Казанский. Часть 1
Мое возвращение в ЖЖ было недолгим. (Друзья, кстати, ему удивлялись – как, разве ЖЖ еще жив?) Увы, в наступившем году сообщество кардинально изменило свою политику. Сии изменения меня не устраивают. К тому же, случилось неприятное – январские мои тексты, опубликованные в сообществе, пропали((( И один из них в прежнем виде я не смогу восстановить, ибо писался он без черновиков.
Именно потому начало цикла о жизни и творчестве П. А. Казанского, посвященного моим архивным находкам, будет «немногословным».
Итак, я обнаружила в архиве текст статьи П.Казанского, которой прежде нигде не встречала. Сопровожу публикацию фотографией героя, которой тоже не нашла в открытом доступе.
Порфирий Алексеевич Казанский с дочерью Зоей. Фото из фонда ГААК.
От Рубцовки на восток, за Алеем, ровная, как стол, степь постепенно начинает волноваться широкими, верст по пяти шириной, пологими гривами.
Чем дальше, тем гривы выше, подъемы и спуски круче, заметнее. В ложбинах между гривами, еще недавно пустынных, засели недавние выселки, глинобитные, саманные, плетневые, соломой крытые, «расейские».
Степь чем дальше, богаче, травянистее. Стоги сена выше, чаще. И с каждой гривы, ближе и ближе, видны впереди две сестры, две передовые горы недалекого Алтая – Синюха и Ревнюха. А впереди них всплывают ближние сопки.
С самой высокой гривы картина открывается новая: сопками обставлена со всех сторон долина речки. Купы деревьев в долине, домики селений, и впереди, в восьми верстах маячит Змеиногорск. После широких, ровных грив кажется, будто в горы попал.
При самом спуске в долину – село Карамышевское. Бывший рудник.
Заброшен он давно, сейчас и следы работ еле видны. Говорят, в стороне от дороги, в логу они заметнее. В самом Карамышевском старинные тесом обшитые и тесом крытые «бергальские» домики, такие типичные, не похожие на постройки в других частях края, почти совсем теряются среди заполонившей село хлеборобной, саманной и соломенной «расеи». Самый въезд в рудничный район, близка степь хлебная, заглохли рудники, степь одолела горы.
Дорога вдоль речки Корболихи, живописными после степного однообразия закраинами сопок. Через четыре версты, на полдороге до Змеиногорска, Петровский рудник.
В деревне «расея» пополам с «бергалами».
А в открывающемся сбоку в самую середину деревни овраге между сопками – первые отчетливые следы рудничных работ: взломанные, взорванные, изгрызенные человеком скалы; ровные откосы отвалов пониже; между ними – зловещие полуобвалившиеся ямы – отверстия старых шахт. Одна из них, продолговатая, обшитая деревом, подалась под напором наседающих масс земли, продольные стенки переломились, и их середины почти сошлись посреди отверстия шахты.
- Тут англичане еще при Колчаке работали, а девятнадцатом году, - говорит нам местный житель. – Вон, пониже, за деревьями отвалы: там они в гору штольню вели. Снег еще сейчас не растаял в штольне-то, а то в ее пройти можно…
Англичане-концессионеры, главным образом, перерабатывавшие старые рудничные отвалы с целью химического извлечения из них золота, держались в Змеиногорском районе упорно, до самых решительных моментов гражданской войны. Рудники замолчали окончательно только с приходом Советской власти. Теперь они должны ожить снова.
От Петровска к Змеиногорску дорога отходит от Корболихи, переваливает горку. И тут в нескольких местах видны старые шахты и небольшие отвалы. Рудничный район сказывается на каждом шагу.
Ничего-то вы, горы, не спородили:
Так поется в старинной местной песне. (Зачеркнуто: «И поется правильно».)
Голые обступили Змеиногорск горы. Склоны их то седеют коротенькой полынью, то бледно лиловеют сплошными почти букетиками «богородской травы». В складках и морщинах сопок густо засели низенькие, по пояс, а то и ниже, кустики – жимолостник, таволожник, желтая акация, шиповник. Ни леса, ни ягод, ни грибов.
Змеиногорск рассыпался между этими голыми сопками, почти разрезанный пополам невысокой, но очень крутой к западу гривой, а потом – огромным, хотя видимо усыхающим и заиливающимся прудом речки Змеевка, падающей из под плотины в глубокую, кое где заросшую кустами, крутую ложбину, носящую краткое и не поэтическое название «Ямы».
Как раз на середине города, между крутой частью гривы (зачеркнуто «перемычки») и плотиной белая каменная церковь стоит, видная отовсюду, единственная. Но ее, хотя и единственную, змеиногорцы, упорно отстаивая за своим селом звание города, зовут не иначе, как «собором».
И сейчас-же от собора, между главной улицей и «Ямой» разворочены и обнажены недра когда-то стоявших здесь рудоносных сопок, знаменитой «Змеиной горки», решившей судьбу всего Алтайского края.
Добывание и выплавка здесь серебра Демидовым повели к отобранию всего обнаружившего свои богатства округа в «Кабинет его величества», надолго закрепостивший приалтайское крестьянство царям, хищнически добывший из недр этой самой горки свыше 70.000 пудов серебра, создавший «бергальские» села и деревни, знающие одну только рудничную работу, и своим хищничеством, неумелостью и жадностью обрекший весь этот край и люд на упадок и прозябание.
Змеиногорские руды, как и вообще руды юго-западного Алтая, полиметаллические. В этой руде вместе заключены золото, серебро, цинк, свинец и часто медь. Кабинет выбирал только богатейшие участки руд, и выплавлял из них только один какой-нибудь металл: из руд, богатых серебром, выплавлялось оно, причем свинец и цинк выгорали, а золото оставалось в серебре; из руд, бедных серебром, выплавляли один свинец. Менее богатые руды или оставались в земле, или валились на отвалы. Эти-то отвалы и перерабатывали впоследствии англичане-концессионеры.
При такой постановке разработки рудники могли давать прибыль, пока была бесплатная рабочая сила, пока «бергал» (слово, искаженное из немецкого «берггаер» - горнорабочий) был крепостным. Но с освобождением крепостных рудники стали давать убыток.
Вместо того, чтобы заняться разрешением сложной, но благодарной задачи – извлечением из змеиногорских руд всех составляющих их металлов, Кабинет постепенно забрасывает рудники и, наконец, сдает их в концессию. Но концессионеры, как уже говорилось, не вели широких разработок.
Змеиногорск постепенно хиреет.
Остановка рудников, а затем перенос уездного центра в Рубцовку убили его окончательно.
Мохом поросшие, прогнивающие крыши. Отрывающаяся кое-где тесовая темно-серая от ветхости обшивка. Гнилые, разваливающиеся крылечки. Побитые, подслеповатые окна…
С заколоченной дверью, с побитыми окнами стоит сиротой «народный дом». Говорят, еще зимой ставились в нем какие-то спектакли. Теперь уж некому стало ставить…
Хоть-бы одна новая постройка. Хоть-бы один ремонтирующийся дом.
Впрочем, виноват: строится заново (зд.: зачеркнуто «но из старого материала») пожарная часть. Строится не потому, что нашлись инициатива и средства, а просто потому, что старое здание в один прекрасный день вовсе развалилось. И строится-то новое из того-же старого материала. А упавшую каланчу даже и не начинают ставить.
Ремонтируется, штукатурится за ново, на общем фоне медленного всеобщего умирания и разрушения, один только «собор».
Когда-то в Змеиногорске был оживленный клуб для верхушек общества. Теперь старое умерло, а новое не рождается. И кроме собора, не осталось у Змеиногорска общественных мест.
Когда-то на базарной площади несколько каменных купецких магазинов торговали во всю. Теперь один из них занят с грехом пополам церабкопом, другой – несколькими жалкими частными лавочками… В том и в других товару – как кот наплакал.
Когда-то змеиногорец старался быть горожанином. Одевался чисто и в пьяном виде безобразничал не на улицах, а в «собрании». Теперь вечерами в праздники по пустынным улицам расхаживают или разъезжают, горланя песни и частушки, компании насамогонившихся парней, а иногда и девиц самого первобытного, деревенского покроя.
Когда-то змеиногорец обязательно доставал за пятнадцать- за двадцать верст, из леса дрова. Теперь лучшие дрова – жимолостный хворост потолще, благо он дешев; и середи рудничной территории, около выложенной камнем и залитой водой до краев шахты, пользуясь неисчерпаемым источником воды, который она представляет, расцвело и развернулось на руинах старого рудника новое обширное «производство»: старую шахту обступили целые полчища темно-коричневых пирамид кизяков.
И весь Змеиногорск обступили и охватили «расейские» саманные, соломенные, плетневые избы, не помнящие «бергальского» прошлого, не тянущиеся быть городом, знающие только одно – землю, хлеб.
К востоку от Змеиногорска горы выше, пихтовые леса появляются и быстро достигают черневой непроглядности.
В девяти верстах от Змеиногорска, в глубокой и узкой долине на границе пихтачей засел Черепановский рудник, самый большой и богатый после Змеиногорского.
В пятнадцати верстах от Змеиногорска, по другой дороге, в густейших пихтачах (зд.: зачеркнуто «расположился») затерялся Лазорьевский рудник. На том и на другом концессионеры работали до конца. Шахты и отвалы сохранились, только деревянная обшивка шахт покривилась и погнила.
Около Черепановского рудника продолжает жить село с типичными бергальскими домиками ближе в Руднику, с типичной «расеей» на далеко растянувшихся по горным долинам окраинах.
Около Лазорьевского рудника – одно кладбище, да буйные травы по полянам.
- Тут за пихтачами у нас бандиты укрывались, целый штаб у их был. Налетят – и обратно в пихтачи. Ну, а за ими, известно, отряды… Мирному жителю в Лазорьевске житья не было. Ну и выселились всем селом…
В пяти верстах в сторону – еще один…. (зд.: обрыв листа, утрата текста) краю широкой степной равнины, за которой дальние… бандиты не оседали, и село обросло густой «расеей»… /руд/ник старый, давно заброшенный, еще отцы нынешних стариков раб/отали на/нем, а нынешние старики уж не работали. Мало тут осталось бергальского духа, почти как в Карамышевском. Зато, пробираясь глубоким логом в конце села к старому руднику, наткнулись мы опять на современное «производство» - на самогонный завод на полном ходу. Перепугали почтенных самогонщиков здорово, и те долго юлили перед нами и приглашали «попробовать»…
Есть и еще старые рудники и руднички в Змеиногорском районе. Чуть не каждая пядь земли таит здесь богатства.
Но молчат шахты и штольни. Оголена, ободрана поверхность рудников. Никаких следов не осталось от надземных сооружений, если не считать едва заметных кое где по отвалам поперечных рубчиков – когда-то лежали в них шпалы узкоколеек. Да в «Яме» за развороченной Змеиной горкой уцелел полуразрушенный остов наполовину вкопанного в гору старого порохового погреба.
Змеиногорский сереброплавильный завод, отданный потом купцу Платонову под винокуренный завод, сгорел и стоит кирпичным остовом; да и тот при нас начали разбирать на кирпич. Цела покуда только золотосплавочная лаборатория, в которой работали концессионеры.
Шахты сгнили, иные обрушились, другие того гляди обрушатся. Только две обложенные камнем невредимы, да и то одна затоплена. Штольни завалились, в них страшно зайти.
Много будет работы концессионерам. Все с начала придется начинать.
А о концессионерах вся дума змеевского бергала.
Тупая какая-то, почти безнадежная дума.
Свежего человека каждый старожил при разговоре спросит обязательно:
- А как, про англичан не слышно?
Но спросит вяло, как затверженный и надоевший урок скажет. И когда услышит, что слышно, что концессия сдана, что работы скоро должны начаться, как будто и не обрадуется. Вернее – не поверит.
Но все говорят одно, вяло говорят, без веры, но говорят:
- Рудники пойдут – все пойдет. И базар пойдет, и товары будут, все.
- А может, англичане сюда железную дорогу выстроят? Тогда бы Змеев загремел…
И вяло, но упорно возвращаются к разрешению вопроса – откуда всего удобнее подвести железную дорогу к Змееву.
Не верится в возрождение рудника, но другого исхода из медленного умирания все равно нет. И потому мысль безнадежно толчется вокруг рудника.
Фрагмент статьи П.А. Казанского. Из фонда ГААК.
Эх-ой, да ну чего же вы, горы,
Горы, вы, вы споро... вы спородили?
Один бел, бел-горюч... бел-горюч камень...
Старинная солдатская песня «Горы Воробьевские», протяжная лирическая, в разных регионах была известна в разных вариантах.