«Шумбрачи каждой чи»: записки из мордовского села
Такси в Саранске находится оперативно. Старенькое Рено Логан делает полицейский разворот, водитель, присвистывая в ожидании неплохой суммы за часовую поездку, выпрыгивает из машины, открывает багажник, засовывает сумки и лихо его захлопывает. Садясь, прибавляет громкости «Авторадио» и выносится на главную дорогу.
По асфальту мчится резво, постоянно выезжая на встречку, чтобы кого-то обогнать. Иногда то справа, то слева красным пятном появляются автобусные остановки, расписанные какими-то белыми снежинками, напоминающими традиционную вышивку. А вокруг простираются поля и леса всевозможных оттенков зеленого. И куда это такси так спешит?
Село Дубенки почти не изменилось за те четыре года, что меня здесь не было. Только в парке положили новую каменную плитку — скоро день района, и в центре появились две новые точки. «Магнит» и «Пятерочка» давно соседятся к частным магазинчикам типа «Алёнушки» и «Теремка». Wildberries и Ozon — только-только, но уже пользуются у местных спросом.
Специальная военная операция тоже диктует новые виды. Недалеко от центра, где сосредоточены пункты выдачи, магазины, аптеки, почта, Росгосстрах и прочее «рос» и «гос», возвышается новый билборд. СВОшник с цветами поздравляет милых дам с 8 марта. На обратной стороне череда лиц в касках и балаклавах просит денежно помогать войскам ЛДНР.
— А деревне-е-то кОгда-а пОмОгу-ут? КОгда-а на нее пОсмОтрю-ют? — спрашивает наш местный знакомый, характерно для Мордовии высоко «пропевая» окончания.
Недалеко от него стоит кирпичное здание полиции. Перед крыльцом каменные баррикады, чтобы никто не попытался протаранить участок. Папа рассказывает, как летом 1991 года рабочий поднял в селе бунт против произвола ментов. Те слишком много пили, буянили, стреляли в мирных, по слухам, даже насиловали и, конечно, никакого наказания не получали. Вот местные и восстали: повыбивали стекла, повытаскивали на улицу всех причастных. Чуть было не дошло до самосуда, но вовремя подоспело подкрепление из ближайших поселений. Какой-никакой результат был: кого-то поувольняли, кого-то поразгоняли по другим районам. Видимо, больше полиции бунтов не хочется.
Низенькая калитка, существующая только в качестве забора для любопытных куриц, оставляет на ладони облупившуюся зеленую краску, заметно выцветшую за много лет. Неподалеку кричат петухи, старая собака не высовывает из конуры даже носа. В отличие от соседей, шушукающихся о приезжих по-эрзянски.
Обычно слово «эрзя» ставит моих друзей и знакомых в ступор. Так называется один из двух народов, проживающих на территории Мордовии. Второй — «мокша». Мокша и эрзя в чем-то похожи, но признавать этого не любят. У них разные языки, разные национальные блюда и разные костюмы. Дубенки — территория эрзянская. Здесь до сих пор можно услышать ломаный финно-угорский язык.
— Как будто обратную перемотку слушаешь, — замечает моя подруга, вместе со мной смотря видео «Уроки эрзянского».
Полноценные предложения, как водится, строят именно пожилые. Поколение помладше обходится традиционным приветствием: «Шумбрачи каждой чи!» У дубенских свой шовинизм: они не особо терпимы к неэрзя и, конечно, к городским.
Одним вечером, вооружившись косой и перчатками, идем на кладбище. Нужно убрать могилу деда и его матери. Солнце близится к закату, и бабушка, покачивая головой в косынке, приговаривает:
— Что ш о нас люди скажу-ут? Так поздно иде-ем. Злых духов пригОни-м.
Папу и дядю это уже не заботит. За долгие годы в Москве и Питере сельские суеверия почти выветрились. Они вспоминают, как ходили в бани — теперь разрушенные, как подрабатывали на заводах — теперь заброшенных, как хулиганили с одноклассниками — теперь мертвыми.
— А тут сОсны для всей России выращиваю-ют.
А раньше лимонад и молоко делали.
Мордовия — регион лесов. Традиционно эрзя относятся к ним невероятно бережно. В лесу всегда нужно здороваться с его хозяйкой — Вирявой, поклонившись березам. Деревья — важный символ исконного эрзянского язычества. Эрзя верят в существование трех миров, связь между которыми можно представить как дерево с его корнями, стволом и кроной. В верхнем мире обитает создатель всего сущего Инешкипаз. Он управляет людьми и созданными им богами в мире среднем. В нижнем же властвуют духи предков, которых так боялась пригнать моя бабушка.
Кладбище стоит на холме, и им с одной стороны заканчивается село. Хотим схитрить и пройти к нему не по дороге, а по полю — в итоге переправляемся через грязную речушку. Мост обходного пути сломался: видимо, смыло дождями.
На другом берегу много репейника и бабочек, а еще очень пахнет земляникой. Узенькая, еле видная тропинка выводит к огромному полю колосьев. Через них и пробираемся к каменной оградке кладбища. Голубые массивные кресты из дерева, березы, ели и кругом трава. Где-то по грудь, где-то по подошву ботинок. Иногда мелькает триколор.
— О, тренды и сюда добрали-ись. Тоже хочу-у могилы искусственным газоном закры-ыть, — замечает бабушка.
Обратный путь прокладываем по улицам. Покосившиеся деревянные низенькие постройки с голубыми наличниками чередуются с двух- и трехэтажными «особняками», как их тут называют, отделанными пластиковыми панелями. Пахнет навозом и скошенной травой. По дорогам, засыпанным щебнем, носятся кошки, собаки, козы и дети. На удивление встречаем много стаек подростков и ребят помладше. В руках не телефоны, а рули самокатов и велосипедов. Мимо проносится очередной парнишка на скутере. Пугаются только собаки, бабушки уже не охают: привыкли.
— Все уезжаю-ют, когда шкОлу заканчиваю-ют. РабОтать-тО негде. Единственная прОблема деревни.
Хотя все местные и говорят «деревня», Дубенки — село, что подтверждает местная церковь. Она имитирует старинную деревянную постройку, но странный блеск фасада выдает в «дереве» пластмассовость. Современная церковь стоит на месте старинной. Ту в советские годы превратили в завод по сборке деталей для телевизоров, а в 90-е все вернули на круги своя. Папа вспоминает, что тогда в церковь привезли совсем юного батюшку. Он жил неподалеку и пил там с местными пацанами, плотно закрывая шторы от прихожан.
Христианизация не обошла стороной и Мордовию, но если мокша почти ей не сопротивлялась, то эрзя все же сохранила за собой право на двоеверие — поклонение деревьям и обращение за помощью к многочисленным духам. В их религии много женщин. Помимо матери лесов, есть Ведьава — женщина-водяной, Лисьмаава — покровительница колодцев. «Ава» переводится с эрзянского как «женщина».
Одна из таких защитниц стоит на перекрестке у крайнего на нашей улице дома. Неизвестный скульптор вырезал ее из дерева еще в те годы, когда мой папа не родился. С тех пор время смыло с идола почти всю краску и оставило множество трещин. Теперь никто уже и не помнит, кому он был посвящен. Папа предполагает, что это такая Встречаава — красавица, что приветливо встречает всех приезжих в село и глотает пыль от проезжающих мимо грузовиков.
Воздух в Дубенках густой и насыщенный. Почти у каждого дома стоит раскидистая вишня. Наливные ягоды пока никто не собирает, оставляют гореть на солнце. Позже они пойдут на вишнёвку — не сильно пьянящее вишнёвое вино. В закатных лучах вишня кажется еще более красной, попробуешь — обожжешь язык. Много крыжовника, много смородины, но все добро прячется в больших зеленых листах. После короткого дождя вода в них собирается в крохотное озеро, и каплей за каплей падает на сырую землю.
Дома у бабушки стоит русская печь, отделанная белой потрескавшейся плиткой. Когда-то ее даже топили. Сейчас она превратилась в склад для хранения банок с засушенными лепестками роз. Бабушка заваривает с ними чай. Устав постоянно копать картошку, которую в основном и сажают в Дубенках, она превратила огород в сад. Огурцы найти еще можно, а вот помидоры заменяют красные розы, кабачки — желтые лилии, баклажаны — бордовые каллы.
На столе в железной миске остывают пирожки, белая пена жигулевского пива поднимается по несколько раз сполоснутым стаканам из «Красное&Белое». Если нужно вымыть руки — лучше вдохнуть поглубже. Вода сильно отдает ржавым железом, хоть на вид и остается прозрачной. На стене висит выжженный моим дядей на уроке труда Есенин. Над ним — барометр. В комнатах пахнет зерном и пыльными покрывалами.
— Этот ковер раньше на стене висел. Под ним даже обоев не было — экономили. Сейчас вот на пол постелили, — рассказывает дядя.
Кусок ковра стыдливо отражается в зеркале. Шкаф — сочетание дерева и стекла — показывает вошедшим хрусталь, ссохшиеся книги и пожелтевшие фотографии родственников, чьи имена не назовет теперь даже бабушка. За окнами все кричат петухи.
Такси из Дубенок в Саранск вызвать невозможно. Все полагаются на силу местного сообщества. Вот и мой папа просит старого знакомого с машиной довести меня до вокзала.
Жилистый мужичок лет 50 становится моим собеседником на ближайшие полтора часа. Он едет медленно, всегда смотрит по сторонам, а когда слушает мои вопросы, обязательно поворачивает голову назад, где сижу я. Лучи солнца, проникающие в салон, отражаются от его серебряных зубов, кое-где проглядывающих в широкой улыбке. Как и все местные, мужичок окает и все шипящие и свистящие проговаривает очень твердо.
— А? Конетщно. Деревенский я-я. Где рОдился-я — там и Остался-я. У нас выйдешь, хоть прирОду послушаешь. Аш от сОлОвья до лЯгушек. Сейчас, и этО самОе, деревня-я почти как гОрОд. И туалет, и ОтОпление. Но дОма Опустаиваются-я.
Деревенские смеются над Саранском: не город-миллионник, а пытается им быть. К Чемпионату мира 2018 года здесь построили огромный стадион, который с того времени почти всегда пустует: никак не набираются там трибуны.
— Эт самОе, пОмню-ю, в КВН слышал. Так ОнО правда. «Собаки по полю гоняют ворон, зачем Саранску такой стадион»? — мужичок заливается скрипучим смехом.
Зато гордится местными высотками, когда-то рекордными для Саранска, с благоговением показывает собор Ушакова и хвастается тем самым МГУ — имени Огарева, а не Ломоносова. Еще один повод для бахвальства — памятник Пугачеву. Он занимал город всего пару дней, но был присвоен Саранском как важная политическая фигура в его истории. Он стоит на перекрестке. Единственный такой в России: больше памятников бунтовщику нет.
— Все тут снОсю-ют, и нОвОе стрОют. ПОчту, вОкзал. Вас провОди-ить?