«Коргон - это на всю жизнь и на всю память…»
Залыгин и Алтай, часть 6
Река Маралушка. Фото из открытого источника.
Мои архиВажные историйки пишутся месяцами-годами. Но и после публикации их я продолжаю «отслеживать» своих героев, искать новые документы, дополняю мозаику судЕб.
Все сопричастные к моим героям – родственники, земляки – чаще всего активно помогают мне в поисках. Но случаются и банальные отписки, и «фиолетовое» отношение. И сие особенно досадно: порой я много раз подступаюсь к поиску, а он упорно не дается, и мне помогла бы малейшая зацепка…
Такие «недоработанные» истории я обычно не публикую. Если только вовсе не отчаюсь и не понадеюсь - а вдруг кто-то в этом случае узнает в публикации своих родных и отзовется?..
И эта история – как раз такой случай…
Медведевых в Коргоне до революции было немало. В базе Переписи 1917-го я обнаружила такой список:
Медведева Прасковья Парфеновна
И уже на начальной стадии поиска случился разнобой: искала я Филиппа Медведева, а нашла Филимона. Но совпадало главное - и тот, и другой были мараловодами, крепкими хозяевами. Полагаю, что здесь имеет место вариант аберрации памяти. Тем паче, что и отчество героя в источниках варьируется.
Замечательный исследователь Н.А.Фролов в своей книге «Пантовое оленеводство Алтая после 1917 года» опубликовал страшный «Список мараловодов и работников маралосовхозов, попавших под насилие со стороны государства в 1930–1940-х годах». В этом списке под номером 46 значится:
«Медведев Филипп Макарович колхозник колхоза «Мараловод» с. Коргон 1886, 21 февраля 1935 года, 10 лет лагерей»
Фролов дает такую характеристику тридцатых: «архивные материалы показывают, что строительство мараловодческих совхозов на Алтае с 1931 по 1940 годы никак не походило на победный марш советской экономики нового типа, но было этапом тяжелейшего труда работников маралохозяйств в условиях страха и бесхозяйственности нового советского строя».
Иное настроение прочитывается в «Истории с. Коргон», написанной современными энтузиастами:
«Богатые семьи имели свою землю, свои маральники. Людям приходилось наниматься к ним на работу за низкое жалование. Медведев Филип Иванович кулак, мараловод его маральник находился по логу, который и сейчас называется «Маралушка». Со слов старожилов села на берегу Чарыша он выстроил 2-х этажный дом, у него было много маралов, большая пасека, сад, подворье с амбарами и клетями. Были у богатых машины: жнейки, косилки, молотяги. Нанимая на работу, кулак давал задание и ставил условие, кто первым дожнет до логунка с пивом, поставленным далеко впереди, тот и забирает логун. Или бросит серп, его нужно было отыскать, скашивая хлеб. Богачей при советской власти раскулачивали, ссылали в Нарым, в Колпашево и другие места, их дома разбирали и сплавляли по реке в Чарышский район».
Вот так просто получается – «ссылали в Нарым, дома разбирали»…
Найдя в базе архива дело Медведева Ф.М., я было обрадовалась. Оказалось, лишенец, да не Филипп, не Филимон - Фадей...
До 1896 года Коргон находился в составе Алтайского горного округа, позже – Алтайского края. С 1991 года Коргон, как часть Усть-Канского района, входит в состав Республики Алтай. Почему же я вдруг заинтересовалась судьбой мараловода «из соседнего государства»? Ларчик открывается просто: свое путешествие в Горный Алтай, Коргон, встречу с Филиппом Медведевым С.П. Залыгин помнил всю жизнь:
«В 1929 году весной я окончил семь классов 22-й барнаульской совшколы и решил осенью поступать в сельскохозяйственный техникум. Между весной и осенью предстояло то самое лето, о котором мы, выпускники седьмой «б» группы, так долго мечтали, к которому готовились, и не как-нибудь, а всерьез, зарабатывая деньги: в школе мыли полы, дежурили в платных гардеробах, а главное, самое главное, арендовали киносеансы. Это в ту пору можно было: надо было внести в кассу кино определенную сумму, а потом распространять билеты, и то, что набиралось сверх этой суммы, и было нашим заработком, в случае же недобора мы могли потерпеть и убыток. Но убытка мы не терпели, мы были активными распространителями билетов, а все другие школы нас поддерживали.
Так мы заработали деньги и пустились в довольно рискованное путешествие по Горному Алтаю. Рискованное, потому что маршрут мы выбрали трудный, отнюдь не туристический и потому что денег у нас все-таки было маловато, но мы решили, что еще подработаем в пути.
Мы делали ставку на пьесу «Стена» из времен гражданской войны - сплошная стрельба, сплошные подлости белых, сплошной героизм красных, финал же все-таки трагический. Догадался-таки я сделать его трагическим. Я был автором этой пьесы. Впрочем, я уже об этом писал где-то и когда-то, но вынужден повториться, чтобы объяснить, когда, как и в каких обстоятельствах мы, пятеро мальчишек и три девчонки, оказались в конечном пункте нашего путешествия - в большом старообрядческом и старожильческом селении Коргон в верховьях реки Чарыш, притока Верхней Оби.
Шестьдесят лет прошло с тех пор, почти шестьдесят, где я только не побывал за этот поистине грандиозный срок, чего не повидал в Европе и Азии, в Америке и Африке, но вот спросите: а что самое красивое из всего виденного мною? - и я без колебаний отвечу: верховья Чарыша там, где расположены селения Коргон и Кумир. Господи, какие красоты! Какие горы, какие леса, поля какие среди гор и лесов, реки и ручьи какие среди гор и лесов, маральники какие с быстроногими маралами среди гор и лесов, тропы какие среди гор и лесов, - нет, невозможно обо всем этом сказать! Я атеист, но что-то мнится мне неизменно, лишь только вспомню этот совершенно реальный из реальных земной рай, будто не обошлось тут без некоего божественного участия. Во всяком случае, не обошлось без участия тех сил и законов природы, которые никогда так и не будут уяснены человеком. Нельзя уяснить такой красоты, не под силу это человеку, только и можно что чувствовать и переживать ее всем своим, без остатка, существом. Не будь я уже и тогда атеистом, я знал бы, кого благодарить, но вот не знал, а невысказанная благодарность слишком легко присваивается человеком самому себе, и эта легкость оборачивается глупостью.
Не назову точно дату, когда мы пришли в Коргон (где-то в конце июля), и не скажу, что я в тот удивительный день чувствовал. Конечно, переживания и сама жизнь были тогда совсем другими, не такими, как нынче, когда день этот стал и далеким-далеким и таким близким воспоминанием. Но вот в чем дело: уже тогда, в тот день, я знал, догадывался, что Коргон - это на всю жизнь и на всю память, которая мне предстоит. И даже на ту, которая мне не предстояла, а как бы данную мне тогда же сверх меня самого...
Итак, придя в Коргон, мы направились в сельсовет, чтобы нас назначили на квартиру. Это надо объяснить: какие еще квартиры нужны путешественникам? Но нам они были нужны, таков был способ нашего путешествия: мы нанимали одну подводу, которая везла весь наш багаж, а иногда и наших девчонок, сами же шли пешком, налегке, выбирая самые интересные, а значит, и трудные тропы. Подводчики нанимались везти наш груз от деревни до деревни, это вопервых, во-вторых, палатки у нас были уж очень плохонькие, ночевать в них высоко в горах - мука мученическая. Наконец, мы более чем охотно общались с населением, кроме всего прочего, нам ведь нужны были еще и зрители наших спектаклей. Вот и сейчас я в подробностях помню деревни, в которых мы останавливались, начиная с Колыванского гранильно-шлифовального завода: Бугрышиха, Андреевское, Ионыш, Березовка, Сентелек, Коргон.
В Коргонском сельсовете на наш квартирный запрос ответили так:
- Станете на квартеру к Филиппу Медведеву. (Сказано было Медведёву.)
Идти улицей левой стороной до самого большого двухъярусного (то есть двухэтажного) дома, зеленого, под железом. Филиппов дом один такой. Еще было сказано: кулацкий дом.
А постройки в Коргоне были хороши, все больше крестовые, редко где встретится пятистенок, но медведёвские хоромы украшали и эту богатую улицу. И ограда была огромная, с несколькими воротами, внутри ограды бродили лошади, кое-какую травку щипали овцы и гуси, табунились здесь утки и куры, дымилась и постукивала кузня.
Из кузни и вышел к нам хозяин - мужик огромный, с огромной и в самом деле медвежьего цвета бородой, в кожаном фартуке. Ни о чем нас не спрашивая, негромко сказал:
- На квартеру? Ну и што - становитесь. - И тут же громко крикнул: - Ання!
Из дома выглянула немолодая уже женщина тоже в фартуке, в домашнем:
- Посчитай вот гостеванов-то к обеду.
- Нас восемь человек, - сказал кто-то из нас.
- А возница-то? Не считай, Ання. Ихних - девятеро...
Было очень теплое время, мы не пошли в дом, а разбили палатки в дальнем углу ограды, почти у самой реки.
Мы прожили на медведёвской ограде дней, наверное, десять, помогали хозяину косить, грести и метать сено в копны и в стога, в эти же дни коргонские мужики пантовали маралов, и мы помогали Медведёву загонять их в станки, мы дважды и с успехом ставили свой спектакль в коргонской избе-читальне и очень подружились с Филиппом Медведёвым. Он был человеком огромным, огромной физической силы, мрачноватым и добрым, держал человек пять-шесть работников, и когда все мы - вся его семья и все работники - садились за стол, получалось человек за двадцать. Перед обедом Филипп крестился на икону двумя перстами, жена его Анна тоже, потом они садились с торца стола, Медведёв говорил: «Ну а теперя - с богом!» - стукал по столу ложкой, и все начинали молча и активно хлебать щи с бараниной. Хозяин и хозяйка хлебали по старообрядческому обычаю - каждый из своей плошки, ребятишки и работники - из плошек общих, нам, городским, наливали тарелки - одну на двоих.
Прислуживали за столом хозяйские девчонки, прислуживали бойко, бесперебойно: и щи, и мясо вареное, и каша пшенная либо гречневая, и кружки с холодным молоком - все подавалось вовремя. Успевали за едоками девчонки едва-едва, но старались и успевали. Старшей было лет тринадцать, младшенькой не больше, наверное, восьми.
И все было бы хорошо, все прекрасно, если бы в доме не стояла тоска, тяжелое предчувствие, о котором не раз и не два заговаривал с нами Медведёв.
- Вот, ребяты, какой получился у меня в жизни страм, - говорил он, - страмят меня на кажном углу как богатея и кулака. Мало того - грозятся выселить с Коргона невесть куды. Грозится мне в том советская власть, и энто в то время, когда я за ее кровь проливал. Вот я вам сейчас и покажу... - И Филипп поднялся в верхние комнаты, а возвратился оттуда в новом черном пиджаке с орденом Красного Знамени на лацкане.
Мы внимательно орден рассматривали, Филипп и пощупать и погладить его позволял. Это в ту пору была такая редкость, я за свою жизнь раза два-три видел на ком-то ордена, и то издалека, а вблизи никогда.
Так оно и было: в гражданскую войну Филипп был в Красной Армии, он еще в 1922 году воевал с бароном Унгерном в Монголии, отвоевав, вернулся домой и в несколько лет сладил свое хозяйство и зеленый дом под железом.
- Уж я-то повоевал-то, - говорил он. - Уж как меня подранят, я дома золотым корнем напитаюсь - и обратно на войну. Так и раз и два. А теперя я лишенец. Вез правов на избирательство. Как это может быть, а? - недоумевал он. - Учили меня люди писать Калинину. Писал. Ответу нету. Вы, мальцы, грамотные - может, напишете на повторный раз?
И мы писали, я писал, поскольку в школе у меня неплохо обстояло дело с сочинениями на тему «Как я провел каникулы» и на другие темы тоже.
И вот ведь что оказалось: Медведев, которого я встретил в селении Коргон, конечно же, был героем моей пьесы «Стена». Но я не догадывался об этом. Только вот сейчас, с запозданием на шестьдесят лет, догадался. А тогда... тогда нам казалось - «все обойдется в жизни Медведева Филиппа, обойдется все, и писать никуда не надо, разве только потому, что человеку этого хочется. Ему хочется, а нам почему бы не написать? Мы люди грамотные! Кажется, только один из нас, Коля Дудкин, сын сельского фельдшера, понимал Филиппа Медведева. А остальные только и делали что купались в окружающей нас природе, воспринимая ее в счастье и в радости.
Мы природу искали на каждом шагу и, по сибирскому выражению, бегали вчетвером в верховья реки Коргон, а я один - еще и в селение Кумир и дальше вверх по реке Кумиру. Я надышался в тот раз той самой красотою, которая и сейчас сжимает мне горло, как только вспомню о ней. Семьдесят - восемьдесят километров каждый из этих маршрутов, двести пятьдесят тысяч шагов среди гор и лесов, среди чудес и счастья - вот чем были эти одно-двухдневные маршруты.
Ну а денег-то нам все-таки не хватило, и мы ради экономии решили купить какие-никакие лодки и сплавиться вниз по Чарышу. Деревенские нас провожали, натащили шанежек, женщины плакали:
Вышел на берег и Филипп Медведёв, помахал нам лапой и, не дождавшись, пока мы отчалим, ушел.
А Чарыш здесь, в верховьях, считался сплавным только для плотиков, а для лодок - ни в коем случае, но мы рассудили так: если плавится плотик, почему бы не сплавиться и лодке? Мы все выросли на Оби, у нас были отличные рулевые. Нашим любимым занятием было плавать по Оби в бурю. Вот мы и поплыли весело и отчаянно через пороги и перекаты, раза два-три тонули, но не утонули. Был случай - Коля Дудкин спас меня из очень серьезного положения, он был у нас первым силачом.
А тем временем год великого перелома вступал в свои права, в свое надругательство над правами человека, и мужики в деревнях, мимо которых мы плыли, уже не проявляли к нам никакого интереса, скорее даже проявляли враждебность. И пьесу «Стена» из времен героической гражданской войны мы больше нигде не показывали, плыли голодные и холодные. Опять-таки одна только природа - горы и леса, а потом и равнины - не изменила к нам своего отношения, и сияло над нами сибирское безоблачное, иссиня-синее небо… И мы, городские дети, были и веселы, и счастливы.
Спустя десятилетия... С. П. Залыгин на Алтае. Фото получено от дочери писателя.
А через тридцать с небольшим лет я принимал участие в лесной экспедиции Академии наук по Горному Алтаю, я уже говорил об этом, и вот однажды попросил своего начальника профессора Г. В. Крылова сделать небольшой крюк, заглянуть в Коргон и Кумир. Георгий Васильевич согласился и нашел какое-то задание в той стороне, так нашел, чтобы и Коргон и Кумир были нам по пути.
- Ну правда, - сказал мой профессор, - ничего интересного там нет, года три-четыре назад я там бывал - ничего нет!
Ехали мы на «газике» и все время разговаривали: незадолго до того я вернулся из Китая, вот о Китае я и рассказывал. Дорога была - хуже некуда: рытвины, грязь, камни, сосновые и кедровые хлысты валяются вдоль дороги. Справа от нее - облысенные горы, слев а - долина, тоже вырубленная-вытоптанная, вся в пеньках, с жилыми бараками вдоль реки, с неприглядными длинными и разбитыми улицами. «Ну, - думал я, - вот уж когда достигнем Коргона и Кумира... - А глядя на бараки: - Ну, дом-то Филиппа Медведёва, рубленный корабельно, конечно же, стоит как стоял -что ему может сделаться? Около него я и постою. И подумаю. И повспоминаю...»
Так мы ехали и ехали, тряслись по ухабам и тряслись, а я все рассказывал и рассказывал о Китае, пока не спросил:
- Да где же Коргон-то? Пора бы ему быть.
- Как где? - удивился водитель. - Вот бараки-то мы проехали, построечки на берегу - это и был Коргон. Теперь уже скоро и Кумир. Он точь-в-точь такой же. Может, не стоит и ехать?
Профессор смотрел на меня, молча спрашивал: стоит? не стоит? Я сказал:
Справка из сети: Численность населения села Коргон составляет 134 человека, в том числе детей в возрасте до 6 лет - 4 человека, подростков (школьников) в возрасте от 7 до 17 лет - 6 человек, молодежи от 18 до 29 лет - 16 человек, взрослых в возрасте от 30 до 60 лет - 62 человека, пожилых людей от 60 лет - 39 человек, а долгожителей села Коргон старше 80 лет - 7 человек. Ранее, по итогам Всероссийской переписи населения 2020, численность населения Коргонского сельского поселения (включающего село Коргон и село Владимировка) составляла 475 человек. При этом в самом селе Коргон на тот момент проживало 333 человека.
Стиль и орфография приведенных документов сохранены.