Финн Беннетт
· хорроры + анатомические атласы. Может совмещать просмотр "Пилы" и параллельно листать учебник патологической анатомии.
· работа мясником в лавке дяди. Отбивание мяса успокаивает, разделка туш - вдохновляет.
· коллекционирование старых хирургических инструментов. Самый ценный экспонат - скальпель 19 века с костяной ручкой.
· варка странных супов из всего, что попадётся под руку (иногда съедобно, иногда - эксперимент)
· ведение дневника в виде анатомических зарисовок с чёрным юмором в подписях.
· ночной дождь и прогулки по скотобойням (говорит, что там честная тишина)
· быть заживо погребённым или парализованным, но в сознании.
· что его чёрный юмор - не защита, а реальное отсутствие эмпатии.
· сладкоежки, которые не едят мясо. "веганы пугают больше любого монстра"
· внезапная тишина, где должно быть привычное месиво звуков.
- Сарказм - его родной язык, чёрный юмор - дыхание. Финн может отпустить шутку про труп в морге так, что даже патологоанатом поперхнется. Он грубоват, но не жесток, его любовь к крови почти эстетическая и научная одновременно, как у коллекционера к редким экземплярам. Иногда бывает жутко молчалив - в такие моменты лучше не лезть. Но если припечёт, Финн становится холодным, резким и опасным, как заточенный нож. При этом в глубине души боится, что на самом деле он - пустой внутри, а вся его "интересность" - только кровавый фасад.
- Финн родился в Манчестере, но звёздный час его детства наступал каждое лето - когда мать отправляла его в лондонский Ист-Энд к дяде Малкольму, владельцу мясной лавки «Bennett’s Butchery». Дядя был человеком молчаливым, с руками по локоть в крови и сердцем размером с холодильник. Именно он впервые подвёл двенадцатилетнего Финна к разделочному столу и сказал:
«Нож не игрушка. Но если уж взял — делай дело чисто».
Финн влюбился в этот мир мгновенно: запах свежей крови, холодный блеск лезвий, уважительная тишина перед ударом. В 14 лет он уже официально помогал - мыл полы, потом перешёл на отбивку, а к 16 сам принимал заказы от местных ресторанов. Дядя Малкольм хрипел: «Из тебя вышел бы хирург, парень», на что Финн неизменно отвечал: «Хирурги не умеют так развлекаться».
В обычной школе его считали странным, но не опасным. Он никогда не бил первым, но если его задевали - отвечал так метко и больно (словами или исподтишка, но без свидетелей), что к старшим классом его обходили стороной. Лучшими друзьями Финна оставались дядя, старый пёс Бастер списанный с бойни, и ночной Лондон.
За день до исчезновения он был в Англии - в Лондоне. Тот вечер выдался тяжёлым: крупный заказ на двадцать килограмм ребер, завал по документам, а под конец смены дядя Малкольм пожаловался на сердце. Финн закрыл лавку, вернулся в свою съёмную комнату в Манчестере, на ночёвку обратно в Лондон уже не было сил, упал на кровать в одежде и с мыслью:
«Может, бросить колледж? Работать у дяди на полную?».
Засыпал он тяжело - ворочался, скинул кроссовки, но так и не разделся. На тумбочке рядом с кроватью лежали зажигалка, пустой термопакет и старая анатомическая брошюра.
Проснулся он не от будильника.
Белая вспышка пришла не снаружи - изнутри. Из груди, из позвоночника, из того самого места, которое в детстве пульсировало всякий раз, когда он думал о той странной внутренней границе. Вспышка была беззвучной, но Финн мог поклясться, что слышал треск, как при переломе кости. Он даже не успел испугаться. Просто моргнул - и вместо привычного потолка с жёлтым пятном от протечки увидел мрамор. Высоченный. Холодный.
Комната осталась его. До последней трещины на подоконнике. Но коридор за дверью… коридор стал другим.
Его первая мысль была такова: «Вырезка всё-таки была несвежей».
Финн до сих пор иногда бессознательно делает ножом характерный жест мясника - короткий, рубящий, даже когда в руке ничего нет. В Академии это замечали. И задавали вопросы.