Мария Гесс
эксперименты (в любом направлении)
все, что связано с психбольницами
Добрейшей души человек, милая ко всем без исключения и поможет в любой ситуации, — такое описание совсем не подходит Марии. Она избирательна в людях, и «своими» признает далеко не всех. В ее черном списке перманентно находятся темнокожие (иронично, что черные в черном списке), азиаты и евреи. Остальные проходят тщательный отбор в голове Марии. Обычно она делит их на 4 категории: «фу, я их ненавижу», «мне они не нравятся, но ок», «мне они нравятся, но не настолько сильно», «я бы хотела с ними дружить». Самое удивительное, что Марию колышет по отношению к людям из последней категории так, что в моменте она может переместить их в любую из трех остальных. Чаще всего в последнюю, касту опущенных. У Марии сильно развита когнитивная эмпатия и способность анализировать. Она большая фанатка истории XX-ого века, и в дополнение к этому нацистка и расистка. Ей не нравится сам Гитлер, которого ошибочно считали сверхчеловеком, о котором писал Ницше. Мария считает, что сверхчеловек — это точно не репетирующий перед зеркалом мужичок с глупыми усами, похожими на лобковые волосы, прилипшие к лицу.
Мария Гесс родилась в Германии, в доме, где воздух, казалось, был пропитан ледяным требованием безупречности. Ее детство превратилось в бесконечную попытку заслужить право на существование: родители дарили ей внимание только в моменты блестящих академических триумфов, но стоило ей проявить малейшую человеческую слабость или допустить ошибку, как на нее обрушивалось тотальное игнорирование. Это сформировало в ней глубокий внутренний надлом — ту самую пугающую пустоту, которую она тщетно пыталась заполнить контролем над окружающим миром. Она росла с убеждением, что привязанность — это ловушка, а люди вокруг — лишь ненадежные переменные, способные предать в любой момент. Чтобы унять постоянную тревогу и страх одиночества, Мария еще ребенком ушла в мир естественных наук, находя утешение в строгой логике химических реакций и закономерностях истории.
Особую, почти сакральную страсть она питала к органическому синтезу. В лаборатории она чувствовала себя богом, способным из хаоса разрозненных элементов создавать новую материю. Запах реагентов и мерное кипение растворов в колбах успокаивали ее куда сильнее, чем человеческий голос. Однако этот интерес быстро приобрел зловещий оттенок: Мария видела в химии способ очищения мира. Смерть бабушки и обнаруженные в ее архивах фотографии с Йозефом Менгеле стали для Марии катализатором. Она не просто поверила в свое родство с «Ангелом смерти», она сделала это своей единственной истиной. Нацизм и расизм стали для нее естественным продолжением биологии, где высшая раса обязана доминировать над остальными. В престижном немецком университете ее считали гением, но ее карьера там закончилась мгновенно, когда она начала открыто публиковать расистские манифесты в социальных сетях вуза. Она искренне недоумевала, почему ее прямолинейность вызвала такую ярость, ведь для нее деление людей на сорта было таким же очевидным научным фактом, как периодическая таблица.
Даже после позорного изгнания и последующего перевода в Кембридж её жажда экспериментов не угасла. Последние недели её жизнь окончательно сосредоточилась в стенах университетской лаборатории: она практически перестала возвращаться в общежитие, обустроив себе спальное место прямо среди вытяжных шкафов и стеллажей с реактивами. Ей было спокойнее спать в окружении штативов и мерцающих приборов, чем среди людей, которых она презирала. Именно во время одной из таких ночёвок, когда она заснула в своём импровизированном убежище после сложнейшего этапа органического синтеза, реальность вокруг неё бесшумно изменилась.
Проснувшись, Мария обнаружила себя не на привычном матрасе под лабораторным столом, а в монументальных коридорах Академии Эрбитайри.