«Попутчик»  

Многие из вас узнают в толпе российских писателей Евгения Замятина и его программную утопию «Мы». Многие из вас вспомнят, что слышали о деле Замятина — политическом преследовании дерзкого обличителя советской власти. И лишь некоторые укажут, что на самом деле эта история вошла в летопись сталинских репрессий как «дело Пильняка и Замятина».

***

Борис Андреевич Пильняк родился в 1894 году в Московской области под именем Бернард Вогау. Первые пробы пера писателя относятся к 1903 году, когда ему было только девять лет. Следующие 12 лет прозаик тратит на то, чтобы набрать рассказов для целого псевдонима. В 1915 году в литературных журналах и альманахах на свет появляется Борис Пильняк.

Писатель решил взять себе псевдоним, потому что его настоящая фамилия была немецкой. В годы Первой мировой войны это бы вызвало неприятные расспросы. Что вкладывал в свою новую фамилию автор — неизвестно. Известно лишь то, что «пильняком» в Украине называют место лесных разработок. Так же именовалась харьковская деревня, принадлежавшая дяде Пильняка А. И. Савинову и потому связанная со многими детскими воспоминаниями писателя.

Наступает 1917 год. Октябрьская революция гремит и надолго становится предметом пристального рассмотрения и текстовой рефлексии Пильняка. В 1920 году выходит сборник его модернистских рассказов «Былье». В первых произведениях сборника писатель с восторгом принимает перемены, свершающиеся в обществе. Но в последующих рассказах все явственнее становится неуверенность и растерянность послереволюционного Пильняка. С одной стороны, он приветствует разрушение старого, прогнившего мира, но с другой — не видит за этим становление нового. Его идейность противоречива, что объясняет ломанность формы его рассказов. В конечном счете в «Былье» взгляд Пильняка на революцию оказывается пессимистичен, поскольку она несет с собой одичание и разрушение. Этим Пильняк вторит своему другу и коллеге Евгению Замятину.

В 1922 году публикуется роман «Голый год». Воззрения Пильняка меняются, и вот он уже воспевает очистительную силу революции. «Русь старая сгинула, распалась, и пахнуло Русью новой, настоящей, Русью рабочего и мужика», —пишет критик А. Воронский о «Голом годе», но позже, рассмотрев роман поближе, все же находит в нем скрытую критику перемен. Статья Вронского кличет беду — Иосиф Сталин одаривает писателя первым снисходительным взглядом.

В 1924 году в цикле лекций «Об основах ленинизма» Сталин упоминает прозаика и корит его за желание вскрыть негативные явления партийной среды. Пильняк не замечает заряженный пистолет, прицелом ищущий его тело, и в 1926 году пишет «Повесть непогашенной луны». В ее основе — обстоятельства смерти М. Фрунзе и слухи о непосредственном участии Сталина в гибели военачальника. Повесть выходит, и уже спустя два дня номер журнала «Новый мир», где ее напечатали, изымают из продажи. «Злостный, контрреволюционный и клеветнический выпад против ЦК и партии» — такую оценку получает произведение.

Пильняку удается избежать репрессий лишь рядом покаянных писем. Однако амнистия писателя длится недолго: в 1929 году Пильняка отстраняют от руководства Всероссийским Союзом писателей за публикацию в Берлине повести «Красное дерево». Из пистолета стреляют. Ранят. Не смертельно.

6 июня 1922 года советская власть формирует Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит) — орган сугубо цензурный. В этот период художественная критика практически исчезает из прессы: оценивается не литературный талант писателей, а их идеологическая верность. В этом историческом контексте нарком просвещения Анатолий Луначарский придумывает термин «попутчик».

В СССР попутчиками величали потенциально неблагонадежных писателей — тех, кто не состоял в партии и не имел пролетарской родословной, но признавал революцию. Так, Исаак Бабель был объявлен революционным попутчиком, Вячеслав Иванов — просто попутчиком, а Пильняк — «попутчиком». В кавычках. Можно предположить, что с этих зловещих кавычек и началось преследование Пильняка.

В феврале 1929 года Сталин заявляет членам РАППа (Российской ассоциацией пролетарских писателей), что они сражаются не с тем классовым врагом на идеологическом фронте. «Возьмите, например, такого попутчика, как Пильняк. Известно, что этот попутчик умеет созерцать и изображать лишь заднюю нашей революции», — обращает внимание рапповцев на писателя он.

«Дело Замятина и Пильняка» начинается в августе 1929 года. Повод — публикация в пражском журнале отрывков из замятинского романа «Мы», запрещенного советской цензурой, и выход также запрещенной повести Пильняка «Красное дерево» в берлинском издательстве. Пильняк временно торжествует. Как и Замятин, он ратует за свободу литературного творчества и печати, но сталкивается с жестокой реальностью.

Травля, организованная против писателей в 1929 году, должна была стать «показательной поркой», уроком для попутчиков, которые сопротивлялись «большевизации» литературы, проводимой рапповцами. Они вынуждают Пильняка отказаться от должности председателя Всероссийского Союза писателя в сентябре 1929 года. В начале октябре за ним в знак солидарности уходит Замятин, чуть позже — Ахматова.

Писателей клеймит пресса, им не пожимают руки просоветские коллеги, на них рисуют карикатуры, их произведения запрещают, изымают, ругают и винят Пильняка и Замятина, винят, винят, винят в неверности режиму. Пильняк не выдерживает и пишет Сталину покаянное письмо:

«Я могу поехать за границу только лишь революционным писателем. Я напишу нужную вещь… Я должен говорить о моих ошибках. Их было много… Последней моей ошибкой было напечатание “Красного дерева”».

Сталин доволен, Сталин ухмыляется и с барского плеча отпускает Пильняка за границу. К апрелю 1931 года кампания против писателей наконец-то сворачивается. Однако кто-то все еще видит в красных словах Пильняка белый подтекст…

30-е годы творческой биографии Пильняка отличаются его растущим (совсем не поддельным после пережитой травли) интересом к социалистическому строительству. Он путешествует по России и кристаллизует свои впечатления в тексте. Бывает и за рубежом: в Германии, Китае, США, Японии. Он пытается написать антиамериканский роман, он пытается выслужиться, но 28 октября 1937 года внезапно оказывается арестован. Арестован за пособничество троцкистам и «контрпродуктивное» влияние на своего друга и коллегу Бориса Пастернака. Оба обвинения — пустышки.

Сначала прозаик отрицает свою вину. Но следствие начинает работать усерднее — по старой русской традиции на помощь приходят пытки. Они великодушно напоминают Пильняку о его настоящем преступлении: писатель признается в шпионаже в пользу Японии, где бывал и которую любил.

21 апреля 1938 года Пильняка приговаривают к смертной казни за измену родине. Его расстреливают в тот же день в Москве.

О, если этим мертвого бужу,

Прости меня, я не могу иначе:

Я о тебе, как о своем, тужу

И каждому завидую, кто плачет,

Анна Ахматова

Повесть «Красное дерево» асюжетна. В центре повествования находится приезд реставраторов братьев Бездетовых в Углич 1928-го года. Город с богатой историей сохранил множество памятников старого быта из красного дерева после революции. Сейчас же все эти предметы у жителей скупают Бездетовы, чтобы затем продать в Москве. Помогает им в этом Скудрин Яков Карпович — «ходок по крестьянским делам».

«Красное дерево» Пильянка гудит сбрасываемыми с церкви колоколами. Их снимают для фабрики: «И пока ползли колокола на канатах, они пели дремучим плачем, — и этот плач стоял над дремучестями города». «Дремучесть» — повторяемый эпитет, относящийся к городу. Он полностью историчен. Дом Скудрина «безмолвствует екатерининским красным деревом», в нем же «стынет допетровская русь». Жена Якова Карповича живет, как жили в XV и XVII веках, и даже еду готовит того времени. Апогеем архаичности духа города выступает музеевед, пьющий водку с деревянной статуей Христа в полный рост работы XVII века.

Стынут в городе люди не только в дореволюционных временах. У Якова Карповича есть брат Иван Ожогов — «охломон» и ярый коммунист. Он живет с «людьми, остановившими свое время эпохой военного коммунизма», у печи кирпичного завода. Огнев, Пожаров, Ожогов — адепты «пожара мировой революции» — проводят время за обсуждением уже отживших концепций, уже прошедшей Гражданской войны.

Через переговоры Бездетовых с жителями Углича автор рисует панораму постреволюционной провинциальной жизни. Так, братья общаются с опустившимся барином, который так и не смог принять революцию и самым глубоким оскорблением считал пепельницу в виде дворянской фуражки. И заглядывают к семье расстрелянного за контрреволюцию помещика с множеством детей и отсутствием постельного белья на кроватях.

Бездетовы — собирательный образ человека постреволюции. Они нашли выгоду во всех трагичных событиях 1917 года — им за вино отдаются девушки, они выторговывают старину: «Конечно, Бездетовы чувствовали себя покупателями, они умели только покупать».  Для них красное дерево — способ наживы, для жителей Углича — потерянная жизнь. «Искусство красного дерева было безымянным искусством, искусством вещей. Мастера спивались и умирали, а вещи оставались жить, и жили», — подчеркивает нарратор.

В «Красном дереве» Пильняк эстетически осваивает Хаос и ищет связи в разломах «кромешной» российской действительности. Его реальность абсурдна, потому что в ней может жить только безумец. По этой причине такое значительное место в тексте занимает отступление о юродивых. В начале повести нарратор описывает «кренделей быта святой Руси» и рассказывает историю о юродивом Иване Яковлевиче. Под конец жизни он мочился и испражнялся в песок, который верующие в дальнейшем использовали как нечто целительное: давали больным детям в каше. Апогей русского абсурда.

В конце пятой, последней, главы нарратор рассказывает историю появления фарфора в России. Все ее перипетии сводятся к следующему: русский фарфор изобрел Виноградов, но его родоначальником нужно считать жителя русского города Яранска, «кругом китайцами обманутого», и немца, «кругом Европой обманувшего».

Дмитрий Быков (признан иноагентом) усматривает в этом пассаже метафору русской революции. Она также была украдена у иностранцев, достигла не тех целей, которые изначально преследовала, и использовала не те методы, что должна была. Однако в конечном счете оказалась настолько плодовитой в русской почве, что дала некоторый расцвет национального духа. Так и фарфор стал «чудеснейшим искусством, украшающим Земной шар».

Из этой параллели Быков выводит новый оттенок смысла названия. «Красный» в заглавии превращается в эпитет и соотносится с советской властью. В этом смысле миф красного дерева становится мифом русского духа.

Пильняк пишет путано, эскизно, хаотично и отрывисто, монтажно скрепляя фрагменты. Эту особенность стиля писателя часто обозначают термином «пильняковщина». В 1920-е годы прозаиков, обращавшихся к такому фрагментарно-эпизодическому письму, окрещивали «подпильнячниками».

Критика отмечала в этом стиле противоречивость автора, его мутность, неопределенность. По мнению Вронского, несогласованность и дисгармоничность художественного опыта Пильняка не дала ему нарисовать целостную картину революционных дней и оценить ее в позитивном ключе — как это положено.

В эмигрантском журнале «Воля России» анонимный рецензент называет повесть «отдушиной писателя, глотком свежего воздуха», за который его и настигла расплата, и пытается оправдать ее рваность: «А путаницу, быть может, Пильняк усилил для того, чтобы “они” не поняли. Увы, поняли».

Первый критик эмиграции Г. Адамович упрекает хаотичного Пильняка в неопределенности его идейной позиции: «Он путается, колеблется, он и “приемлет”, и “не приемлет”, ему очень нравится революция в теории, на практике же нравится гораздо меньше».

В Пильняке критики видят одновременно и продолжателя, и начинателя. Они насмехаются над его схожестью с Белым и Ремизовым и клеймят его за создание новой манеры письма. Они отказываются углубляться в творчество писателя и воспринимают его неспособность выбрать сторону не как оправданные метания Гришки Мелехова, а как лицемерие буржуя нового типа. «Пильняк жульничает и обманывает нас», — замечает Сталин. Критика ставит Пильняка в один ряд с Замятиным, Платоновым и на страницах газет и журналов превращает его из «попутчика» в предателя. И это оказывает соответствующее влияние на когда-то свободолюбивого писателя.

В 1920-е годы Пильняк пишет:

«Чем талантливее художник, тем он политически бездарнее… Писатель ценен только тогда, когда он вне системы… Мне выпала горькая слава быть человеком, который идет на рожон…».

А в 1930-е клянется в верности партии, воспевает социализм и славит Сталина: «Поистине великий человек, человек великой воли, великого дела и слова».

Несмотря на это Пильняку так и не удается заслужить «звание» политически благонадежного писателя. Он становится жертвой сталинских репрессий, погибая в 1938 году. Остается в истории русской литературы тем самым «попутчиком». В кавычках.

Юлия Юткина