Монтгомери Куинн
Имя / Фамилия: Монтгомери Куинн / Монти / Монт / Куинни
— Ведение записей (в основном от скуки пишет, к примеру, про незнакомцев на улице)
— Пишет карикатуры учителей (весьма второсортные)
— Коллекционирование виниловых пластинок / CD-дисков
— Коллекционирование фигурок динозавров
— Собирает пазлы, лего и, в общем, все, что возможно собрать
— Крупные, «бесконечные» пространства
! Большая часть вызывает скорее сильную тревогу, нежели страх, однако добавить стоило.
Монтгомери свойственно быть в компании, среди гула и суеты, а оттого он привык быть громким, эмоциональным и открытым. Он шутлив и иногда слишком резок в своих словах. В таком случае он не поскупится на извинения и более не будет повторять ту колкость, что ранила чужие чувства. Куинн не умеет сидеть на месте. Школа ему дается сложно, хотя «глупым» его назвать нельзя. Монти знает достаточно для своих лет и с удовольствием поглощает новую информацию, правда точно не на парах под монотонный голос очередного профессора в старческом маразме. Монтгомери рассеян и забывчив, неряшлив — тому знак рубашки, нередко надетые шиворот-навыворот, и разные носки.
Несмотря ни на что, Монти наблюдателен. Он подмечает детали и в основном складывает картину мира из чего-то мелкого и отдельного, нежели сразу заметного глазу. Данная черта часто казалась несовместимой с остальной частью личности Монтгомери, будто существовала отдельно. Особенно в детстве, когда среди ребяческой суеты и громкого смеха вдруг было слышно: «Она, наверное, влюбилась», «Этот мужчина носит в кармане что-то острое, пойдем отсюда», «Там девочка сидит одна, пойдем поболтаем с ней» — и все это о незнакомцах.
Помимо всего, Монти влюбчив. Он легко привязывается и тяжко отпускает, склонен идеализировать предмет воздыхания и с трудом переносит отказ. Но, несмотря на это, он ужасен в проявлении симпатии — комплименты выходят неловкими, он путает даты свиданий, просто отвратителен в выборе подарков. По этой причине Куинн решил, что лучше ему держаться подальше от любых возможных отношений, чтоб совсем уж не быть неудачником. А для этого, когда человек ему начинает хоть слегка симпатизировать, Монти показывает полноценное презрение, лишь бы тот его сторонился.
В общем, дружить с Монтгомери куда приятнее, ведь в дружбе он оказывается верным и поддерживающим, всегда готовым прийти на помощь. Смешным, инициативным, даже по-своему мудрым. Хотя, когда тебе восемнадцать, быть философом несложно. И пусть Монт также часто опаздывает и плохо подбирает подарки на день рождения, в сравнении со всем остальным это становится абсолютно неважным. Однако, что забавно, друзьями он становится в основном с людьми, которые изначально у него особого интереса не вызывали. Или же даже с неприятелями. Однако тут все просто — если с теми, кто нравится, он старается быть последней сволочью, то с остальными такой нужды нет. Вот и получается, что со всеми остальными он просто тот, кем в самом деле является.
Монтгомери почти всегда в компании, в команде, ему не нравится что-либо делать одному. Если он дома, то зовет кого-нибудь в гости или болтает по телефону. Звонит «просто так». В школе так вообще не отходит от друзей и даже вполне себе может обидеться, если вдруг так получилось, что на уроке он сидел один. Обижается, правда, он также нелепо. Сначала ходит угрюмый, потом понимает, что выглядит это глупо, и вот уже сам чуть ли не извиняется. Но, в общем, понять, насколько Монти ненавидит одиночество, можно вполне легко. А если уж и приходится что-то делать в одиночку, то он обязательно будет в наушниках, чтобы как-то избавиться от тишины, что давала ему слишком много лишних поводов для размышлений.
Монтгомери родился в семье весьма состоявшегося предпринимателя и матери-домохозяйки с разницей в возрасте в пятнадцать лет. У отца он не был первым сыном — от прошлого брака у него уже был совершеннолетний сын.
Он учился на юриста и, в общем-то, был «удачным», хотя такими ярлыками обычно у них в семье пользовалась мать. У матери Монти был единственным. И об этом так и кричало его имя — длинное, будто сошедшее со страниц какой-нибудь книжки, излюбленной матерью.
Саму ее звали Анна, и она терпеть не могла свое имя за то, какое оно «простецкое». Отца звали Кристофер, и его имя было первым, на что посмотрела мать. Она увидела, на чье имя был забронирован столик в ресторане, где работала. Подошла к столику, а там сидел он: красавец-блондин с голубыми глазами, густыми усами и ехидной улыбкой. И с женой напротив него, «ничего особенного». Их взгляды встретились, и в ту же секунду волосы Анны затрепетали на ветру, будто толкая ее к Кристоферу. Они секретно обменялись номерами, пока уже бывшая жена была в уборной.
Эту историю рассказывала мать Монти, когда тому было четыре. Она казалась тогда безумно романтичной и воодушевляющей, хотя на деле она была любовницей. Впрочем, до того, как Монтгомери узнал о значении данного слова, было еще несколько лет. Поэтому и ему эта история казалась безумно красивой. А если бы не казалась, то мама его наверняка наказала бы. А наказывала она его всегда одинаково — выключала в его комнате свет и запирала там, а сама включала себе музыку в наушниках, чтобы не слышать плач. И так Монти сидел часами в полной тишине. Потом его выпускали, и он вжимался в мамину юбку и извинялся, захлебываясь слезами, пока та не начинала гладить его по голове.
Но в остальном Анна безумно любила сына. Она наряжала его, отдавала на кружки для саморазвития, учила пианино. С четырех лет мальчик читал вслух, «оттачивал дикцию». И тому послужили часы, проведенные за книжками, сказки на ночь, походы в театр. Монтгомери было непозволительно скучать. Он знал, что уж лучше это, чем снова его комната. Хотя все равно ненавидел постановки, которые не понимал, и книги со словами вроде «фрустрация» — это Монти запомнил, ведь чувства, которые вызывало слово, так совпали со значением.
В сути своей Монти был совсем не таким. Не игрушечным. Он любил мультфильмы по телевизору, машинки, играть в догонялки со сверстниками. Как-то мама спросила у него после завтрака, что он хочет делать днем. Он собирался пойти играть с Томасом из соседнего дома и так и сказал. После он целый день провел в комнате и так и не понял, почему. Монтгомери научился ощупывать почву, чтоб ему давали делать то, что он хотел. Подмечать, в каком Анна настроении, насколько она занята и с какой точностью тикают часы в ее голове.
А самое главное — он научился врать и притворяться. И когда мальчику было восемь, это уже стало обычной частью его жизни: он говорил, что идет на пианино, а сам гонял с друзьями в футбол. Вместо театра — ходил в гости к кому-то. Если наказание все же было неизбежно, то выкрадывал наушники и сам слушал музыку. Чтоб не быть в тишине. Засыпал он тоже с включенной музыкой, ведь более не мог терпеть одиночество и тишину.
Отец, к слову, все это время жил с ними. Он много работал и много зарабатывал, а также любил сына, пусть и проводил с ним мало времени. Тот дарил подарки: машинки, динозавров и супергероев. У Монти в глазах тот и сам был немного волшебным: его почти никогда нет, а значит, он спасает мир. Тем более папа всегда приносил что-то хорошее, а это ли не признак суперспособностей?
Когда Монтгомери пошел в школу, он возненавидел свое имя. Он понял, что оно совершенно ему не подходит. Так еще и слышал смешки, или же его не могли запомнить одноклассники. С тех пор он даже учителей стал поправлять. Он говорил называть его «Монти», «Монт» или по фамилии — «Куинн», но точно не полным именем. Его ему хотелось стереть и тем самым построить нового себя.
Он начал с малого — занимался тем, что ему самому нравилось. Коллекционировал, играл в спортивные игры, проводил время с друзьями после школы. Безвредные детские занятия, которые дергали нервы матери настолько незаметно, что и та игнорировала. Позже он начал с ней спорить. Отстаивать свои интересы, отрицать свое полное имя. Он считал, что Анна плохая мать, и говорил об этом.
А с годами ей все сложнее было запереть сына и заткнуть его наушниками. Он кричал. Даже если она стояла в метре и молчала, он орал на нее, пока ей не надоедало. Ему даже казалось, что она слышала его, пока не начиналась новая ссора.
Монти быстро рос, уже в двенадцать он был выше матери. Тогда он стал пропадать у своих друзей. Он понял, что даже самая тесная квартирка, где четверо делят комнату, может быть уютнее родного дома. Он давно уже не садился за пыльное пианино, и поверх дорогих рубашек надевал толстовки и футболки со знаменитыми названиями рок-групп и цитатами из кино. Но каждое воскресенье он был дома, и вскоре это воскресенье перестало быть судным днем. Анна поняла, зачем он приходил. Это был ее шанс побыть матерью. И они садились на диван, включали что-то, что им обоим не нравилось, и сидели рядом. Иногда разговаривали. Иногда плакали. Монти было главное, чтоб не было тихо и все было так, как хотел он.
Однако разве смог бы Монти сделать это все в одиночку? Это тяжелый вопрос, ведь в действительности все произошло одновременно. У Куинна всегда были друзья — ребята из соседних домов, одноклассники, у него была подруга еще с самого малого возраста. Ее звали Молли, и мама даже знала ее родителей. Монти знал, что нравится ей. Их родственники думали, что они поженятся. Однако самого Монти девочка не интересовала, и когда ему исполнилось двенадцать, он стал ее избегать. Боялся, что та станет своим родителям рассказывать про его хулиганство, а те расскажут его матери.
В общем, близких друзей у Монтгомери не было, и он вообще не знал, что это такое. А потом он решил сходить на занятия по гитаре, чтоб научиться играть песни любимых групп. Там был этот тоненький мальчик в огромном свитере. У него были прямые волосы, голубые глаза и поросячий нос. И краснел он часто: то от жары, то от холода, становясь точно поросенком. Сначала это было незаметно, но он был на голову ниже Монти. Зато в остальном был очень обаятельным и красивым. Куинн знал, что такие нравятся девочкам, да и ему он тоже показался симпатичным.
Монти решил познакомиться и стал, как обычно, шутить, язвить, пинаться и баловаться. Всех это обычно веселило, но этот реагировал скучающе и даже игнорировал. Тогда Монти разозлился и стал придумывать истории, выдумки, но и тогда этот мальчик никак не отреагировал. Куинн отсел и угрюмо стал играть несуществующие аккорды, пока этот мальчик не подошел и не представился. Его звали Уильям, и он занимался гитарой уже два года, а потому захотел помочь новичку. Монтгомери сказал, что вообще-то умеет играть на пианино, а Уилл лишь пожал плечами. Они стали играть вместе.
Оказалось, Уильям талантлив в музыке и математике, у него в семье четверо детей, а также он планирует поступать в Оксфорд. Монти не знал, в чем он талантлив и что собирается делать, но отчего-то Уиллу всегда было интересно слушать его. Про то, как его достала учительница, про игру в футбол или про какого-то забавного мужчину на улице. Про музыку, про фигурки динозавров, даже про семью. Хотя про это сам Куинн не любил говорить, не то что слушать. Про то, как он ловко соврал матери или подрался с приятелем, Уилл слушать не любил, и Монти быстро перестал об этом говорить. Уильям пускал Монти к себе, когда тот ссорился с матерью, и его семья быстро приняла его как своего.
У них не было все сладко: отец Уилла пил и часто пропадал. Он был хорошим, когда трезв, но пьяным мог и ударить. Монти знал, что отцы часто бьют сыновей, но этот бил и своих двух дочек. Но мама у них была ангелом, и это не было преувеличением. Уилл сам иногда думал, что она святая, раз терпит и любит всю эту семейку. И в их числе был сам Монти. Он никогда не думал, что можно ощущать такую полноценность, и всегда спрашивал себя, чувствует ли Уильям, что Монтгомери дополняет его?
Тогда у Куинна появилось целых три различных жизни, которые нельзя было смешивать: он у себя в родном доме — огромные стены, диван и мать, что с каждым годом казалась все меньше. Потом его друзья, с которыми он распивал пиво на скейт-площадке и разбрасывался колкостями.
И семья Бейкеров, в центре которой был Уилл и его безусловное принятие, их общий матрас, их пластинки. Матери не стоило знать про то, насколько Монти отличается от выстроенного ею образа. Ребята из школы не поняли бы ни «пустоты» спальни, ни дележки матраса с каким-то Уиллом с урока гитары. Уильям терпеть не мог алкоголь и запах сигарет по весьма понятным причинам, Монти не мог их не уважать.
Но, в общем, Монтгомери адаптировался, подстраивался и выбирал. Он врал, где надо, и делил время на трети. Кому он не врал, так это Уиллу — тот сразу же замечал ложь. Это было бессмысленно. Они знали друг друга лучше кого-либо. У них не было вторых таких же. По крайней мере, пока. И, конечно, они ссорились. У них было достаточно различий или даже слишком много, чтоб те совершенно не конфликтовали. Но уже на следующий день они продолжали дружить, будто ни в чем не бывало.
Они переживали вместе все. Первые влюбленности Монти — нелепые, неудачные и действительно драматичные. Несмотря на шутки и попытки отнестись менее серьезно, Монтгомери постепенно осознавал, что, кажется, это все не его. И Уилл соглашался — слишком много нервов им обоим приносила любовь Монти. Он был несносен и никогда не слушал, так что большая часть их ссор происходила из-за девушек. Тогда он и стал избегать их, презирать и как-либо притворяться, что те ему не по нраву.
Но вот влюбленность Уилла была иной. Бейкер рассказал не сразу, однако присутствие тайны было ощутимо. Оно было подобно тишине: напряженное и опасное. Он рассказал за ужином: ее имя, откуда она и как они познакомились. А Монтгомери не понимал, отчего Уилл не стал рассказывать сразу. Это было странно, непривычно, он не заметил, как стал ощущать в незнакомой девушке врага. Монти язвил, ругался, пока не спросил, почему он узнал не сразу. И ответ был пугающим:
Он и не был. Уилл действительно знал все и понимал. Тогда, как обычно, в его глазах не было ни неловкости, ни злобы. Лишь понимание. Лишь бессилие. Усталость, которая не должна была быть присуща столь юному человеку. Тогда, в прихожей, Монти повел плечом и фыркнул себе под нос. Впервые за долгое время соврал, сказав:
— Да нет, ты мог бы и рассказать, все нормально. Я рад за тебя, дружище.
Привычная языку ложь ощущалась горько и неестественно. Он никогда даже не называл Уилла «дружище». Лучший друг тогда даже скривился столь некрасивому вранью, а Монти ушел.
Вернулся он на следующий день. Как обычно, будто ничего не произошло. Попил с семьей Бейкеров чаю, поболтал с Уиллом, даже поспрашивал о его новой «подружке». Ее звали Аделинн, она была высокой шатенкой с невероятно умными глазами. Она носила милые платья, расписанные цветами и узорами, вместе с кожаной курткой и красными кедами. Она играла на барабанах и читала Вирджинию Вулф. Она идеально подходила Уиллу, и тот сам это прекрасно знал. Когда он говорил о ней, его щеки становились поросячье-розового цвета.
Через неделю Уилльям привел ее в дом, и Монти даже покопался в ее карманах, чтоб найти что-нибудь против этой прекрасной девушки. Ничего. Он язвил и огрызался в надежде вывести девушку, чтоб Уилл увидел, какая она на самом деле. В итоге тот просто покачал на него головой, а Аделинн сидела растерянно. Когда она ушла, Монти сказал Уиллу, что она ему не нравится. Тот лишь пожал плечами. А после Уилл и не заметил, как стал говорить все громче и громче в присутствии Аделинн. Он знал, что был жалок. Знал, что это ему напоминало, и начинал презирать Уилла за собственную ревность.
Сперва они все даже привыкли, словно это излишне язвительное и грубое поведение Монти было видом нормы. Однако лучше все равно не становилось. Как-то Уилл попросил Монтгомери переночевать у себя, ведь тот хотел позвать домой Аделинн. Тогда Монти был в неплохих взаимоотношениях с матерью, однако по четвергам он привык ночевать у Бейкеров, и это стало ударом. Монти не сдержался и сорвался на Уилла. Обвинил в предательстве их дружбы, в отсутствии преданности и даже в том, что Уилл променял их «духовную связь» на «сиськи». Тогда Монтгомери сам заткнулся и решил более ничего не говорить.
Когда он уже был дома, то писал Уиллу длинные извинения — так у них было принято.
А потом, спустя пару месяцев, Монти нашел на их общем матрасе использованный контрацептив. Это ощущалось как измена, но злость была уже настолько нелепой и безосновательной, что, кроме оскорблений, Монтгомери ничего не мог сказать. Он кричал, обзывал и проклинал что Аделинн, что Уилла. Тогда, словно чувствуя, шел дождь. Он делал голос Монти тише и помогал справляться с тишиной.
— Словно в дерьмо окунулся, ей-богу, Уилл! Мерзость какая, это хуже…
— Монти, хватит. — Вдруг разрезало воздух. Голос Уилла был уставший, с хрипотцой, и глаза утомленные. Он стоял прямо, немного по привычке сутулился. Монти тяжело дышал и был словно перетянутая струна. Его лицо было все красное и, несмотря на прохладную погоду, он весь вспотел.
Лицо Монтгомери скривилось, взгляд потускнел и опустился. Всего пара шагов — и их губы сомкнулись в нелепом, мокром от дождя и быстром поцелуе. Куинн тут же отошел, словно ошпаренный, а Уилл только вздохнул, будто разочарованный.
— Мне жаль, — сказал он и ушел в дом, оставив Монти наедине с дождем и белым шумом в голове.
Прошло несколько дней, и Монти вернулся в дом. Правда, написал и спросил, можно ли. Они болтали и пили чай, в гостях была Аделинн, и ей явно было неловко. Она знала — он рассказал ей. В глазах Куинна был вопрос, а Уилл не поднимал взгляда. Вслух он его не произнес. Это повторялось, но многое изменилось. Монтгомери предупреждал о своем приходе, у Уилла иногда были планы с Аделинн. Монти осторожничал и подбирал слова, Аделинн старалась с ним поладить, но между ними часто случалась неловкая пауза. Уилл стал чаще молчать или даже умалчивать. Монти заметил, что о новостях чаще стал узнавать из уст Аделинн, нежели ее дорогого парня. Он стал гостем, а не семьей. Семьей становилась она, и она была куда более приемлемой. Особенно после того поцелуя.
Наедине с Уиллом Монтгомери перестал ощущать, будто его шум и гам, шутки и подколы стали менее принятыми, их стало необходимо подбирать. Он буквально вымаливал из Уильяма слова, вызнавал о планах, словно то была великая тайна. В конечном итоге он решил поговорить и для этого специально учился рассуждать спокойно. Здраво.
— Уилл, я заметил, что в последнее время ты меньше мне рассказываешь. А еще ты почему-то отстраненный. И я будто…
— Монти, мы не можем продолжать общаться. Я не могу быть с тобой, никогда не смог бы. Ты мне ценен, но я не твой. Ты понимаешь?
— Конечно понимаю, я не глуп. Но это не значит…
— Значит, Монти, значит. Ты не перестанешь это чувствовать, уж теперь-то я знаю.
Монти открыл рот, будто собирался вымолвить еще хоть что-то. Слово, высказывание, вопрос. Но мысли словно песок прошли сквозь пальцы, и он ничего не сказал. В голове впервые была такая тишина. Темнота, полная теней внутри, что обычно шептали ему что-то, но теперь замолкли.
С того момента они больше не выходили на связь. Это было лето перед старшей школой, а значит, вряд ли они будут так часто пересекаться и впредь, и это было к лучшему. Монти не желал более появляться перед Уиллом. Ему было стыдно. И этот стыд он перекрывал прогулками и распитием алкоголя с другими своими друзьями. Все лето прошло в до боли посредственном и типичном подростковом саморазрушении, и тогда Монти вновь ощутил, как она — тишина. Но в этот раз он не мог сбежать, ведь она подселилась у него под черепной коробкой и ребрами. С тишиной пришлось познакомиться, и в конечном итоге Монтгомери научился жить рядом с нею.
Его приятели замечали, что он поменялся, и не могли понять почему. Монт стал спокойнее, в глазах появилась опасность, хотя вроде он все так же шутил и так же смеялся. Тогда к нему подошла девчонка из компании по имени Мишель и ее друг с кличкой «Кэш», его настоящее имя знала, кажется, одна Мишель. Монти сначала попытался их оттолкнуть, грубил и по привычке брыкался, но они лишь продолжали болтать с ним. Смеялись с ним. И Куинн привык к этому. В итоге именно эти двое спасли его от тишины, хотя даже и не знали, какая она.
Потом началась старшая школа — по удачному стечению обстоятельств они втроем оказались в одном классе. На первый день в старшей школе Монти опаздывал и, боясь, что в его новом классе не будет никого знакомого, зашел с опущенной головой. А там сидели они и смеялись над ним, мол, чего это он такой зажатый? Так началась новая жизнь. Без Уилла и Аделинн, все так же с матерью, что так и не узнала о поцелуе. Ей и не надо. И с Мишей и Кэшем, которым отчего-то хотелось рассказать все.
После Уилла что-то в Монти заметно надломилось. Даже Анна заметила, хотя она это описала как: «Как же ты повзрослел, Монти». Монти стал с большей легкостью отталкивать новых людей, хотя все так же тянулся к компаниям. Детская наблюдательность словно вновь очнулась, он старался считывать людей и их намерения. Тогда Монтгомери впервые познакомился с развлечениями вроде «близости без обязательств» и марихуаны. Старшеклассники нередко устраивали вечеринки, на которые грех было не ходить.
Кэш и Миша были рядом, и они действительно были хорошими друзьями. Не отворачивали голову, когда Монти срывался. Не стыдили за слезы. Не стеснялись и сами. Они были живые, настоящие, рядом с ними никогда не было тихо. Даже если они втроем молчали. И с такими людьми неосознанно раскрываешься и идешь на поправку.
Так и прошли два года: Монтгомери даже взялся за голову и неплохо сдал экзамены. У него быстро появилась подработка на складе, и он смог снимать комнату в общежитии. Поступал в университет на журналистику: это всем показалось странным, кроме самого Монти. На нее пал выбор будто само собой разумеющийся. Он продолжал встречи с матерью по воскресеньям.
В конечном итоге Монти поступил в Лондонский университет «Голдсмитс». Вот он уже с вещами. Со слезами гордости его провожают Мишель и Кэш, обещая навещать. Мать с легким объятием и приглаживанием волос, то ли с гордостью, то ли с разочарованием твердящая о том, как же ее сыночек быстро вырос. Он садится на поезд до Лондона, усаживается на собственное место. Машет друзьям на прощание, улыбается во все зубы, пряча слезы. Он привык к этому месту. Он закрывает глаза на сиденье и засыпает. И сам не помня, как очутился вновь в своей комнате, открывает глаза. Кажется, он передумал и решил как следует попрощаться с друзьями. Кажется, все было так.