08.12.21
Кажется, я берусь за какие-то мыслительные объекты, которые ещё не в состоянии помыслить так, чтобы я мог с чистой совестью сказать, что они мною помыслены. Вероятно, в этом нет никакой проблемы. В конечном счете, без этой фазы полноценное помысливание вряд ли возможно. Озарения бывают, да, но вечно их ждать и жить от озарения к озарению как-то такое себе. Да и сами озарения случались же не на пустом месте. Мной была подготовлена почва для возможности этому озарению случиться.
В единственном числе озарение. В этом есть смысл. Озарение как универсальное жизненное событие, а отдельные эмпирически ограниченные озарения суть манифестации: в данном сознании, в данном опыте, в данной ситуации, — лишь в этом разница. Впрочем, не так и важно, одно озарение или много разных озарений. На суть это никак не влияет. Да и вообще привычка придавать количественным характеристикам вещей принципиальное значение — не то, что я хотел бы продолжать в себе культивировать. Достаточно лишь указать на способность человека вести счет: эту способность можно символически вынести как представление о двойственности мира, как представление об имманентном и трансцендентном, как представление об ЭТОМ и ИНОМ. Молодец, человек, ты умеешь считать.
Кажется, я тут будто принижаю эту способность так вдруг почему-то сразу. Наверное, я в свое время взбунтовался против всю жизнь в меня впихиваемых точных наук, вечной спутницей и кормилицей которых является математика, суть и основа коей есть представление о числе, то есть счет, — и вот по инерции так и продолжаю брезговать. Даже и не знаю, почему мне тогда казалось, что помимо точно описываемого физического мира ничего и нет. Но именно из осознания, что это "помимо" еще как есть, что оно и составляет самое ценное и во мне, и во всем и всех остальных — именно благодаря этому осознанию, а точнее воспользовавшись им как предлогом, моя тяга к бунту против всего ложного и ненастоящего обрела свою плоть и кровь, то есть своего врага, свое прогнившее государство — естественно-научную картину мира. Впрочем, без этого было нельзя. Не убрав из своего поля зрения эту часть человеческого дискурса, я не смог бы расслышать все то остальное, о чем могут говорить и говорят люди — если коротко: о непостижимом.
Следует признать, что весь этот физический мир материй и законов непостижим тоже. И лишь та неумолимая настойчивость ученых мужей, с которой они пытались делать вид, что это не так, рассказывая мне всю мою образовательную жизнь свои теории и описания мира, заставила мой относительный аппарат отнестись к их рассказам как к непреложной истине, что не могло не обернуться впоследствии моим в них - рассказах - разочаровании и отношении к ним - ученым мужам - как к лжецам и предателям правды.
Но это лишь их история. И да, кажется, что мир работает в согласии с этой историей — очень легко обмануть себя, что эта история и есть собственно мир. Но нет, это лишь описание, попытка описания — и оно никогда не сможет стать полным, пока не признает само себе эту невозможность, пока не осознает свою мифичность.
Как же мне этого признания всю жизнь не хватало. Как же мне бы хотелось, чтоб в школе мне ясно дали понять, что самому важному и ценному они научить не способны, чтоб ко мне подошел однажды кто-то из учителей и сказал, мол, знаешь, Саша, мы вот тут все с умным грозным серьезным видом ходим, но на самом деле мы тут все вообще не вдупляем, что это за мир и откуда это все. Никто здесь, так же как и ты, ничего не знает — мы просто делаем вид, потому что так принято... да и не только здесь — все ученые мира, даже самый великий ум — и тот, Саша, тебе на эти все твои вопросы не ответит.
То, что этого не произошло — если хотите, моя самая тяжелая детская травма. Но глупо винить общество в этом. Ведь корень того, что я верил, что вся их история ведет к какому-то осязаемому объясняющему все финалу, залегает в беспрестанно мной окучиваемой и разрыхляемой почве из лени и перекладывания ответственности за жизнь на внешнее. Так что, возможно, я бы даже и не воспринял так сейчас мной лелеемые слова о недостижимости внешней истины — ведь тогда я себя и считал только лишь частью внешнего, одним из предметов, полностью определяемых совокупностью своих внешне проявляемых качеств. Такой путь кажется простым, по крайней мере понятным: стань хорошим предметом — и жизнь удалась. И так не хочется отказываться от веры в достаточность этой иллюзии. Но надо, сука, надо.
Озарение, числа, школа, травмы, обида на мир...
Удивительно, что два часа уже пишу этот текст, а так и не понял, о чем он. Время вообще не ощущается за этим занятием. И можно дальше и больше. Но не ради количеств, хотя почему бы и нет, но ради всех этих внезапных поворотов повествований, которые я сам вообще никак не могу ожидать и которые раскрывают и показывают что-то во мне сидящее, что-то близкое и дорогое, на которое я внимания особо и не обращал, а тут вот... ну пусть лезет. Хотя этот повод продолжать писать и любить писать (такой аттракционный, развлекательно-удивляющий повод) — лишь одна из граней той бесконечной любви к этому делу, грань, которая говорит больше о моей склонности к наркоманской несдерженности в отношении ярких впечатлений, чем о том, что действительно меня к письму тянет.