Поэтесса и бард Вероника Долина дает концерт в Театре.doc

Для Театра.doc как документальной сцены этот концерт не случаен. В ноябре мы отмечали день рождения создательницы Театра.doc Елены Греминой. В посвященном ей спектакле участвовала и Вероника Долина. Поэтесса выступила как медиум Греминой - подруги юных лет, соавтора ее ранних пьес. И зрители говорили после спектакля: «Мы хотим услышать и саму Веронику Долину».

Ее дар и голос формировали большие залы и благословение самого Булата Окуджавы. Но сегодня другие времена и в свой юбилей она выступает в камерном зале независимого театра. Для нее это скорее печальная реальность. Но для нас концерт Вероники Долиной в Доке — большая поддержка. И глубокий смысл, которым наполняется наша программа.

Потому что концерты Вероники Долиной — спектакли одного актера. Одного актера, одного героя — и единичной, уникальной картины мира.

Из стихотворений, которые она пишет каждый день, только несколько десятков — полароидных снимков ее мироощущения — становятся песнями. И только несколько из них войдут в концерт — документ нашего времени. Для Театра.doc большая честью представить этот документ зрителям.

А сейчас вашему вниманию — интервью Елены Ковальской с Вероникой Долиной.

ПРАЗДНИЧНАЯ ОТМЕТИНА

— Вероника Аркадьевна, Вы радуетесь семидесятилетию?

Да, да. Я жутко ожидала своего этого возраста. Я к нему давно готовлюсь. У меня в целом со временем крепкие отношения. Я когда-то ужасно готовилась к своему пятидесятилетию. С тех пор прошло целых 20 лет, теперь мои ребенки отмечают пятьдесят лет, а я вхожу в свои семьдесят. И я этому ужасно радовалась, ликовала. Я чувствую значительность происходящего. Чувствую зрелость как праздничную, праздничную отметину на себе. Я страдала от своей юношеской неполноценности и несовершенства. Чем взрослее, тем крепче я становилась. Я ожидала своих семидесяти годов как настоящей крепости. Это приключение, вход в новое качество. Возможно, последнее. Возможно, оно интереснее прочего. Я ждала его. Я потирала руки. За этот год радость поблекла. Черт возьми, они мне подпортили! Ну, я не буду на этом акцентироваться.

— В Вашем апрельском концерте в израильском Реховоте была такая песня: «Я хочу быть еврейского рода, Там, среди своего лишь народа  Я желаю тихонечко петь, я хочу до сирены успеть». Вы были в Израиле под сиренами, или это ваше «хочу»?

Этот текст написан через неделю после 7 октября 1923 года. Во-первых. А во-вторых, это мой собственный диалог с самой же собой.

У меня давний есть стих, и он такой игровой, игривый. Я хочу быть немецкой старушкой, которая мило, уютно проводит время и встречает старость во всеоружии. А ладно, я передумала, я хочу быть французской старушкой. Я еще и романы буду писать, не только в оперу ходить. Да-да-да, французской очень хочу. Ой, нет, я передумала, я буду английской старушкой. Которой вообще все до лампочки. Она с такой милой прохладцей пишет девчоночьи романы. Вот, кем я хочу быть. А там еще посмотрим.

У меня была такая вещь двенадцать-пятнадцать лет назад. А тут я резко передумала. Сворачиваемся, не морочим себе и людям голову. Достаточно, если я буду еврейской старушкой, которая добежит до своего слушателя, чтобы ему утереть слезы и самой не рыдать в голос. Даже если это единожды сгодится как культурный акт.

— Весь минувший год Вы находили утешение в просмотре всех фильмов Ален Делона — уже после его смерти. Вам это помогло?

Это было мое открытие! Волшебный очаг в каморке Папы Карло. Я не знаю, откуда оно взялось. Мне это небеса подкинули. Я смотрела фильмы с Аленом Делоном и писала о них эссе. Я написала текстов сто, можно было бы слопатить книжку. Она и слопачена, но я в издательства ко мне дружелюбные, с которыми прежде я имела дело, обратилась. И жесткое, вязкое молчание было мне ответом. Я огромный неудачник в этом году. Ни одно книжное издательство не откликается. Ни одно пластиночное издательство. Даже те, кто откликаются, вязнут в какой-то жидкости. Ничего не получается — ни запись, ни книгу издать толково, красиво. Я полный неудачник. Но я уж попривыкла к себе такой. На самом деле, этому не один год, а хотя бы эти зловещие три года. Но этот год, он могуче выступил.

— Вряд ли с Вашей персоной связано. Издательства репрессируют и всячески терзают.

Ох, вряд ли. Это связано с моей, конечно, кандидатурой.

— Ну и кандидатура тоже, да, не подкачала. 

Зато Ален Делон — он со мной был весь год. Это мой лучший друг. Мое специальное существо, которое помогает. Не могу поверить, как оглянусь, что только год с капелькой назад он еще был среди нас, его нет так недавно — от этого кружится голова. Он же не те мои друзья, которых не стало, стерлось с земли пять, десять, двадцать лет назад. Или, как Окуджавы, уже четверть века назад. Мои друзья, наставники, мои волшебные люди, которых я вся сплошная цитата.

Я заезжала ненадолго в Москву летом, в августе. Есть два кладбища в Москве, которые я опекаю — Донское, где родня, и Ваганьково, где друганы. Я всегда взвешиваю на левой и правой руках, куда иду впервые. На что есть силы и куда больше тянет. И в августе у меня не было даже диалога с собой: я помчалась на Ваганьково, так мне нужно было посмотреть на их лица, на лица тех, кого нет теперь со мной, на моих учителей. На коржавинское лицо, на аксеновское лицо, на окуджавское, — ох, нет, там нет портрета, но для меня все равно. Так мне это было нужно. Остро-остро.

— Кстати, о друганах. То, что Вы — старинная подруга Лены Греминой, я всегда знала. Но что вас связывает? 

Мы выходцы из одной школы, из одного класса, с соседних парт. Это французская школа на Песчаной площади в глубинах метро «Сокол». Лена жила на метро «Аэропорт», а я на Соколе. Меня родители туда в пятом классе втащили после районной школы. Районная была тоже не ужасающая. В ней мы учились крохотными детьми с Егором Гайдаром. А потом меня год готовили репетиторы, чтобы в пятом вбросить во французскую школу. Туда же пришла Елена Миндадзе, в скобках Гремина. Вдруг кто-то не знает, Гремина — это сочетание фамилий ее папы и мамы. Ее папа по фамилии Гребнев, известный киносценарист, а ее мама по фамилии Миндадзе. Фамилия Гремина создалась ею много позже, когда пришла ее самостоятельная драматургическая жизнь.

— А что Вас связало с этой девочкой?

Можно сказать, всё. И ее легенькая непохожесть на других девочек и мальчиков. Большая книжность. Я среагировала на нее очень остро, я всю жизнь на это реагирую, а в детские годы тем более. Еще их семья туда, на Красноармейскую улицу переехала со Сретенки. Прямо со Сретенки! Это район, где я родилась и где жили мои юные родители и бабушка. Мы обе были родом со Сретенки. Заинтересованность друг в друге у нас очень быстро обозначилась. Острая книжность, легенькая подфранцуженность — и мы стали дружить много лет.

Мы были лучшие писательницы сочинений по русской литературе. Это совершенно было очевидно. У нас была очень хорошая, толковая учительница, которая сразу нас выделила. Короче, мы пришли туда в пятом классе, а уже в седьмом классе мы поставили спектакль — пьесу Гоцци «Ворон», где я и сыграла главную роль. Я играла в мужском костюме, мы какими-то домашними средствами его сварганили. Я прекрасно помню, как Лена сокращала пьесу.

Мы жили на соседних улицах, поэтому к ней прийти и быть очень хорошо знакомой со всей ее семьей — с папой, мамой и братом, мне тоже ничего не стоило, а доставляла массу удовольствия. И я приходила в этот писательский дом.

Многое меня интриговало, особенно книжные стеллажи, они были красиво организованы. И родители были чудесные, любезности полны. Мои были помрачнее. Это были родители, проводившие время дома, что тоже на меня производило впечатление абсолютно волшебное. И папа со своим кабинетом, и любезнейшая, прекрасная мама. Папа работал, но у него хватало времени с девчонками немножечко контактировать.

— Лена уже тогда была оптимисткой? 

Абсолютно. Это природная температура тела, немножко повышенная. Ленка была природно весела. У нее все должно было получаться, гореть в руках. Она была человек всегда с улыбкой, вот уж кого не упомню с какой-то другой миной.

У меня были огромные тревоги, обиды. И у меня не было заветной платформы, которая была у нее. Я имею в виду дружбу с родителями. Когда-то в конце школы я ее спросила про отношения с мамой. Она мне сказала: «мама — моя лучшая подруга». Всю жизнь я храню это в сердце — что есть семьи, где мама — лучшая подруга.

Но главное в их семье было другое. Это служение культуре как занятие номер один. Не терпящее отлагательства, не терпящее конкуренция. Лена мне была с наших двенадцати лет живейшим примером этого принадлежания. О, да, я помню. Я видела потом еще таких людей, но не в таком же детском возрасте.

Все, связанное с Ленкой, это, можно сказать, невостребованный сюжет. Это же огромное наследие. Я все еще считаю себя невидимым наследием Окуджавы. Но гребневская семья мне тоже по боковой линии досталась.

— Вы можете описать, что именно вас — Вас и Елену Гремину — сформировало в юности? 

У нас с Леной были разные среды. У нее — писательская. У меня — естественнонаучная и инженерная. Анатолий Борисович Гребнев, как и Марлен Мартынович Хуциев, Булат Шалвович Окуджава — сын растерзанного грузинского комиссара. Они дети репрессированных отцов. У меня, например, не погибли ни дед, ни отец. Мы были уже дети совершенно другого времени. Другого, ну что поделаешь.

Посмотрите на наши достижения: они минимальны. Саша Миндадзе, или мой брат Саша, переводчик японской поэзии (у меня же тоже есть брат одногодок) — они проходили более победным шагом. Огромная реализованность, огромное количество работы, масса премий. Таланты, это само собой. А наши судьбы все уже значительно более скромные. Мы дети другого времени, флаги уже стали спускаться с флагштоков.

— Вы так чувствовали тогда, или это Вы говорите из сегодня?

Я это сейчас говорю, но наблюдала и тогда. Я была в эйфорическом восторге от успехов Лены, но я считала, что ей причитается больше. Ей и ее Театру.doc. Я видела, как восходит звезда документального театра, как это делается модным, как перформанс с документальной стилистикой во всем мире пользуется доверием, специальными премиями премируется. Образ Светланы Алексеевич дал пример того, как меняется писательство, драматургизм. И Лене недовозданно, а уж про свой скромнейший путь, который весь был дорогой вниз, под горку, отчаянно не хочется говорить.

— Я из своей точки его иначе его вижу.

Ну, Лена, ну как? Ну как? Про наши дела, про поэзию или так называемую авторскую песню, вот эти стихи под гитару Окуджава еще в самом начале 90-х говорил: все погибло, больше этого не будет. Я посмеивалась, мне казалось это ужасным кокетством. Но нет, они были прозорливее нас, то поколение родительское. Нет, все погибло. Но чтобы до такой степени безвозвратно, чтобы с таким позором погибать, как это сейчас получается…

— Знаете какое сегодня самое популярное событие в Театре.doc? Это событие, на которое всегда давка — поэтический слэм. 

Я знаю, Родионов и Троепольская. Я знаю о чем речь. Возможно, они создали какой-то плавильный котел, но результатов я знаю крайне мало. Я человек до неприличия любопытствующий к очень многим вещам. Мне палец покажи, я бегу и очень долго на этот палец любуюсь. У меня такое устройство, я таких любопытных в ремесленном смысле людей, как я, знаю крайне мало. Понимаете, если бы были новейшие поэты — новейших форм, с новейшей отдачей — я бы знала. Я знаю, что слэм это некоторая кухня, и там происходит некоторая жизнь. Я в курсе, но мне этого маловато.

— Но ведь Вы тоже были участницей кухни, да? Если есть кухня, то что-то да сварится.

Боюсь, я не успею видеть это от тревоги этих трех лет. Столь сильна, столь лихорадочна давящая сила. В сущности, она всемогуща. Залов нет. Ну что — слэм в Доке. Я очень приветствую, но это как вернуться к квартирникам, это возвращение к жизни на шестьдесят лет назад. Шестьдесят! Такая, как я, которая стала выступать в году в 1973-м, больше 50 лет назад — под конец школы я уже давала концерты для публики — я с трудом могу вообразить, что квартирник — достойная площадка. Это при технологиях, при интернете, при прозрачности, при природности стихотворчества! Отнято всё. Отняты площадки, отняты голоса.

— А я поспорю. Поэтические вечера в политехе — это эксцесс. Поэзия — интимное искусство…

Чёрт с ним, с этим самым, с Политехом. Тиражи были огромные — и это не чёрт с ним. Были газеты, которые печатали поэзию — и это не чёрт с ним. Влияние поэтического слова было огромным.

— Но ведь и новый театр родился в Доке, в подвале. И весь исторический авангард был разовыми событиями на крохотную аудиторию. Это — нормально.

Нет-нет, маленькость помещения — это не ущербно. А резонансность могла бы быть очень высокой. Но я её не вижу.

— Да, но какой может быть резонанс в стране с военной цензурой? Спасибо, но нам не нужно резонанса.

Ничего нету, Лен. Ну, позовите меня на отдельно взятый слэм. Я не настолько уперта, я готова… Нет, я как раз…  Пока Лесная улица от меня находится на почти пешеходном расстоянии, я могу прийти на слэм.

— Во время концерта Вы сидите за столом, на столе стакан воды, перед Вами стопка бумаги. И Вы как будто наугад вынимаете лист из стопки. Как вы формируете программу концерта?

Это волшебный принцип. Стихи приговорены цепляться один за другой. Иногда они это делают невероятно наглядно, талантливо. Иногда лениво. Тут я, видимо, как медиум, как транслятор работаю. Иногда бывает что-то изумительное по цепляемости стихов одного за другим. Я сижу с листочками по простой причине, что немыслимое количество стихов. И я считаю своей миссией с ними знакомить людей, потому что там может оказаться строфа какая-нибудь судьбоносная. После которой произойдет немедленный переворот в городе и в мире.

— Вот, я же говорю, сегодня, если кого слушать, так поэтов.

Ну, так было всегда. Это-то не новость, но голоса наши слабы. Задолго до 2022-го года я говорила: «Пишем, товарищи, плохо. Будем продолжать так плохо писать, все плохое случится».

И оно случилось. В Москве много траура. Я сама вся выплаканная из траура. Траур и эти кассандрические интонации из меня во все стороны. Но я очень постараюсь чтобы этого было немножко…

Во второй половине января я хочу убыть из Москвы. И поеду готовить свой концерт в этом, как его, в Париже. И еще хотела у себя там в Нормандии сделать. Но. Мне не хватает уверенности в себе и куража.

— Так Вы живете в Нормандии?

Да, и если Делон мой в некотором роде небесный брат, то существует другой человек, его зовут Клод Лелюш. Он не небесный мой брат, но какой-то… троюродный брат тоже. Пока я уехала из Франции, он открыл маленький зал прямо у меня в соседней деревне.

— С ума сойти. Во Франции Вам хорошо. А почему?

Я там другой человек. Это обнаружено много лет назад — когда я смогла с нотариусом вести переговоры без всякого переводчика по продаже мне маленького дома в Нормандии.

Я много лет этого факта не обнародовала. Мне это казалось неудобным. Я думала, моя публика, она сочтет это барством. А это не барство никакое. Это легкая раскованность. И дом стоил как однокомнатная квартира на краю Тушино. Европа есть Европа. Там же не то, чтобы это прям королевство справедливости. Но и с нашей урбожденной родиной не сравнишь. Во всём. И увидев там эти признаки справедливости, я от этого совершенно обалдела. И маленьким там домом обустроилась.

— И кто там Ваш круг?

Иногда автомеханик, иногда человек, который может выгулять мою собаку. Иногда тот, кто мне делает ремонт. Да нет у меня никакого кружка. Я там одна.

— Вы можете сказать по-французски «у меня барахлит карбюратор»? В школе Вас этому не учили.

А вот и учили. У таких, как мы с Леной, два года в школе был предмет «Технический перевод». Кран, втулка или… пакля для втулки — нам нечего делать, как сказать это по-французски. Нам в словарь можно не лазить. Такие были школы. А еще у нас был тот выпуск, которому учили историю по-французски, географию по-французски. Так что, обнаружив Ла-Манш, я тоже не упала в обморок. А могла бы. И обнаружить следы тех людей, кого снимали в «Мужчине и женщине», — могла бы упасть в обморок, а не упала.

И Лелюш, 87 лет от роду, живет в соседнем селе. Это тамошняя жизнь. Вот так она странно устроена. А мы ничего про это не знаем. Тут же другое расслоение на классы, огромная несправедливость. Люди, которые имеют такие паспорта — им в голову не приходило доехать до Франции. Где там эта Франция?

— В телевизоре. Ее снимают на Мосфильме.

Вот! Женя Бунимович, приятель моей юности, депутат Мосгордумы многие годы, поэт московский. Он писал что-то такое: «Да нет такого города Парижа». Или я в 80-м году пишу:

«Не пускайте поэта в Париж!
Пошумит, почудит — не поедет.
Он поедет туда, говоришь, —
Он давно этим бредит».

Франция была выдумкой. Мы не могли поверить себе, когда стали там бывать. Надо было долго приводить в состояние равновесия свою психику, оттого что это все оказалось не совсем космосом, не совсем сказкой о золотой рыбке, а прям вот живой средой обитания, тут люди — буквально, автомеханики. Коровы жрут яблоки, от этого у них молоко с яблочным привкусом.

— Это метафора?

Нет! Коровы жрут яблоки, потому что они их подбирают с земли. А с земли они их подбирают, потому что они падают с яблонь, потому что стоят огромные гектары яблочных садов. Безлимитных. Огромных. И под ними пасутся коровы, жрут эти яблоки и дают это яблочное молоко.

Это все живьем желательно человеку видеть. Поди-ка ты из книжек это
вытащи. Спасибо, я кое-что из книжек в школе вытащила.

Вот так мы с Ленкой по школьному стадиону уличному маршировали, вскидывая наши неуклюжие девчоночьи ноги, цапельные, и орали в два голоса:
«Дорогу, дорогу гасконцам!
Мы юга родного сыны,
мы все под полуденным солнцем
И с солнцем в крови рождены».

Это из Ростана. Да, мы были книжные девочки. Чуть было «Сирано» не поставили, но не поставили — повзрослели.

С Вероникой Долиной разговаривала Елена Ковальская