Хочу сделать такой Концерт спасения.

Думаю про интерактив.

Приведу пример, как мы в зоне. Этап пришел, первоходок привезли, они в бане моются. И мы собираемся, такие пацанявые бабы, и летим туда. Влетаем — кто в наколках, кто в телогрейках. И первый вопрос вновь прибывшим: «Девки красивые есть?» Их по углам как разбросало! Они ещё зоны не знают, а тут такие мурло.

А можно просто — к зрителю подсесть и спрашивать: «Чё, ссышь, да?»

Ссылки:

(1) ШИЗО — штрафной изолятор. Состоит из отдельных камер для нарушителей режима в исправительных колониях

(2) СУС — строгие условия содержания. Изолированный участок в колониях и особо строгие ограничения, предназначенные для особо злостных нарушителей режима

(3) Людмила Альперн — известная российская правозащитница, эксперт по пенитенциарной системе и правам заключенных, автор книги «Сон и явь женской тюрьмы»

(4) Валерий Абрамкин — российский общественный деятель, правозащитник, член Московской Хельсинкской группы[1], борец за права заключённых и гуманизацию системы исполнения наказаний

(5) УДО — условно-досрочное освобождение

*******************
ФЕСТИВАЛЬ МАРИНЫ КЛЕЩЕВОЙ

расписание

«Третья жизнь Марины Клещевой». Фильм Елены Демидовой

18 и 19 января | онлайн | ссылка на просмотр фильма будет опубликована вечером 17 января в телеграм канале Театра.doc

«Бардо Тхедол» в постановке Марины Клещёвой.

18 января | 19.00 | DOC industrial | Театр.doc

«Бардо Тхедол, или 49 кастрюль кутьи» с Мариной Клещёвой в главной роли

19 января | 19.00 | «Вне... театр» совместно с «Квартеатром»