it's nearly time to say farewell
Я всегда думала, что этот момент будет ощущаться как триумф. Навсегда останется под ребрами эхом освобождения, громким восклицанием "Наконец-то!" и губы растянутся в улыбке настоящего счастья на много дней.
На деле же — этот момент — осел на языке невысказанным пеплом, отпечатался за стенками тихой болью и тленом разочарования. Но вместо того, чтобы плакать об этом, я предпочту улыбаться. И если бы улыбка могла кровоточить, то оскал, растянувшийся на невидимых губах, давно бы истекал багряным.
Я свободна. Я больше и правда не боюсь никого разочаровать. Девочка, которая начинала этот дневник три года назад, давно канула в небытие. За эти три года — в особенности за последний — произошло чертовски так много всего, что от прежней меня не осталось живого места. Из зеркала смотрит человек, не умещающийся в привычные черты. В этом теле ему предательски тесно, и он рвется наружу изголодавшимся волком да хнычет, царапая когтями изнутри.
17 лет. 17 долгих, странных, местами, кажется, совершенно бессмысленных, но таких важных лет. Спотыкаясь и падая, по кругу и через тернии, я шла к этому мгновению, к этому дню. И вот я здесь. Стою на пепелище прошлого, неуютно топчусь на осколках настоящего и пытаюсь понять, как сделать свой следующий шаг. Куда ступить? Вокруг всего лишь липкая зола, пустошь и пепел. Я на полжизни не тот человек, который молил о сегодняшнем дне. На полжизни и один год в довесок.
И если бы я могла назвать это место межмирьем, я бы так и сделала.
Кажется, вот я сяду в самолет через пару дней и все окончательно рухнет. И человек, который сойдет с трапа в Москве, будет совсем другим. Я жду не дождусь с ним встречи. Мне так интересно, куда же он — я — меня приведем.
Coming out, huh? Учись, гребанный Netflix, как это чувствуется, делается и ощущается на самом деле. Выход из шкафа, в конце концов, у каждого свой. Ровно как и плотно запертые в нем скелеты. А вот когда их становится слишком, слишком много — хочешь-не хочешь, а вылезти придется.
Ну потому что, с хрена ли сидеть да куковать с трупами, да? Пока сам еще, вроде бы, как живой.
Я никогда не думала, что окажусь здесь так. С пониманием и принятием матери в глазах. С собственным разбитым сердцем в руках отца, который это сердце и разбил. Раньше, наверное, хотелось бы задать так много вопросов. Попытаться достучаться, повлиять, прояснить, что-то чрезвычайно важное доказать и исправить. А больше не хочется ничего. Кроме как пойти да потеряться среди до скрежета зубов знакомых улиц. Под этим низким, бездонным и таким родным небом. Под которым, если честно, больше...
А призраки, что смотрят с фотографий, пытаются мне улыбаться и хвалить. Мол, ну вот, смотри: ты же справилась. Мы сюда пришли, мы дожили, мы смогли. Тебе ведь раньше казалось, что это невозможно, а погляди, как неожиданно мы здесь оказались.
Я смотрю на призраков в ответ и мне нечего им сказать. Языка, на котором говорят приведения, я больше не знаю. Я забыла его в момент, когда растворились все страхи, так долго терзавшие душу на части. Немое принятие, обрушившееся на меня во мне — на вкус как прощание. Чтобы идти дальше, придется всем здесь сказать до свидания.
Вот ты — где тебе 14 — стоишь между березами в летнем спортивном лагере, переодевшись в мальчишку (ты просто свистнула майку у друга и, в целом, выглядишь как всегда). У вас был день "наоборот", когда вы отдали парням свои короткие юбки и топики и повязали бантики на волосах тех, у кого они были чуть длиннее макушки. С криво накрашенной помадой эти черти выглядят так смешно. Ты еще раздаешь всем забавные клички — совершенно случайно, не планируешь, а их подхватывают, разносят среди толпы и никто уже и не вспомнит, что автор очередного смешного "Мокрый", на который Витя в какой-то момент начинает окликаться — на самом деле ты (ты даже не знаешь, что эта способность останется с тобой навсегда). На фото ты стоишь и улыбаешься. У тебя там два рыжих друга — брата-близнеца, и ты среди них — как третий. Ты лежишь с ними на одной кровати, пока они с обеих сторон трещат тебе о всякой ерунде наперебой и не могут разобраться, кому из них на самом деле нравится твоя лучшая подруга-красавица. Ты совсем немного (много) ей завидуешь, потому что Яна нравится всем как девушка, а ты — как лучший друг. Но ты это тоже ценишь. Потому что когда ты лучший друг, можно танцевать с мальчишками на дискотеке в одном круге и ни о чем не думать, пока играет Linkin Park или Slipknot, а ты машешь своей головой так, будто уверена, что она не оторвется. Можно вместе с ними презрительно закатывать глаза на медляки и убегать на улицу "курить" без сигарет, да украдкой поглядывать на того, кто тебе действительно нравится. И у вас с ним что-то, ну, "непонятное". И ты ловишь перекрестные взгляды своих близнецов, а они лукаво и хитро ухмыляются зеркально (они потом еще несколько месяцев тебе будут домашний телефон обрывать и по часу с каждым придется по очереди разговаривать). Но ты не жалуешься. В такие моменты — ты рада и счастлива, ведь ты для них — своя. И когда после отбоя вы с "ну тем самым" и этими двумя оторви-и-выбрось попретесь в комнаты выпивших и давно уснувших тренеров скрипеть половицами и искать отобранный у вас днем на кроссе ножик (зачем им нужен был наш карманный ножик?), а потом все вместе завалитесь к вам с девочками в комнату и все, блять, простите, улягутся именно на твоей кровати, чтобы вымазать джемом обои и на всех разделить сухой Роллтон — ты счастлива. Ведь ты здесь своя.
Или вот ты, да-да, ты, где тебе 24. Неудачно осветлила волосы, и они похожи на солому, но все равно как можешь счастливо улыбаешься на камеру, пока делаешь селфи. Тебе в те годы было так одиноко в слишком маленьком для тебя Минске, но ты умела улыбаться так, как теперь никогда не сможешь. Все твои искренние друзья — по ту сторону экрана ноутбука, и ты еще не знаешь, что пройдет каких-то год-полтора — и ты приедешь к ним с такой улыбкой, которая не повторится никогда. Но даже в том всепоглощающем одиночестве ты не сдаешься. Ты очень плохо понимаешь и знаешь, кто ты. И больше всего на свете боишься не узнать. Но зачем-то идешь на поводу у матери и ходишь на нелепые, смущающие и такие дурацкие свидания с Тиндера: ведь как это так — тебе уже целых 24, а взаимных симпатий — с 18 лет ноль да нихера. И ты ненавидишь все это, но делаешь. Придумываешь для отчетов себе "активности" на выходные, чтобы выйти в люди, чтобы... а чтобы что в самом деле? Изобразить деятельность? Попытки? Поэтому ходишь в кино сама. Всегда на самые крутые и сложные фильмы. Всегда по несколько раз на тот, что отзовется в сердце особенно ярко. Ты была так одинока, но не сдалась. Ты действительно большая умница.
Вы все — это я. Но чтобы идти вперед, мне придется стать намного сильнее, чем была каждая из вас и мы все вместе взятые. Пора уступить место какой-то совсем другой новой Марине, с которой я сама еще не успела познакомиться. Но пока я — сегодняшняя я — все еще здесь, я пишу эти строчки. Чтобы оставить их тут, и остаться самой, прежде чем придется передать эстафету дальше. Может быть, той мне больше возвращаться сюда не понадобится. Надеюсь, у нее не будет на это времени и нужды. Надеюсь, она будет гораздо счастливее, чем мы с вами когда-либо были. В конце концов, ей предстоит сделать что-то невероятное, чтобы мы с вами, оставшись всего лишь призраками, были за нее тоже счастливы. И спокойны. Чтобы мы гордились тем, чего ей удалось достичь.
Того, чего никак не удавалось нам.
Но и без нас ее время тоже никогда бы не пришло.
Думаете, мне страшно? Нет, совсем нет. Мне не страшно. Мне не странно. Я пришла туда, где всегда хотела быть. Я не знала только, что здесь придется немного умереть. Но сейчас это ощущается так правильно, так правильно — что я никогда не посмела бы спорить.
И пусть вокруг не раздаются фанфары, не гремят салюты и не взлетают к потолку конфетти наперегонки с пробками шампанского — во всей этой оглушающей тишине — я здесь.
Вышла из шкафа. Смахнула напоследок со скелетов пыль.
И иду вперед, чтобы не оборачиваться.