Это может быть ваша последняя работа.
Секс-роботы. Гонки сперматозоидов. Кремация на орбите. Рынки прогнозов смерти.
На прошлой неделе на ужине в Сан-Франциско с коллегами-венчурными инвесторами эти идеи были предложены как «слишком маргинальные». Но это также были потенциально перспективные инвестиционные проекты, потому что, как известно, чтобы победить, нужно быть неординарным.
Просто подумайте над этим списком. Потому что, мне кажется, он говорит нам кое-что важное. Последние инвестиции — это те, которые API заменить не могут. Потому что всё остальное поглощается.
Несколько недель назад я написал нескольким друзьям о стартапе, который меня очень заинтересовал, чтобы они оценили его с точки зрения аналитики. Этот стартап был закрыт за 48 часов. Не конкурентом. А обновлением модели. Один твит. Целевой рынок - исчез.
Этот обмен мнениями на этом не заканчивается. Он продолжается. О том, что еще можно построить, если фундамент продолжает смещаться. О том, остались ли правила в игре, в которую мы играем последние 20 лет. Никто из нас не может прийти к единому мнению. И оказывается, это касается не только нашего группового чата. Это касается каждого обеденного стола в Сан-Франциско. Не разговоры об ИИ. Не о моделях или бенчмарках. А о том, что лежит в основе всего этого.
А потом, в более спокойной обстановке, обычно после второго бокала вина: что же мы будем делать?
Стоит ли нам покупать сельскохозяйственные земли?
Стоит ли нам учиться выращивать урожай?
Как обрести удовлетворение, когда то, что определяло всю нашу взрослую жизнь, начинает распадаться? Неизбежен ли безусловный базовый доход? Будет ли у нас президент-искусственный интеллект? Должны ли мы его иметь?
Это уже не гипотетические вопросы. Это вопросы, которые задают во вторник вечером в ресторане в Хейсе люди, которые управляют компаниями и зарабатывают на жизнь, выписывая чеки.
За этими столами сидят родители, основатели компаний, инженеры, инвесторы. У некоторых из них есть дети, и они ужасно боятся того, что рассказать пятилетнему ребенку о том, кем он станет, когда вырастет. У других детей еще нет, и они тихо задают вопрос, который звучит ново, но на самом деле таковым не является: зачем мне приводить ребенка в мир, который я не могу ему объяснить?
Рождаемость снижалась и до всего этого. Но прежние причины были экономическими. Я не могу позволить себе дом. Я не могу позволить себе услуги по уходу за детьми. Сейчас все по-другому. Сейчас я не знаю, как будет выглядеть моя карьера через 15 лет. И это сложнее, если нужно создать семью.
Речь идёт не только о пятилетних детях. Выпускники колледжей этого года наблюдают, как исчезают вакансии начального уровня, даже не успев начать работать. Первая ступенька лестницы растворяется, пока они к ней стремятся. По крайней мере, нам, остальным, удалось какое-то время полазить по ней.
Мы слишком заняты, чтобы замечать, что с нами происходит. В этом и заключается вся жестокость. В наибольшей опасности находятся те, кто меньше всего способен поднять голову. Опустив головы, занимаясь доставкой, суетой, оптимизацией. Мы уже делали это со своим телом. Мы перестали ходить в спортзал и просто принимали Оземпик. Теперь мы делаем это со своим разумом. Мы отдаем мышление на аутсорсинг.
Вероятно, количество рабочих мест в том виде, в каком мы их знаем, сократится. Не сразу. Не завтра. Но направление ясно, и темпы ускоряются. У нас появятся новые задачи. Но этот «хаотичный промежуточный этап» будет странным, стрессовым и достаточно долгим, чтобы изменить представление целого поколения о смысле жизни.
Оптимисты говорят, что всё будет хорошо. Новые технологии всегда создают новые рабочие места. Пессимисты говорят, что мы движемся к краху. Истина где-то посередине, и она хуже, чем признают обе стороны, потому что именно в этом посередине нам и придётся жить. Пять лет, может быть, десять, а может и больше. В мире, где у одних людей ещё есть работа, а у других нет, и никто не знает правил.
Вот вопрос, к которому я постоянно возвращаюсь:
Действительно ли работа придает нам смысл жизни, или же нас обманом заставили думать, что работа придает нам смысл жизни?
Думаю, ответ может быть и тем, и другим.
Работа — это не просто зарплата. Это структура. Идентичность.
Это сообщество. Это ответ на вопрос «чем ты занимаешься?», который на самом деле является вопросом «кто ты?». Уберите это, и вы получите кризис идентичности в масштабах цивилизации.
Многие из нас уже это чувствуют.
Огромная часть современной работы уже пуста. Люди сидят на совещаниях, которые, как они знают, не имеют значения, производят то, что, как они знают, недолговечно, демонстрируя версию продуктивности, которую все молчаливо принимают за реальность. Многие из этих массовых сокращений, о которых мы слышали в последние недели, не связаны с какой-то «революцией в области ИИ». Мне очень больно это говорить, но, честно говоря, многие рабочие места уже были пустыми.
В 1930 году экономист Джон Мейнард Кейнс предсказал, что в течение 100 лет технологии станут настолько продуктивными, что людям потребуется работать всего 15 часов в неделю. Он оказался прав насчет производительности. Но совершенно ошибся насчет того, как мы будем использовать это время. Вместо того чтобы наслаждаться свободным временем, мы изобрели новые способы быть занятыми. Мы сделали работу центром всего. Нашей идентичности. Нашей социальной жизни. Нашей самооценки.
Кейнс считал, что сложной проблемой будущего станет умение получать удовольствие от досуга. Он называл это вечной проблемой человечества. Спустя почти сто лет он оказался совершенно прав. Уверен, он и представить себе не мог, что механизмом решения этой проблемы станет... чат-бот.
Искусственный интеллект должен был нас освободить. Таков был основной посыл. Машина делает работу, вы живете. Так почему же все мои знакомые работают усерднее, чем когда-либо? Почему люди проводят субботние утра на встречах Openclaw, отчаянно учась, пытаясь оставаться востребованными? Мы бежим все быстрее, чтобы удержаться на месте, на беговой дорожке, которую сами построили и не можем понять, как выключить.
Кьеркегор однажды написал, что «тревога — это головокружение свободы». Это то самое головокружение, которое вы испытываете, когда смотрите вниз и понимаете, что ничто не удерживает вас на месте.
Вот что представляет собой этот момент. Головокружение от осознания того, что ограничения, которые диктовали нам, что делать, кем быть, как проводить дни, исчезают. И у нас нет никакого опыта в этом. Нас поколениями приучали ориентироваться на работу. «Итак, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Мы определяем свою путеводную звезду карьерой. Без этого мы кружимся. Мы движемся по спирали.
Каждое предыдущее поколение отдало бы всё за эту проблему чрезмерной свободы. Но это не облегчает ситуацию. Возможно, даже усложняет её.
Но сейчас в вашей груди не страх. Это головокружение от того, что вы стоите на краю чего-то настолько открытого, что не видите, что находится по другую сторону.
Никто за этими обеденными столами не знает. Но я не думаю, что решение — делать вид, что ничего не происходит. И я не думаю, что решение — паниковать.
Думаю, ответ в том, чтобы достаточно долго побыть с головокружением, чтобы понять, что это не враг. Возможно, это первое искреннее чувство, которое мы испытали за долгое время.
Я венчурный капиталист. И прямо сейчас я наблюдаю, как категория "проектов, достойных финансирования" сокращается в режиме реального времени.
Меня постоянно мучает один вопрос: какие отрасли "защищены от ИИ"?
Ни один из них не является таковым.
Вполне возможно, это моя последняя работа. Когда я об этом задумываюсь, понимаю, что боюсь меньше, чем ожидал. Потому что, если записать это вслух, страх ослабевает.