Пост 06.05.2026
„Я жил на грани безумия, желая познать причины, стучал в дверь. Она открылась. Я стучал изнутри!“
Разбои, грабежи и прочая криминальная деятельность
Он—бог подстрекательства, бог акробатики и всего того, что не касается чрезмерной интеллектуальной деятельности. Сложить два плюс два он, конечно, может, но на этом его познания и ограничиваются. Не стремится ни к чему, кроме хаоса в своей жизни и жизни других, причём делает это вполне осознанно. Не любит скучные философские разговоры и обсуждения, предпочитает действовать стремительно, совершенно не задумываясь о последствиях совершённых поступков. Зачем ему напрягать свой мозг ради столь примитивных вещей? Лучше выстрелить и промазать, но потом снова попасть в цель, чем долго рассуждать, так и не взяв в руки пистолет.
Цирковое шоу—это вся его жизнь. Он творит что хочет и когда захочет. Но в отличие от былых безобидных фокусов теперь он жонглирует не шарами, а термическими гранатами со снятыми предохранителями. Люди стали его бояться—и правильно делают. Если маньяка можно поймать, каннибала словить на удочку, то от непредсказуемого Каспера можно ожидать чего угодно. Толпа привыкла к обыденности, а значит, всё, что выходит за рамки их понимания, потенциально является для них угрозой.
Он умеет появляться из ниоткуда, порасспрашивать, подслушать, а потом исчезнуть—Бог его знает, в каком направлении и для чего. Никто не знает, зачем он лезет в чужие похоронные процессии и подбрасывает в гробы воздушные шары с гелием, но наутро мертвецы улыбаются. Фокусы это или обычная магия—уже не важно.
Каспер не ищет смысла, потому что смысл—это смирительная рубашка от которой он так стремится избавиться. Дэдмен вырезает на ногтях имена случайных прохожих, чтобы через неделю, наматывая кишки на кулак, прошептать то же имя с нежностью первой любви. Ему не нужны философские споры о добре—он предпочитает поспорить с чужим сердцем: выдержит ли оно пятьдесят ударов за минуту, когда он приставит нож к шее владельца.
Его появление на свет—акт чистого безумия, порождённый порочной и неофициальной связью. Что общего у цирковой артистки и богатого мужчины? Правильно, ничего.
Элоиза Дэдмен была глубоко несчастной женщиной, находившей отдушину в бродячем цирке, кочевавшем из одной страны в другую. Сбежав из дома в 16 лет от пьющих родителей, она присоединилась к странствующей труппе в надежде начать новую жизнь. Элоиза была невероятно гибкой и талантливой, поэтому буквально за пару лет стала одной из самых главных звёзд «Fantômes du Cirque». Но на собственную беду и неблагоразумие она познакомилась с мужчиной Бернардом, который быстро вскружил молодой гимнастке голову и вступил с ней в связь. На протяжении месяца, пока цирк находился во Франции, Бернар и Элоиза встречались, но в конечном итоге расстались по инициативе Тенбриджа. Дэдмен тяжело переживала расставание, усугублённое внеплановой беременностью.
Каспер родился слабым, бледным и безэмоциональным. Элоиза боялась, что её сын не проживёт и года, но на её счастье (и несчастье других) Дэдмен-младший выжил. Мать продолжала выступать на высоте, и Каспер каждую ночь с четырёх лет смотрел на неё с земли, ожидая, не сорвётся ли она сегодня.
В четырнадцать лет случилось то, чего Каспер боялся всю жизнь: мать, выступая в Марселе под сильным дождём, поскользнулась и сорвалась. Она выжила, но сломанный позвоночник приковал её к коляске на всю оставшуюся жизнь. Два года Каспер выхаживал её, одновременно зарабатывая уличными фокусами и подработкой в цирке, откуда его вместе с матерью по доброте душевной не выгнали.
В семнадцать лет Каспер стал мрачнее и неразговорчивее, улыбаясь только тогда, когда выступал на сцене перед детьми и взрослыми. Элоизе становилось хуже, женщина знала, что умирает. Пролежни на спине давно превратились в открытые раны, пахнувшие гнилью. Каспер каждый вечер промывал их, не чувствуя отвращения—только пустоту, которая росла вместе с ним, будто младший брат.
Осенью того же года Элоиза умерла, напоследок прошептав имя «Бернард» и слово «отец», и что-то ещё невнятное, чего Каспер не понял.
Наутро Дэдмен копал могилу за старыми складами, где земля была мягкой от гниющих опилок и крысиного яда. Гроб сколотил из досок, оторванных от задней стены их фургона—той самой, которую Элоиза просила починить три года назад. Он хоронил её на рассвете, без свидетелей, без священника. Когда последняя горсть земли легла на грубый холм, он достал из кармана её единственную ценность —старую афишу «Fantômes du Cirque», где Элоиза Дэдмен была запечатлена в полёте, выгнувшись так, будто позвоночник у неё действительно никогда не ломался. Он молча сжёг афишу над могилой. Пепел упал на глину и смешался с землёй.
Директор цирка, мистер Гэнсен, случайно узнал о смерти Дэдмен, не обнаружив её в фургоне, и, сочувствуя Касперу, предложил ему постоянную работу в стенах их труппы, которая решила на два года осесть во Франции, так как дела здесь шли лучше всего. Каспер согласился, потому что ему нужны были деньги на собственное существование. На удивление, он оказался куда более талантливым, чем мать, но даже его умения не могли покрыть его растущих нужд. Цирк кормил, но не давал свободы. Каспер хотел большего—не денег, а ощущения, что он может взять всё, что пожелает, просто протянув руку.
И однажды ночью, гуляя после выступления, он увидел пьяного мужчину, который вышел из ресторана и не мог открыть дверь своей машины, до неприличия дорогой. Каспер не думал. Он просто подошёл, улыбнулся своей цирковой улыбкой—той самой, от которой дети визжали от восторга, а взрослые невольно аплодировали и спросил: «Помочь?» Мужчина кивнул, и в следующую секунду Дэдмен воткнул ему в горло заточку, которую носил в рукаве для трюков. Он забрал кошелёк, кольцо и пачку сигарет, наверняка безумно дорогую.
Это было легко. Слишком легко. Проще, чем жонглировать тремя кеглями под куполом. Он опустился на дно стремительно, как когда-то сорвалась его мать. Но в отличие от неё—не сломался. Дно под ним прогнулось, но выдержало. Он спал в подвалах, где пахло мочой и прелыми тряпками, ел объедки, крал собак у горожан, чтобы потом продать их живодёру, а однажды задушил проститутку за то, что та назвала его «милашкой». Он не чувствовал отвращения к себе, только гордость за то, что теперь может позволить себе больше, чем другие.
Однако даже Дэдмен понимал: большие дела в одиночку не провернуть, требовались руки. Чужие, верные и такие же гнилые, как его собственные. По удачному стечению обстоятельств он прибился к группе таких же преступников, как и он, правда, в отличие от них, он обычно долго не думал, а действовал, частенько подвергая других опасности. Однако его таланта к взлому и кражам никто не мог отрицать, поэтому его не выгоняли. Через полгода он особенно сблизился с Ронаном—как оказалось, сыном того самого Бернарда. Каспер узнал это случайно: они сидели в баре, Ронан был пьян и говорил о своём отце, о том, как тот бросил какую-то циркачку много лет назад. Каспер не проронил ни слова. Он не почувствовал ненависти. Не почувствовал желания мстить. Не почувствовал родственной связи. Всё, что он ощутил—это лёгкое, почти гимнастическое удовлетворение от того, что Вселенная, наконец, перестала быть скучной. Перед ним сидел брат. Кровь от крови мужчины, который даже не пришёл навестить бедную Элоизу.
Каспер решил не говорить ничего. Не сейчас. Пусть Ронан ещё побудет в неведении. Но он не успел сделать ровным счётом ничего—ни вздохнуть, ни допить стакан с дешёвым виски. Их предала Коралина—потаскушка Ронана, которая по совершенно непонятным причинам решила разрушить их криминальную идиллию. От полиции Дэдмен бежал недолго, его поймали. Чтобы избежать тюремного заключения, он умело изобразил сумасшедшего, и его упекли в психиатрическую больницу. В таких учреждениях редко лечат пациентов, но Касперу это даже понравилось. Здесь хотя бы не притворялись нормальными.
Первые три недели он блистал—вырывал кнопки из матраса, чтобы на спор проглотить их и сдать обратно в унитаз с улыбкой фокусника, который только что достал кролика из пустой шляпы. Санитары его боялись, но не так, как люди на воле. Они боялись ровно настолько, чтобы не заходить в палату без нейролептика в шприце.
Хлорпромазин вливали в вену медленно, и Каспер чувствовал, как плавится его мозг. Потом ему сделали электрошок. Семь сеансов. После третьего он рыдал на коленях перед главврачом, целовал его туфли и клялся, что больше никогда не будет чудить и пугать санитаров. После пятого он уже не помнил имени матери. После седьмого у него пропало желание что-либо делать—даже дышать казалось слишком сложным трюком.Восемь месяцев спустя комиссия признала: «Каспер не представляет опасности для общества и нуждается в переводе в учреждение закрытого типа с облегчённым режимом».Никто не проверил, правда ли это. Никому не было дела. А зря. Очень зря....