"ОЖИВЁМ - УВИДИМ"
Спички и свечки, чернильные ручки, аптечки,
Колючие проволоки, нитки, иголки,
Остановочки, речки, моря, островочки,
Точки-планеты, жемчужинки-звëздочки,
Исчезнут словечки, исчезнут учëные,
Кончится свет и закончатся тени, потом измерения,
Скорчится время, закончится времечко,
С ним - приподъездные речи и семечки.
Ну что уж, пусть входят, пусть топчутся...
- "Всë, закончили - всë закончили!"
Вдруг, как дрогнуло, как подпрыгнуло,
Я включился. Настроился. Выпал.
Я терплю, как булавкой заколотый вымпел,
Я - кофейное зёрнышко в сахаре.
Я погрýжен на дно в белый шум.
Мне на дне говорят, то что море здесь сладкое,
Говорят - первой свежести рыба,
Говорят, что за месяц селёдки повысился выбор
Они в пять переносят дела и тела перевозят в барсетке
Лижут пляжный песок волны радио,
Жар тринадцати тыщ ядер солнечных ядерных
Горячее ступней женских ножек.
Говорят: "Ключ под ковриком, заходи.
Мы выходим в эфир через ..Три..Два..Один.. -
"Здравствуй, Ядерный Взрыв! Виват, Радиация!"
Выше и выше карабкался альпинист.
Опомнился и вернулся к дистанции.
Чëтко решил: "Новые высоты - новая жизнь!
Чтоб других не пускали ко мне на скалы,
Следовательно, нужно пометить, чьи ж тут горы.
Так, флагом взмахнув нагло, и, порвав натяжной потолок,
Карлик, с плеча подкосив Атланта, закончил пролог.
Небо не терпит потери плеч великаньих.
Гремели гигантовы кости, горстью упав.
Остекленев, небо билось о камни,
А человечки-наплечники кочевали с погон в черепа.
Череп лежит, а им, нелегалам, тут так и жить теперь
Под светом солнца, спёртого из-под осколков стёкол.
В черепной коробке коммунального общежития
От нижней челюсти до чердачка черепичного – безнадёга.
Подвешено солнце в черепе к темени.
Возможно, когда-нибудь солнце потухнет,
Предоставив простор разгулявшейся темени,
Но пока что – моргает опухшее с кухни.
Оно собирает в гербарий квитанции.
Человечки меняются, платят за свет.
Между каждым владельцем кухни дистанция
Человечку чётным быть легче, в числе, равном двум,
Чтобы к вечеру, делать от нечего, новых делать людей,
Чтоб обслуживать солнце-молчун поручить оставалось кому,
Чтобы следующих новых людей голосастый оркестр гудел.
А удел человечка навечно – успеть:
Каждый последний хотел, как полегче взвалить себе небо на плечи.
Ведь когда-нибудь солнца погаснет свет…
…От зачесавшихся рук человечьих.
Теперь Солнце – хозяин, человечек стал гостем.
Жаждет жадная Кухня новых владельцев.
А этот – так, просто дурак с костыль ростом –
В радио-волны ныряет, забывая последнее дельце.
И вот, новые люди, их дети, щенок, стеклопакеты, паркет,
Под паркетом – в скелете – скелет, и скелета последнего доля.
Кто последний умрёт пусть на кухне погасит весь свет,
Ждёт дверной глазок, глаз рыбий,
(Глаз не выдавишь же пальцем),
Однажды, как будто случайно, представь,
Не объявляя войны, пока ты пьёшь чай,
Отражение в ряби на чае, привстав,
Прошепчет печально: "Встречай..."
В затылок Тревога трезвонит и жалит,
Ёкнет Тревога и выплюнет, сжавшись:
Провалится ком не проглоченный - Паника,
Уводя, как флейтист, Переживаний войска.
Откáшляет эхом Паника: "Паинька!
У Тоски сорок восемь часов в сутках.
Пережив, увядая, неведомый час,
Не прожевав свои вечер и утро,
А из мутного зеркальца в кружке вынырнуть
Не захочется. И Усталости выше сталинки.
От воспалённой люстры взгляд вывернут,
И трещат, как кинцуги, хрусталики.
Как в лоб поцелуй - Мигрень на прощание.
В хороводе своих многочисленных лиц,
Тоска разойдётся, пляша по-шаманьи
Но Она никогда не прощается вслух.
Слегка Тишину горизонт перебьёт.
И уже, обожжённую пасть распахнув,
Мне комфортней в компании фобий.
Пусть на фоне рябит общество -
Только не в человека бессмертного.
Я живучей в своëм робком панцыре,
Не прижучит таких конец света.
Человек мне однажды доказывал,
То что он - не проекция мысли.
Между нами всплыла недосказанность.
Спор утих. Человек растворился.
С той поры в человеков не верю,
...А во-вторых, потому, что нигде, даже в будущем, в общем, не лучше.
И потому, лучший способ убийства уснувшего времени - покусать циферблат усатый.
Я пытался, но он вырывался и время бежало. Навстречу ему - дождевая туча.
Я решил: "Дождь пошёл, ну и я пойду". А тот думал лишь сад засадить рассадой.
А снаружи всë так же и лижет асфальт, расчесав гребнем рыжим прядь ЛЭП волосатой,
Волочил, жирный, запахи тыщ пассажиров троллейбус, что движется на восток.
Испытавши восторг, меня съел, и я сел. Мне сосед с остановки махал в след хвостом;
А на востоке из окон в тот день наблюдался восход, уплывающий в запад.
В прогнозе на завтра газета в костюме, дождавшись посадки, читала: "Местами осадки".
Внезапно, она завопила с азартом: "Запомните: брат брату Брут! Что бы вы не спросили - вам врут,
И вообще - правда в силе. В доме хрустальном четвëртую стену пробить каждый крут,
А если из стали? Кстати, не купите мазь от иллюзий с побочными снами и запахом сладким?"
Себе полушепотом что-то под нос шепелявил троллейбус, идущий на запах:
Про неизменно меняемый мир, объявивший себя сам же ядерной зоной;
Про воздействие ливней кислотных со вкусом лимона, плодящих колонны зонтов на двух лапах;
И в конце подытожил: "Позор невменяемым, злобным аэрозолям - убийцам озона!"
Поворчав, замолчал и причалил, нечаянно скинув меня в зыбь газона.
До земли зазудело у зелени. Зëв открыв, завопил: "Избивают! Зовите жандарма!".
А мне и не холодно, даже не жарко, и я, так сказать, перекрыл ему жабры:
Движеньем не жалким прижал к чернозëму, сбежав. Всем плевать на зелëного зовы.
Вот и я поплевался без злобы и дальше поплёлся по-зомбьи с безжалостной внешностью жабы.
И что им мешает понять, что плевать можно, в общем, на всë: на пожары, на ливни,
Затопы из лавы, приливы/отливы, облавы, отловы гадких грабителей, падких на ливер,
Минутные лавры за то, что ловили, а к ним же в столовой котлету с подливой, пожалуй,
На плач тектонических плит, и на то, что вход в Ад вам отрыли давно ещё где-то на Кольском,
И на вахтëра с хвостом, с мордой пëсьей, что у входа очëчки протëр, начиная с вопроса:
- "А пропуск? Будь ласков" - "у меня только паспорт..." И ладно, не надо мне Ада. И здесь не прохладно вовсе,
Где мой монолог прерывал стенд-отросток в голосастых рекламных обносках.
А на нëм блеклый постер с товаром для взрослых с безвкусным названьем "Бессмертие",
Опросник, гласивший "Вы верите в..." - далее порван столетний пергамент и подпись:
"Слово Божье в карман не положишь." Но на свеженьких скидках я ожил, опомнясь.
Мимо время неслось, прокричав свои трели. Часы на меня посмотрели. Пол третьего.
Я выкрутил шею и встретился взглядом с местным трамваем - скитальцем-отшельником.
Плавно панцырь трамвайный облезлый проплыл в межпространственном царстве полудня.
А сзади, приплавленный будто, костями за шпалы цеплялся скелетец замшеленький,
И пальцем пришелец указывал в север - холодный и не многолюдный.
Трамваево преподношенье фалангой сверлил атмосферу, как штопором.
Через мгновенье я двинул в ту сторону, осознав: "Это знак, как ни как, чтоб его!"
Покатил, по пути мелодично гремящий скелет, видя землю, а я видел небо на его подошвах.
И выполнив миссию, в прошлое он удалился. И я - в направлении противо-положном.
Так меня навигатор-помощник костлявый заставил лесными петлять коридорами
Мимо корявых жильцов коренных и корой перекормленных доверху монстров,
Мимо болот с затонувшим в них городом, где, по эко-тропе, не сходя с траектории,
Пузыри сквозь зелëную жижу, визжа, продираются с воплями "Вэлком ту Москоу!",
Мимо Директора леса, застрявшего толстого в топях, бродившего тут, как повеса,
Мимо тины сетей-паутин, что плетут в три руки пауки-водяные по старой традиции,
Мимо мхов и лишайников, шаек поганок, репейников-попрошаек, что клеятся к шерсти
Длиннопалого мага, по лесу идущего в поисках лезвия, только побриться бы.
Правда, маги они на бумаге - мошенники просто, в лесу обитают из принципа.
Они - беглецы, на которых охотятся рыцари ордена "Ста Перочинных Ножей".
И пока леворукие маги, надевши дураги, пишут заклятья, услышав которые б, принц упал,
Нагло на них надевают стальные ошейники сто чистокровных правшей.
А мне параллельны все правые, левые. Берега одинаковы, моë искренно мнение.
Я - Река. У Реки есть дела, есть течение и истечение времени обыкновенно, наверное.
В книжках ясно написано: "Если Лес у вас неуправляем, то подключайте Искоренение",
Но проще, скорее, уйти от конфликта в порталы, за белыми флагами магов. Проверено.
Лес был покинут мной в пять часов вечера, сзади зелëный астрал оставался.
Я, отчëтливо помню, читал о порталах в оккультном учебнике магии чëрной.
Экземпляр на Уделке мне впаривал чëрт, законспирированный в иностранца,
И пророчил богатства и власть и почëт, беговые кроссовки, а к обуви - щётку.
Это всë, и не только - за тысячу триста пятнадцать. Но я отказался.
Ведь, не важно, хоть даже я мир объявлю своей ядерной зоной комфорта,
Деньги мне пригодятся по форме в ином ритуале, где ежедневную жертву из мяса
Требует жерло алтарной кастрюли, чтоб пламенем синим пылала конфорка!
И вот так каждый лист календарный уходит в отрыв, ну а я на цепи, как не выл бы, не гавкал.
Я б сбежал до начала зимы за экватор, с Земли, но срываться, увы, непрактично пока.
"Не выходи из комнаты, оставайся в убежище личном" - отлично писал ожучившийся Кафка.
Но пустой холодильник просил, и я вышел, чтоб хотябы, во-первых, купить молока...
ПРИСКАЗКА 5. ПРОПАДИ ПРОПАДОМ.
Шестьсот отшагав маршей, перебил асфальт в кашу, втоптал двухэтажку, за ней трëшку - еë тоже в крошку, так по ступенькам до ста, как матрëшка. От мошек до дворцовых башен - ботинки всë в грунт вмажут. Так будет с каждым, не важно: живой ты, или скажем, нежить, труп, - опять же - в грунт. Человек, спрут, мутант, робот, фрукт - всë одно - в подошве камешки. Стëр сапожников заживо всех до единого, вернулся в прошлое делиться опытом, разрушать парадигмы, уничтожить живности наплодителя и прародителя роботов. Но машина времени вся из себя робот тоже, да и версия пробная, потому обувной наполнитель плавится, с плотью потной, шипя, обнимается плотно. Так ботинки себя уничтожили сами же топотом, и теперь как хотите, мутант-носитель, вариантов полно: в подземелье пройди подполом или пропади пропадом.
Хирургически точно между собой тротуарная плитка прошита.
"С любовью, ваш..." - подпись: "...хирург, вышивающий крестиком."
Эти швы не зацепит лишь только шагающий на руках Шива,
Обходящий по классикам каждый шов, опасаясь, что треснет он.
Ваш хирург каждый день прикроил к тупикам, тень дней - к улицам;
К теплотрассе под мост - неформалов невесту и жениха.
И на площадь пришит, у подножия вождя революции,
Делегат шестиструнной культуры; и во двор - лебединый балет ЖКХ.
Вот и я, огибающий щедро дугой этот шабаш у площади Ленина,
Подставляю висок под двустволку глазниц, чьи двубровые очи не бдят.
Монументовы взгляды опередя, я ритмично кочую, не щадя времени
Мимо обременённых витрин манекенами, что ждут места в уборные в очередях.
А с другой стороны - с подземельной изнанки - давно всë не сладко:
Швы, сгнивая от сырости, рвутся и ниточным вниз осыпаются прахом.
О дальнейшей сохранности нечего париться - времени швы, проигравшие в схватке,
Вшами прессуются в почву, а черви на ужин съедают всë махом.
Для подземельных цивилизаций земля стала пухом давно и поныне.
Они насылают обрядом дожди и отряд муравьиный из канализации.
Муравьи перегрызли все нити, чтобы трубы заводов обрушились пылью,
Потому и спускаются вниз экспедиции по подземельной колонизации.
Хирургически точно прошитая улица смолкнет, пушистым мхом ощетинившись.
Сгинут гиды и гниды, друиды и роботы, тонны бетона лишатся всей прочности.
С наступленьем зимы всë покроется инеем, скорчится молча и тихо откинется.
С почвой пикник породнится. В дальнейшем - обочина вовсе закончится.
А пока между швов втопчет вечер меня и всë прочее, точно втопчет и вас.
Город на ночь возьмёт атмосферу в кулак и, как губку сжимая до сильных осадков,
В водосток с себя с подписью смоет всю грязь: "Худ. Искусства Рубильник, Ударник, Рубанок и Глас -
Ваш, с любовью - хирург, если кратко. До завтра."
ПРИСКАЗКА 6. ПРОПАЛА С РАДАРА.
В лачуге на пригорочке под чëрным облачком
Борода грибочки пихала по бочкам и колбочкам,
Человечьи кусочки - по баночкам, получку - по полочкам;
Лечила косточки, снимала порчи, гадала на хлебных корочках.
Чинила поломанных, ржавых, разбитых, гнилых, перемолотых;
Делов-то: почти без побочек обрывки сшить да склеить обломки поровну.
Так появлялись в пещерах людовища, людаки в паутинах, людыбы в омутах,
На ветках людицы, медлюди в лесу, людолюди в домиках, антилюди в погребах.
А когда Борода заболела, распавшись на части и род человечий закончив, пардон,
Каждый урод-человечек урвал по кусочку себе в экземпляре одном.
И вот, Борода не дарила подарок,
Борода навсегда пропала с радара -
Мануфактурные лица давиться не станут улыбкой в глазок наблюдательный.
Для безликой системы-карателя лица есть должностные и прочие.
Первые - чёрные, как пригоревшие спички в углах, - караулят предателей.
Обречённо о брючину брючиной шелестя, мнут бочИны вторые и топчат обóчины.
В пары брючин рабочих вкручены пары носов, полированных утром в семь тридцать.
Между прочим, все лица лишь ими гордятся, ведь чтобы гордиться лицу чем-то бóльшим,
Чем чхавшими в рябь на асфальте носами ботинок кож. зам. с заграницы -
Нужно сделать чуть больше, чем просто стирать в "пешеход" каждый день свои обе подошвы.
С тыла помятых штанин гражданина (не меньше помят; эС. Советский без отчества в паспорте)
Свис соснового цвета вельветовый задний карман, показав на натянутой ткани проталины дыр.
Глубина дна кармана морскому равна, хоть не рвётся и море Лаптевых,
Но, запрятав в карман потайное дно, гражданин прикарманит Таймыр.
Вороватая липкая лапа по глоткам кармановых ртов зазевавших шныряет.
В тайнике гражданина рутина, душа, паутина, "интеграл" и "лёд-9", день вчерашний, помимо вчерашнего дня -
В закромах брюк кармана одно тело потеет, пару колен к бороде поджимая,
На конец, на прогулку по рельсам в трамвае - три десятки бумажных в рублях.
Тот, что Тело, был маг и хирург и поэт - самиздат сочинял, состоял в профсоюзах.
Как камариков длинными пальцами длани в оконные стёкла карманников вдавливал.
Прикурив "Беломор", он, виниловым блюзом хрипя (самой хриплой из множества музык),
Поджигал уши публик. И после, рыжей лыбкой скрипя, раздувал пепел палева.
Самомнение - брюшко клеща, что пьёт кровь, пульс у вены подвздошной прощупав;
Левоплечные черти пищат, зубы-чётки трещат. Лишь он станет сюжеты вещать -
Представители литеры, мнений лидеры верещат, слёзы счастья роняя с опухших прищуров,
Обещая построчно за "Адамовы рёбра" его серебром тридцать рёбер вручать и сюжеты в печать.
Световые века висло тело поэта над текстами мятыми. Плесенью, мхами, опятами, мятами, корочкой
Покрывалось из пятницы в пятницу; маялся пьяница, но профсоюзам не в кайф тунеядство.
Тунеядцев-поэтов без всех лишних почестей судили всегда за такое притворчество.
И забросив проекты, мгновенно исчез он, так просто, как в споре сказать: "Как два пальца!"
Волосы отпустив, скрутив бороду в косу, влез в коммуну - и в лес. Вырастил огород, в садоводство врос весь и полностью.
Цепью сóсны с собой связав, от спила спасал леса. Но, череды происшествий впоследствии, перестал ходить в лесопóлосу.
Пожары лесные ботинки с кож. зама удобные плавили в жвачку гудронную; Как сухоцвет из гербария, жар огня тело высушил окончательно.
Так, по-кошачьи свернувшись, мурча и фонарную юбку задрав, он под юбкою тщательно в лавку впечатался.
Мануфактурные лица асфальтову твердь превращают в асфальтную мякоть.
Лапы липкие тянут из задних карманов не много в свой задний карман, из которого тянут не много в свой задний карман, из которого тянут не много в свой задний карман, из которого тянет не много,
У сухоцвета увидев лицо, потерявший рассудок, сразу взявшийся прятать
Гражданин в свой помятый вельветовый задний карман его - Карманного Бога.
"Надо б избежать кары ранней" -
"Внемли, жалкое зло, претензии!"
Онемело всë, сжалось - исчезли
Дно, шаманы и люди. Вне времени
Чтобы зло их не свергло, там дом.
Проживать день за днëм продолжают,
Ну а зло ещë ждëт. Подражай ему.
...В заднем кармане - дзен и немало мани, чакры, манны, кармы и маны,
Гёдза, буузы, пельмени, хинкали и манты обеденные... ммм, объедение!
"Вам с собой?" - Всё в пакете с пакетиками. А ещë, тут в кармане карманы:
В правом - паспорт старый, в левом - паспортный стол для нового обретения.
Уже ниже, по "улице Швов", карманник прошëл по карманам патрульных карманной полиции,
Те за ним же. А он машет руками, как птица, и, мол, не того накрыли, а его - раз, два, под крылья скрутили лица при должности,
Так ещë морщатся, как моржи в возрасте, или как когда стал трëхдневный борщ кислый,
И ведут явление это в карманное отделение разгадывать кроссворд наивысшей сложности.
А там рапортуют, что в общей сложности, за всё время, без тонкостей, тайных деталей и лирики,
В области частных карманных потёртостей в полость кармана в контрабандных мешках,
Исподтишка просочились, замечены, рассекречены и задержаны сорок три смутных религии,
Во имя Тупака и Бигги, Высоцкого, Цоя, Хоя, Горшка -
Бывают же психи с их "хи-хи-хи". Или вот: хиппи без психики, зато с психоделиками.
А на деле - еле-еле, но люди, и на том спасибо,
Ведь еле-люди не людоеды (хоть вторых доели ранее двумя понедельниками
Людоедоеды карманные... да и те теперь люди нормальные, веганы по ксиве).
Где-то слева, нырнув в длиннорукий свитер, сидит один тип в самом сердце бездны личной палаты,
Сам себе сочиняет под патлами свиту из вурдалаков с прелестным личиком в человечьем обличии.
Не вывозит и просит его со всеми автобусом вывезти, только нет средств безналичной оплаты,
Ведь по карте выгодней нынче выйдет платить, чем если платить наличкой.
Или в "Правое Карманово" на электричке вниз, где граффитист рос под что-то типа "Нирвана
В стиле хип-хоп-техно-хард-пост-панк-рок", для своих - Ваня "тройка", а для вас - Иван Гог.
Мог до трёх считать только, и, в подъезд заходя с трёх ног, рисовал на стенах слова из трёх букв Ваня:
"Пис! Мир вам, май. Мне мир ваш мал. Вот Мой мир - три икс эль, как Кин-Дза-Дза, всё тип-топ там" - и подписал: "Тут был ваш, виз лав, Бог"-
Хотя, Бог этажом ниже раньше жил, но о нём, дай бог, позже. Можно в карман ещё глубже, но вам не нужно.
А вот в Париже... Свет звёзд не такой яркий, как с крыши тыщаэтажки карманной здешних, флуоресцентных.
Но целью будет влезть туда целым. Так что, есть здесь кто смелый? Зато слышно лучше, как снаружи
Труженник-карманоноситель, осилив поход в сити, осуждает ценник в торговом центре:
- "Кстати, я вот вчера тратил до вечера и без сдачи, я ж не мелочный,
Айболиту-врачу заплатил за лечение белочки, скотча выпили после.
В общем, у тебя на проезд не найдётся мелочи?"
-"Конечно, мелочи. Будет. Руки заняты, вот, поройся...
По собачьим годам – в «девяностых», подростком, под хеви, хард и нойз более-менее рыжий рос Пёс.
На кассетнике «Пуск» стёр в истерике, «Стоп» - поломал просто, меломанов отлавливал и кусал.
Не любил слишком узкие джинсы и жаркие флиски, причёски, расчёски, воск, лоск и попс.
С шипами носил косуху, косил под суку по слухам, когда от армии косил сам.
В «нулевые» из прошлой пыли по-собачьи не плыли, а, пыл умерив и нрав уняв, рьяно ныряли псы.
Кусая собачью удачу за хвост с синяками, Пёс неприкаянный песни писал, догрызаясь до «поэта-пёсенника».
Но так и сяк – иссяк как писака Пёс. Вместо собачьей удачи – тоска собачья, и миской пустой нереально сыт.
Повзрослеть пора бы. Ведь кошкин жалобно хвост поджатый, пожалуй, прокормится как-то, а вот пёсий никак.
Одной лапой там, второй – в «десятых», с пеной у рта, как в тапок, в мысль вгрызся о всяких амбициях.
В трудовой прописано: «Работал в собачьей упряжке, вынюхивал особо тяжкие в милиции, дворником хвостом каждый бычок мёл в совок,
В горах – псом-лекарем, медведей душил, был пекарем, в цветочном дворике по вторникам в гиацинтах рылся и в ирисах,
Все миски вылизал посудомойщиком» - в общем-то, много потел над чем, и в итоге причалил в портовый ЧОП «Морской Волк».
И вот, все «двадцатые» цапаясь, порвав цепи, без кап, ринга и рефери, Пёс один на один принципы победил в поединке.
Молодец какой, погляди-ка! Смирился, хоть и униформу было носить Псу дико, а к ней ботинки (и зачем псам шузы?).
Отпустил усы, пережил на кпп в коморке десять ядерных зим, откусил ухо каждой из псин, да любой невидимке –
Никому не пройти. Как ни крути и не крутись даже, сторожевой Пёс обнаружит, повяжет, раны залижет и дальше спит.
Так Пёс доедал в «тридцатых» по собачьим годам свой последний десяток пятый, под хрип, храп и звук глазных капель.
То вспомнит портовые паруса, папу-Пса, как подавал лапу, привычку щенячьего возраста выть на солнце.
Может от света, собственно, слепнет в какой-то степени. Слушает собачьи радио-сплетни, в воспоминания в сепии всякий раз вникает.
Не верит Пёс, что не видит. Глаза устали. Щенячьи глаза тоже молочные были, и что, никто не возьмёт с коренными питомца?
Пёс уснул. Как свойский, под Псом скрипит стул. Растёт хвост пёсий во сне, а по нему покидальцы топчутся.
Очередная осень кончится – зима снова. Судьба льдом слепоты скована, и себя под хвост Пëс поджав, стул затëр просто до дыр.
Рыжий слепым всю жизнь был. А вот если б глаза промыл… Но моргнуть не успел – одиночество.
И вот итог и точка вам – повод для любовной линии вбиваю клиньями: сторожевому Псу необходим Пёс-поводырь.
На старте ноября посыпал снег под фонарями.
Все маленькие пьяненькие ангелы решили:
И бросились с небес, паря, ме-
Тались влево, вправо, убивались о фонарь, и об асфальт, и о карниз, и вниз,
Где прожигает свой табак подвыпивший отец.
Растает ангел на глазу сигарки стройной.
Пока халатно от храпа охрана глохла,
Без костлявых пиратских флагов из хлопка,
Отряхиваясь от крабов и капусты нори,
Тихо к бухте угроза шла с моря.
Он плыл словно безмолвный густой осадок
Вскипячённых чайником вод носатым.
Пузырится туманный залив - скверный признак.
Он сошёл, растворился за ним крейсер-призрак.
Такой наглый каприз - не платить за паркинг -
Не одобрил один камердинер-карлик,
Но не вникнув никак в уникальный курс дела,
Среди мух, в требухе от морского кальмара,
Без тела в углу голова дремала.
Закричала б, холодный заметив взгляд вражий,
Но примёрзший язык ничего не скажет.
На дощатом полу, в дождевой грязной луже,
Во весь рост отражался полуденный ужас:
Он ушагал. Язык у башки оттаял.
Голова всех избавить решил от тайн -
Гланды рвал на весь таун, свершая месть:
"Он идëт! Он близко! Он здесь!
Бросайтесь в протесты - тут тесно монстрам!"
В тесноте всем местным конец с их ростом.
Но портовые псы, лишь почуяв усами зло,
Испугавшись, на дно ждать нырнули баржи,
Присосались окошком каждым минога-этажки
К прохожим; шипы наточив трижды заново,
Паники полные брюки, в порту толпясь,
Окуная друг друга попутно в грязь,
Расшибали шлепками о воду шлюпки,
Шли ко дну к существам в желудки.
Всë под землю людей загоняло, рушась,
Подземельцы жуками ползли наружу,
Ситуаций внештатных завальный шквал,
В мире шторм, всë трещит по швам.
Непрерывно Он брëл сквозь обломков брод,
Дым сигарный пуская, как пароход.
Лишь, заместо колючих кудрей, заборы мимо
Оглушительно тихая ночь умывалась холодным дождëм, и
Когда поутру одиноко курил Он - в руины Зима наступила без спроса.
А пока под ногами хрустели останки со снегом новорождённым,
Вы наблюдали Запуск Инстинкта Маниакального Апоптоза.
Собирая пульсации тела в растянутый свитер,
Резким взглядом окинув бескрайние плоскости стен.
Без компасных стрелок и без путеводных нитей,
В своём карточном доме покину под зиму постель.
Нарочито и демонстративно я выброшу паспорт.
Теперь я зовусь «гражданин своего рюкзака».
И рядом, виляя хвостом, наподобие хаски,
Со мной ковыляет моя собачья тоска.
Рассекая потёртый туман побледневшего утра,
Как заряд из ружья, горизонт догоняю бегом.
И туда, где сверкает хрустальная звёздная пудра,
Я поеду, поймав дребезжащий последний вагон.
Мимо комнат вселенских масштабов, где в чёрные окна
Наблюдал, как ссыпается вниз штукатурка из звёзд;
Как нетрезвый создатель с зрачками размером в пол ока,
С дрожью в руках вдыхал млечный путь через нос.
Хороводы планет, ритуальные танцы галактик,
Собравшись в единство, к себе завлекают в союз.
И, покинув сознанье посредством шаманских практик,
Я уйду в никуда, и оттуда уже не вернусь.
Я уйду в никуда, растворив силуэт на рассвете,
Резким взглядом окинув бескрайнюю звёздную даль.
И если захочешь меня когда-нибудь встретить,
11. ИНСТРУКЦИЯ (ЭПИЛОГ).
Где-то здесь в столе оставлено То Самое,
В столе оставлено мной было лично,
Чуть меньше липкой ложки в сахаре,
Чуть больше прогоревшей спички "ФЭСКО",
В завалах параличных проводов, залеченных от пластыря обрезками,
Таблеток мерзких, капель в нос от насморка больничных;
И за пакетами, коробками, за пачками,
В коричневом чехле от паспорта замученном,
В чехле замененном, запачканном,
Под крыльями двуглавой неподвижной птицы
Нашёл То, до недавнего не нужное до кучи, но
Отныне - главное сюжетное оружие, запущенное фразой "Я включился",
Звенящей в кухне эхом в унисон со звоном выключенной лампочки.
И первым шагом, скинув тапочки, зашнуровав ботинки намертво
И предъявив обшарпанный язык себе-охраннику в окошко отражения,
То Самое припрятав (в оптимальном положении пихнув в карман Его),
Я возвращаю ключ под коврик в камеру хранения, там проживавший от рождения.
Шаг стратегический второй я окунаю в снег - суровое сугробное вторжение.
Но нет практически обморожений, мой доспех - колючий шерстяной носок.
Прогноз пообещал мороз под минус сорок жизней в час, а можно б понежнее.
То Самое прожгло карман - обломок солнышка. Ссыпалось небо, шёл стеной снежок.
Шаг номер три - мой мысленный ожог, где я отжёг, что дома на конфорке суп,
Предположительно кипит, и всë не хорошо; мой внутричерепной абсурд
Вскипел взаимно супу, но я вспомнил в этот раз, что мыл посуду после трапезы,
На кухне синеньким цветком горит лишь третий глаз, да и плита совсем не газовая.
А если вдруг пожар - через окно уставшего троллейбуса увижу обстановку.
В инструктажах четвëртый шаг: "Во избежание падений сбитых с толку вас,
За поручни держась, придерживайтесь мнений общества, до его полной остановки".
Но Это Самое, перемещённое из брюк в толстовку, шумит и вызывает злость у масс.
Выгуливать ботинки, пачкать в грязь, предчувствуя мигрень и нервный тик от сбоя матрицы,
Попав под натиск человеческой миграции в общественном, уснувшем в трансе, транспорте;
Пытаться протоптаться сквозь толпу, став на тропу из помеси снегов и химикатов,
Полгорода разъевших труп и пропитавших грунт и пятки - мой шаг пятый.
Шаг номер шесть: свои карманы каждый необходимо защищать от хищной лапы,
Ворующей зарплаты граждан, моральные оставив травмы из улик и лапью шерсть.
Шаг номер семь: вдруг обнаружить, что ещё в начале То Самое прожгло дырищу в латах,
Сбежали из кармана мелочи наружу все, и в том числе наличные деньжата, отложенные на проезд.
Приобрету билеты с карты в кассе, если есть. А Это Самое уже пылает раскалённое, не гаснет
И расползается, производя на свет существ, пока я шаг восьмой в обход веду не в духе
Мимо, за право стать министром не твоих собачьих дел, открывших в лае скаленные пасти,
Кинокефалов, бьющих головами стаю голованов, всех поголовно не привитых и без бирок в ухе.
Девятый шаг - от мистики до бытовухи и обратно:
Оракулы гадают на снегу с лопатами и в дворнических робах,
Я электричку стерегу и еë тёплую утробу, пока толпой снежинки нападают;
Мороз как никогда в ударе,
От падших ангелов остались вмятины в нечищеных сугробах,
А Это Самое, на самом деле, мне уже не надо.
На землю брошу, потушу ногой и сяду
На электричку до конечной,
Услышав громкоговорителя пророчество,
И напишу: "Шаг заключительный десятый.
Конец инструкции от Нечто."
Ведь всë когда-нибудь закончится.
