"Твой всегда Миша"
Я давно нашла эти письма. Помню, что очень удивилась, когда впервые их бегло просматривала. Нет, даже не удивилась – была обескуражена. Ибо содержание их не очень сочеталось с историей, известной в нашем крае уже более ста лет. Именно из-за этого расхождения, быть может, они не публиковались раньше.
В этом мнении я укрепилась после внимательного изучения десятков(!) посланий нашего героя.
Здравствуйте милая, дорогая Валя!
Приехалъ въ Ново-Николаевскъ вчера передъ вечеромъ. Дорогу всю мечталъ… съ закрытыми глазами я представлялъ себе последнiй вечеръ въ Барнауле. Валя милая, поцелуйте, обнимите меня, прижмите къ своему сердцу – вообразите, что для насъ пространства не существует! Разве это невозможно? Сегодня я всю ночь Васъ целовалъ… губы опухли… компаньонка моя говоритъ, что я ихъ обварилъ чаемъ. Я говорю, что это возможно. Не все ли равно, что она думаетъ? Ну Валя! Поцелуйте же меня!
Дорога прошла безъ особыхъ приключенiй. Одинъ разъ (между с. Медведскимъ и Койновой) вывалился подъ косогоръ. Вышло смешно – скатился, как шаръ. Вчера же вечеромъ обделалъ необходимые дела въ Н-Николаевске. Останусь ли я въ Н-Николаевске – дело не решенное. Во всякомъ разе это зависитъ отъ меня. Я согласился взять на себя должность заведывающаго бюро за 2320 руб. годовыхъ, но окончательное слово хотелъ дать не ранее 22 Января, о чемъ сообщить хотелъ конторе телеграфомъ. Если я займу эту должность, то буду въ Барнауле къ 1-2 февраля. Жить придется то в Н-Николаевске, то въ Барнауле, потому что въ Барнауле есть отделенiе конторы.
Валя, милая, вы простите меня, что я пишу такое безсвязное письмо, скачу съ одного предмета на другой?.. Не взгляните на него глазами корректорши? Нетъ, вы такая хорошая: на это не обратите внимания.
Поездъ придетъ въ 6-7 вечера, а сейчасъ только 3й делать нечего, а потому, какъ напишу письмо, будетъ весьма скучно.
Когда будете писать въ Уфу, то пишите длинное предлинное письмо.
Я уже не написалъ «Валя, когда будете писать и т.д.» Мне почему-то хочется или, скорее сама собою получается чуть не каждая строчка съ Вашего имени.
Целую васъ безсчетное число разъ въ губы, глаза, щеки…
Зачемъ Васъ здесь нетъ: я бы задушилъ Васъ въ своихъ объятiяхъ…
Знаменский храм на Сенной площади Барнаула. Из открытых источников.
Что можно понять из первого письма, открывающего «серию» посланий, хранящихся в пухлой архивной папке? Молодой человек отправляется в Уфу, оставив в Барнауле возлюбленную. Отношения их только в начале: несмотря на весь жар поцелуев, обращается герой к девушке на «Вы»… Признаюсь, в финале первого письма - после «объятий» - я чуть купировала текст. По нынешним временам особой крамолы в изъятых мной паре строк никто бы не увидел. Но… уж очень они личные, извините.
Вы заметили, как подписывает письмо герой? «Вашъ Сарынь». Разумеется, ни о «кичке», ни об общепринятом негативном окрасе слова здесь речи быть не может. Полагаю, это нежное, тайное «слово для двоих», понятное только им. Исходя из всех посланий, по смыслу похоже на «дитя», «ребенок». Но, быть может, оно связано с «сары», почитаемым у тюркоязычных народов желтым цветом («золотце»?). Или оно объясняется так: ««сарын» в тюркских языках (включая татарский, близкий к башкирскому) означает «песня», «мелодия» или «жалобный напев». В башкирском языке оно может использоваться в поэтическом или фольклорном контексте». Подобное объяснение тоже возможно, ибо ехал наш герой куда? – в нынешнюю столицу Башкирии, откуда был родом. Такая вот получается мелодия на два голоса…
В следующем послании появляются и другие «сарыни». Это самое следующее так и хочется инсценировать – настолько оно живое, колоритное, кинематографичное! Попадись описываемый сюжет тогда Аверченко… Да и Лейкин, думаю, от такой истории не отказался бы.
Здравствуйте милая, дорогая Валя!
Наконецъ доехалъ… Отдохнулъ съ дороги. И представьте себе – приехалъ сразу къ двумъ свадьбамъ: женится братъ и двоюродный братъ. Придется попировать. Вчера сделалъ одинъ визитъ, сегодня свободенъ до вечера. Погода стоитъ теплая. Думаю после обеда идти гулять. Городъ такъ изменился, что я его плохо узнаю. Электричекъ (так в разговорной речи называли электротеатр, синематограф – СТ) тоже порядочно: «Фуроръ», «Еффектъ» и т.п.; не былъ еще ни в одномъ. Дорога отъ Н-Николаевска прошла не особенно скучно. Въ особенности после Челябинска. Въ вагоне собралось 7 чел. татаръ – томскихъ торговцевъ и 8 человекъ грузинъ – изъ Иркутска. И вотъ они анафемы не дали мне соснуть до самой Уфы ни однимъ глазомъ. Отъ Челябинска до Уфы – все время ночью. Вечеромъ татары начали читать коранъ (священную книгу), а грузины – пить водку и плясать. Въ вагоне былъ жаръ, какъ въ бане, духота адская; да тут еще возня, пляска, монотонное чтенiе, две кричащiя сарыни, ехавшiе с попадьей – хоть убегай.
Грузины ли татарамъ надоели, или татары грузинамъ надоели – только между ними вдругъ ни съ того ни съ сего поднялась сперва ссора, а потомъ и настоящая драка – били другъ дружку по чемъ попало. Кондуктора не вмешивались /ихъ грузины напоили до чертиковъ/. Но вагонъ однако тесенъ, разойтись каждой стороне врозь трудно. Подрались, началась мелкая перебранка. Подъ звуки ее я на полчаса задремалъ. Вдругъ слышу страшный гвалтъ. Оказывается что… Помирившiяся татары и грузины притащили истопника вагона и приказывали ему больше «не подтапливать вагонъ», тотъ упрямился. Они, не долго думая, схватили беднаго парня, перевязали его по рукамъ и ногамъ и стащили въ конецъ вагона въ истопное отделенiе, тамъ его, чтобъ онъ не вздумалъ опять какъ-нибудь возвратить свои собственныя серветуты, обложили со всехъ сторонъ дровами. Протесты другихъ пассажировъ не помогли. Стало попрохладнее.
На следующей станцiи, предпоследней передъ Уфой – беднаго истопника освободили. Въ вагоне было какъ на улице. Попадья съ своей сарынью измаилась. На татаръ и грузинъ составили протоколъ и высадили.
Въ Уфу прiехалъ в 8 час. утра 13го. Отъ Н-Николаевска до Уфы – 2 ½ дня. На Сибирской дороге делали до 45 верстъ въ часъ, а на россiйскихъ меньше 30 верстъ.
Вотъ я уже Вамъ посылаю третью цыдулю, когда же Вы напишете? Жду съ нетерпеньемъ! Что Вы сейчасъ делаете? Мучаете себя до 10-11 ч. вечера въ типографiи – портите зренiе, нервничаете… Мне Васъ жаль Валя! Целую Васъ, крепко целую!
Шлю карточку, снимайтесь къ моему прiезду, мне хочется иметь Вашу карточку, я бы сейчасъ съ удовольствиемъ посмотрелъ ее… но нетъ. Еще много разъ целую. Еще разъ до свиданья!
В следующем письме наш герой описывает сюжет, также достойный пера юмориста.
Здравствуйте дорогая, милая Валя!
Первое Ваше письмо получилъ сегодня. Почему Вы такъ долго не писали? Зачемъ мое письмо пришло къ Вамъ 14го, а не раньше: ведь я его послалъ 10го изъ Н-Николаевска? Но лучше поздно, чемъ никогда! Я такъ радъ, ужасно радъ Вашему письму, что готовъ целовать каждую его строчку. Милая Валя, Вы пишите, что соскучились… а я? Я тоже! Знаете что? Я нарочно засыпаю днемъ… И представьте себе – вижу во сне Васъ и целую… Это такъ прiятно, а то мне все чего-то не достаетъ – не достаетъ Вас Валя! И тоска ноющая нападаетъ на меня часто. Иной разъ въ самый разгаръ какого-либо веселья начинаешь скулить.
Я уже Вамъ писалъ, что приехалъ къ 2м свадьбамъ. На одной уже отпировалъ. Въ понедельникъ была свадьба. Жду теперь свадьбу брата. Будетъ, вероятно до 25-26 с.м. Братишка на 1й свадьбе, вероятно изрядно переложилъ во вторникъ и среду. Сегодня ночью онъ меня разбудилъ. (Насъ разделяетъ только тонкая перегородка.) Оказывается у него отчаяннейшимъ образомъ болитъ голова и онъ бредитъ. Я подошелъ къ нему. «Болит», говорит голова, «раскололась на 2 части и самъ не пойму которая болит больше». Я его спросилъ серьезно ли онъ говоритъ. Оказывается онъ говоритъ самымъ серьезнейшимъ образомъ, даже показалъ мне место, где у него голова разломилась на две части. Немного после. «Дай, Миша, курить!» Я его спрашиваю «Которая часть головы хочет больше курить?» «Ну», говоритъ, «въ эти тонкости я не буду вдаваться: которой больше понравится, пусть та и куритъ». Я ему далъ. Насмешилъ онъ меня этимъ ужаснейшим образомъ.
Со времени отъезда изъ Барнаула я самъ выпилъ не более пяти рюмокъ коньяку, а то все время дую лаинскую воду. Ни въ общественное собранiе, ни въ театръ, ни въ электрички еще не ходилъ. Уфу я такъ позабылъ, и такъ она изменилась, что я плохо одинъ орiентируюсь. Катаюсь на лошадяхъ. Сделал необходимые визиты. По вечерамъ приходят гости. Завожу то и дело граммофонъ. (У насъ ихъ два, и надоелъ имъ я всемъ изрядно) Читать ничего не читалъ, а теперь буду перечитывать Ваше письмо. оно для меня – самая интересная литература, не смотря на то, что въ письмахъ мы (Вы пишите) похожи на реалиста и гимназистку. Но, милая Валя! насъ некому осуждать, а сами мы себя не осудимъ.
Мне, Валя, очень смешно, за что меня ругает Ал. Ал. Что я ему сделалъ? Ведь не виноватъ я въ томъ, что онъ передо мною раза два-три пооткровенничалъ. Да я разве его и вызывалъ на это. Онъ самъ по пьяному делу наговорилъ про себя съ три короба. А я разве, хоть однимъ словомъ, воспользовался его откровенностью? Нетъ… Можетъ быть онъ этого и боится. Тогда онъ поистине жалокъ. Ведь онъ меня ни на iоту не знаетъ, а ругаетъ; можно подумать, что я ему нанесъ величайшее оскорбленiе; …но чемъ?.. Право, ужасно глупо. Но знаете, все таки против Ал.Ал. я ничего не имею. Онъ смешенъ въ своей роли. Помните вечеръ 6го. Онъ тогда былъ более всего смешенъ. Бросьте съ нимъ рассуждать, и онъ, можетъ быть, самъ изменит свой «взглядъ» на вещи.
Про Ал. Ив. ничего не знаете? А ведь парень, вероятно, поженился и наслаждается тихимъ семейнымъ счастьемъ. Я вчера послалъ открытку, а поздравлять – не поздравлялъ.
Въ Уфе максимумъ пробуду до 29 января. Такъ что, милая Валя, по полученiи этого письма, больше въ Уфу мне не адресуйте. Если хотите, напишите в Н-Николаевскъ на вокзалъ. Въ Н-Николаевске я пробуду сутки или двое. А потомъ въ Барнаулъ. Остановлюсь на время у «Гиммельрейровъ».
Въ Уфе мне предлагаютъ место городского землемера съ окладомъ въ 2000 руб., но я категорически отказался. Въ Н-Николаевске тоже отказался. Но на дняхъ получилъ снова телеграфное предложенiе и ответилъ, что для окончательныхъ переговоровъ буду въ 20х числахъ января. Не знаю, сойдусь ли тамъ. Но мне не хочется уезжать изъ Барнаула. Я не буду видеть Васъ, целовать. А мне хочется видеть Вас каждый день и целовать безъ конца целовать!
Я считаю по пальцамъ дни, когда я буду въ Барнауле! Жду на дняхъ товарища /Латышева/, которому, если что и предложу место въ Н-Николаевске. Прiедетъ онъ не сегодня, завтра, и можетъ быть какъ-нибудь развяжемъ гордиевъ узелъ. Ну, моя милая гимназистка, к реалисту кто-то ползет. А такъ хочется дописать еще страницу!
До свиданья, милая, дорогая Валя!
Целую безсчетное число разъ! Вашъ Сарынь.
P.S. Наблюдаю каждый день комету, видна между 5-полов. 7го веч. (по Барнаульски ½ 7го – 9 веч.)
Еще разъ целую, крепко целую! До свиданья!
Гимназистка Валя (третья слева) с сестрами и братом, 1905. Фото из ГК РФ.
«Он близок, близок, день свиданья!» Наш герой всей душой стремится в Барнаул, к любимой:
Здравствуйте дорогая, милая Валя!
Это письмо Вы получите въ день моего отъезда изъ Уфы, - пожелайте мне счастливаго пути. 3го-4го мы уже увидимся. Не правда ли, какъ долго еще ждать: каждый часъ становится длинно-томительнымъ. Дома у насъ страшная кутерьма: готовятся все къ свадьбе брата – все мечутся, бегаютъ, куда-то спешатъ, что-то делаютъ, а мне (меня тоже то и дело теребятъ), мне все это смешно… Маленькой сестренке задали въ гимназiи выучить крыловскую басню, - она не учитъ, - едва заставилъ ее сесть за уроки; но она вертится по сторонамъ, и знаю я впередъ, что она ничего не выучитъ. Все время стояла очень теплая погода (4-5), а тутъ какъ на грехъ страшно крепкiй морозъ; мне пришлось разъ двадцать съездить по разнымъ местамъ, и я, прiехавъ изъ последней командировки, едва оттаялъ. Сейчасъ просятъ опять съездить, но я категорически отказываюсь. Уселся писать и меня уже мало тревожатъ…
Милая Валя! Почему мы ничего не говорили за последнее время? – Мы хотели слова оставить для писемъ! Неужели бы мы все переговорили, и для писемъ не осталось бы словъ? Милая моя – наши коротенькiе «антракты» мы могли бы заполнить словами. Я бы вспоминалъ каждое слово – говорилъ бы с Вами мысленно, переживалъ бы прiятныя минуты. Но я запомнилъ несколько фразъ! «Какiе мы однако съ Вами сарыни», «Я съ Вами всегда сарынь». Я даже помню тонъ голоса, какимъ было это сказано. «Целый месяцъ!» Милая Валя, какъ хорошо, когда есть близкое сердце, которое жалеетъ, когда ты уезжаешь, которое бьется радостью, когда ты возвращаешься вновь, которое защищаетъ тебя въ твоемъ отсутствiи, даже мало тебя зная. Милая Валя, какая Вы хорошая, добрая, славная! Что у Васъ за чудная душа!
Я пишу, что Вы меня мало знаете, а разве это не верно? Отъ постороннiхъ Вы могли слышать обо мне только самые нелестные отзывы, а самъ объ себе я мало говорилъ, да и не люблю я страшно о себе говорить. Точно - я самъ себя и не знаю. Какъ же могутъ говорить обо мне постороннiе. Одно я только знаю про себя – и это, мне кажется, очень хорошая черта – я умею уважать даже самыхъ злыхъ своихъ враговъ. Но изъ самолюбiя, потому что презренiе они принимали бы какъ заслуженное, а уваженiе иногда мучительно колетъ, но… редко ведетъ к примиренiю, исправляетъ. Странно: оно всегда действуетъ раздражительно, … и это мне нравится, потому что заставляетъ человека оставаться при своемъ мненiи, но не изъ собственнаго побужденiя, а подъ влiянiемъ воли другого лица, его же воля /внутреннеее побужденiе/ - отсутствуетъ. Ал. Ал. какъ-то въ разговоре сказалъ, что я страшно самолюбивъ, - и онъ правъ. Но самолюбiе я называю хорошей чертой. И разве это не правда? Ну милочка, я кажется ударился въ философiю, а ей я способенъ надоесть кому угодно.
Со мной вчера случилась курьезная исторiя. Иду я вечеромъ домой по Пушкинской улице. Часть этой улицы страшно походитъ на нашу Бийскую. Шел разсеянно. Вдругъ вижу – скорей инстинктивно почувствовалъ свою барнаульскую квартиру. Машинально прошелъ въ комнаты, и – о ужас! Очутился въ совершенно незнакомомъ доме. Извинился… объяснилъ причину. А тамъ – хохотали! После этого взял я «Ваньку» и благополучнейшимъ образомъ прiехалъ домой. Рассказалъ, и тамъ тоже хохотали…
Вы, Валя, въ прошломъ письме, пишите, что я какъ будто далъ Вамъ какую-то программу, въ какомъ порядке мне писать. Ничуть не бывало. Вы, милая, заблуждаетесь, совсемъ я не создавалъ для Васъ никакой программы, а получилось это возможно случайно, а Вы, милочка, придираетесь. Ну да Богъ Васъ проститъ! Какая у насъ можетъ быть въ письмахъ программа. Скорей никакой – и это верно! Пишешь экспромтом и не следишь – есть ли какая-нибудь связь въ написанномъ. Но разве мы другъ дружку не понимаемъ? Я, когда впервый разъ читалъ Ваше письмо, то скорей пробежалъ его глазами, чемъ прочиталъ: мне хотелось проглотить его все сразу! Ловишь ведь смыслъ въ слове каждомъ, въ фразе, а ничуть ужъ не следишь, какъ они составлены; получается гармоничный безпорядокъ. Странно… но я буду упрямо настаивать, что гармоничный…
Знаете, Валя, въ Уфе я получилъ еще одно прозвище – «Сибирякъ». Окрестила меня этимъ именемъ двоюродная сестра, и оно привилось крепко.
Ахъ, я Вамъ не писалъ, какое представленiе здесь в Уфе, довольно близкомъ городе отъ Сибири – о Сибири. Самое смутное представленiе. Во-первыхъ ни для кого не тайна, что въ Сибири – кругомъ решительно страшныя холода. Меня спрашивали, не довелось ли мне ездить на собакахъ, оленях и т.п. На отрицательный мой ответъ мне отвечали удивленiемъ. Публика, оказывается так мало знаетъ Сибирь, что Якутскую область, напримеръ, приравниваютъ уже ко всей стране. А переселенцы навезли въ Россiю о Сибири такихъ розсказней чудесныхъ, что слушать жутко. Когда я прiеду въ Барнаулъ, то разскажу Вамъ объ этомъ подробно. Я чувствую, что пошла неинтересная матерiя, разбираться въ которой врядъ ли Вамъ нравится.
Завтра хочу сходить въ электричку «Эффектъ». Снаружи она выглядывает ничего себе. Въ декаденскомъ стиле. На кровле две нимфы поддерживают электрическiе лампочки. Зданiе большое. Въ Барнауле еще такихъ нетъ. Программу еще не смотрелъ. Въ следующемъ письме, возможно, опишу Вамъ картины. Но едва ли, такая у насъ сутолока, что ей Богу врядъ ли дадут написать хоть одну строчку. Но я все таки постараюсь хоть одно коротенькое письмо послать еще.
Милая Валя, по Вашимъ вычисленiямъ – я завтра долженъ получить отъ Васъ письмо. Жду съ нетерпенiемъ. Буду жалеть, если Вы не вышлите съ себя карточку, хоть сарынью. Милая моя, я сталъ бы ..ей любоваться!
Получили ли Вы мою карточку. Вероятно да. Я послалъ ее на другой день своего прiезда въ Уфу. Надеюсь, что Вы къ моему прiезду снимитесь. Я уже объ этомъ въ одномъ письме просилъ Васъ. И Вы будете такая милочка, что не откажете мне.
Ну, Валя, милая осталось немного строчекъ. Целую Васъ крепко, крепко. Надеюсь встретить Васъ такой же, какой Вы были въ последнiй разъ. Еще разъ целую безъ числа крепко, крепко. До свиданья!
Это было начало истории любви… Признаюсь, я долго представляла из себя витязя на распутье: с одной стороны, хотелось, чтобы как можно больше людей познакомились с сим чудом, а с другой… Меня порой обвиняют в щепетильности – мол, героев твоих рассказов уж нет давно, и срок давности вышел, и «всем фиолетово». Но мой принцип – не поступаться принципами)
Потому что в нашем случае некоторые письма очень личные, и в одном из них герой просит любимую: «не обидься на меня, если я попрошу писемъ моихъ зря не бросать и никому не читать». Герой как будто обращается и ко мне тоже…
Что было потом? Они жили недолго и счастливо. Уверенность во втором определении мне дают многократно перечитанные письма. Наш «Сарынь» вернулся к любимой в Барнаул. В браке родилось четверо детей – два мальчика и две девочки. Она растила детей, занималась домашним хозяйством. Он много трудился. Белоглазово, Тугозвоново, Воробьево, Быково, Уржум, Ивановка, Бобровка, Курья – всех мест его командировок и не перечислить. Работа с документами, труды в поле, выступления на сельских сходах («прямо от говоренья охрип» - пишет жене)… Был наш герой землемером.
В землеустроительной партии Уфимской губернии, 1909. Фото из ГК РФ.
Изо всех своих долгих командировок он писал ей письма, то на нескольких больших листах, то на махоньких – меньше ладони – бумажечках. Не все сохранились (есть лакуны в хронологии), какие-то фрагментарны. Процитирую некоторые.
2.09.1912: «Ну какъ живутъ сарыни? Наталка поди выросла – поетъ-скулитъ? Сергей разговоры разговариваетъ».
16.09.1912: «Милая! А какъ я соскучился о сарыняхъ – ужасно! Такъ хочу видеть Сережку, хорошо было бы потютюшкать и Наталку».
20.09.1912: «Вероятно, когда я приеду, то не дамъ пожалуй никому съ ними водиться. А объ тебе я, рожица, какъ соскучился, чисто – беда!»
12.09.1913: «Зимой я думаю вновь открыть университетъ и мне кажется, чемъ таскаться заниматься въ Чертежку, лучше будет, если я займусь дома». (Полагаю, речь идет о репетиторстве – СТ.)
23.09.1913: «Вот пишу тебе это письмо, а самъ между строками ужъ думаю, что принесетъ къ тебе его мама к Смирнихе (акушерка М. А. Смирнова работала в первом барнаульском роддоме, организованном ее мужем А.И. Смирновым – СТ.) Ну не будемъ унывать – Богъ не выдастъ – свинья не съестъ. Ты у меня такая храбрая, а мама такая милая, что присмотритъ за ребятишками, только бедные они поди наскучаются о тебе».
17.08.1914: «Ребятъ на попеченiе новыхъ прислугъ не бросай, пока они окончательно къ нимъ не привыкнутъ».
Порой Валя с детьми выезжала по месту работы мужа. Миша увлекался фотографией - полагаю, снимок его авторства. Почтовая карточка была отправлена в Барнаул Мери из Курьи с такой подписью: «А вотъ тебе и вся компанiя!» Фото из фонда ГААК.
17.08.1914: «Расписался такъ, что и остановиться не могу, а завтра вставать надо рано-рано. Съ сожаленiемъ бросаю карандашъ. Хотя вотъ еще что хочется тебе сказать. Это быть можетъ маленькiй психологическiй этюдъ. Но это я чувствую. Пока я отъ тебя не получилъ 1-го письма такъ чувствовалась какая-то пустота. Можетъ быть это чувствуютъ корни срубленнаго дерегва, пока не появятся новые ростки и не зашепчутъ листья старые переговоры свои. Вместо Васъ – пустое место. Что-то изъ глубины души поднималось и искало Васъ. И вотъ первые строчки твоего письма снова молодымъ побегомъ установили съ тобою духовную связь. Я думаю только, что этого не могла бы сделать телеграмма, къ которымъ я всегда отношусь с недоверчивостью дикаря. Мне необходима твоя рука (письмо) как у корня срубленнаго дерева новые листья».
17.09.1914: «Милая Валя! Какъ напишу тебе, все равно, что поговорю съ тобой; потому, вероятно и письма мои такъ разнохарактерны; то лирическiе, какъ ты называешь, то бранливые, то кислые, слезливые, какъ осень. Прошлое письмо свое я даже плохо помню, писалъ его какъ въ тумане съ жгучей тоской въ сердце и словахъ, боюсь не растроилъ ли я тебя имъ, не навязалъ ли тебе искуственнаго настроенiя? Но нетъ, только вчера получилъ отъ тебя письмо, въ которомъ ты пишешь, что ты тоже тоскуешь, теперь я знаю, милая моя, что скучаешь ты, и твои мечты – около меня. А ведь помнишь, т въ прошломъ и третьемъ и еще въ следующемъ году, мы осенью все таки виделись, хоть и не на долго. Это – исключительное пакостное лето и осень, которымъ, кажется и конца не будетъ. Осень! Какъ она мне надоела; съ ея кичливымъ солнцемъ, холодными вечерами, липкой паутиной, ветрами, слезами изъ тускло-сераго лица ея и съ темъ, чему трудно подобрать названiе, но что даетъ всегда самое несносное настроенiе и отравляетъ день. Помнишь, я еще изъ Уфы писалъ тебе, что прiятно въ высшей степени представить себе, что где-то далеко думаютъ о тебе, тоскуютъ твоею тоскою. Ты была у меня единственной, къ кому я обратился съ такими словами, и это чувство было мне настолько ново, что за нимъ я и не заметилъ другого более сильнаго чувства, чувства – видеть самому и осязать это прекрасное далеко.
Теперь же это острое чувство живет во мне постоянно, когда мы съ тобою одинъ от другого далеко. Хорошая моя, ты такъ чутко это понимаешь, что много разъ бывало такъ, что мы одновременно пишемъ друг – другу объ одномъ и томъ же, что насъ волнуетъ и чувствуемъ что и мы и души наши родны. Не въ этомъ ли, родная моя, поэзiя жизни? Нетъ ли въ этомъ чувстве елейнаго, слащаваго? По-моему – нетъ и не умомъ, а сердцемъ говорю я объ этомъ».
В 1916-м нашего героя призвали в армию, он служил в Томске в Управлении 5-й Сибирской стрелковой запасной бригады.
5.10. 1916: «А то ведь условiя жизни душить скоро будутъ! Эхъ тоска! Невольно заглядываешь въ прошлое…… Хоть некоторое беззаботное житье…. Хоть некоторое искреннее веселье… Прелесть свободы! Самая возможность выходить изъ трудныхъ обстоятельств, зависящая только отъ самого себя, - все это кажется какимъ-то далекимъ миражемъ. Началось все однажды лететь по наклонной плоскости и нетъ ему теперь преграды. Когда же мы, Валя, будемъ жизнь-то завоевывать, когда судьба насъ вяжетъ-сковываетъ? Не последнiй ли это урокъ намъ? Хорошо бы если последнiй! Но что за тоску я на тебя нагоняю…»
Так кто же были герои сей истории? Не дав пока ответа на эту загадку, я загадаю вторую.
Когда он жил и трудился на Дальнем Востоке, его знали под одним именем, в Барнауле же - под другим. Но ни одно из них не было настоящим. О ком, спросите, речь? Попробуйте догадаться...
Этот герой - один из моих любимых. Он оставил о себе добрую память не токмо в Барнауле. Но всем своим гостям (так я зову участников моих экскурсий) я всегда говорю, что такой судьбы, как у моего героя, я не пожелала бы самому лютому врагу.
Чьей женой была красавица Тамира? Фото из архива автора.
Узрев портрет красавицы впервые, я подумала, что снялась она в свадебном наряде. Позже поразмыслила и решила, что с украшениями тут явный перебор - и кольца-перстни, и диадема, и серьги, и браслет, и пояс... Думаю, что наша героиня вполне могла в данном случае служить моделью отцу: многие барнаульцы, начиная с городского головы, в начале прошлого века увлекались фотографией. Или девушка - опять же, как многие жены и дочери местных чиновников - могла играть на театре. Ведь театральное дело в наших краях замечательно поставлено, с века осьмнадцатого по пору сию.
Но вернемся ко второму нашему загадочному герою. Что же не так с его судьбой?.. В номере «Жизни Алтая» за 1914 год я нашла извещение о кончине его любимой жены. А позже случилось другое страшное...
Рассказ и об этом, и о том, каким редким человеком был мой герой, я нашла в воспоминаниях знавшей его жительницы Барнаула. Они также публикуются впервые, в сокращении - я выбрала из текста все, что хоть в малой степени характеризует моего героя.
Кстати, после изучения этого текста возникла такая идея: ведь можно сделать программу (или, как нынче принято именовать, проект - увы, сплошь все у нас таперича проекты, многие из которых лишь прожекты). Всплывает из нынешних времен новомодно-мусорный птичий язык - «квест», «интерактив», «активность», «креатив», «инсталляция»... А хотелось бы иметь добротную, аутентичную, но - программу, посвященную дореволюционным играм барнаульской детворы.
Итак, воспоминания о моем герое... Как всегда, я сохраняю авторскую орфографию и пунктуацию. Даже если человек не очень грамотен, но это его живая речь:
«У него была жена, дочь и внук Броник. Жену я его плохо помню.
Один раз он прибежал очень растроенный, он плохо слышал. Дочь его с мужем и сыном жили на Булыгиной заимке. Он с улицы занес на веранду самовар кипящий а в него в трубу накладывали сосновых шишек.
.../дочь/была в огороде, вдруг раздался выстрел ее убило на повал, пуля пролетела на веранду врезалась в самовар и обворила кипятком Броника - лицо.
Он прибежал с Броником, положили его на кровать. А сам он побежал в аптеку. У нас была сметана, бабушка ей и смазала его лицо руки, шею. Броник не плакал а только стонал. А было ему около 3х лет.
Вскоре отец Броника женился. И его падчерица утопила Броника, ей было лет 12ть.
...с ним на руках прибежал к нам с Булыгиной - рыдал.
...Был у него токарный станок по дереву: на котором он вытачивал разные фигурные изделия, наличники для окон, для террасы, ножки для стульев, стола и т.п.
...Вытачивал он и для нас детей разные чашечки, совочки, ведерки и т.п. - которыми мы играли в песке. Он на игрушках вырезал ресцом или долотом разные рисунки, выжигал на ведерках разных зверей, цветы и т.п. Мы когда были у Агентовых на даче, - а нас детей в родне было много - отправлялись со взрослыми и большой водолазной собакой недалеко от дачи к большой пологой яме с чистым желтым песком сюда нас и спускали всех даже маленьких до 2х лет; из большего ведра нам высыпали поделки /его/как то: совки, ведерки, чашечки тарелочки блюдечки миски и т.п. - всем хватало.
Ребят нас набиралось 8 человек. Старшему Сереже не было 6 лет и младшей Оле не было 2х лет.
Здесь нас остовляли играть. Вокруг ямы были деревья. Сторожил нас собака – «Громобой».
Летом в жару мы были все в трусиках а маленькая Оля еще и в распашонке.
А взрослые уходили на дачу играть в «Преферанс».
Когда среди нас кто-нибудь начинал веньгать: Громобой спускался в яму и брал самого маленького за распашонку и мчался с ним на дачу. Взрослое население дачи остонавливали игру в карты и делились на две части; одна часть начинала готовить: - завтрак, обед или ужин - смотря по времени, а вторая шла за нами; кого вели за руку, кого на руках а кто и так бежал.
После трапезы нас таким же образом опускали в яму до вечера; после ужина был проминаж перед сном. В 9 вечера нас укладывали спать. А взрослые продолжали играть в карты до темноты.
...изредка ездил в Краков и привозил оттуда интересные детские книжки с картинками и книжки - небольшие но в них очень много листов, и когда ее быстро раскрываешь-перелистываешь то картинки двигаются и получается - кино.
Привозил он из Кракова и большие круги с лентами; у него был «Волшебный фонарь» и вечером направляя на стену свет - он крутил кино. Какие картины я еще тогда не понимала но надвигалась с разбегу лошадь прямо казалось на тебя, или бежала, чуть ни во весь экран большая собака - тому дети ахали и охали; но кино было немое.
Он был хороший фотограф, снимал он и нас на диванчике сделанного им самим, зделанные еще 2 стула и детский столик. У него был стереоскоп, под него он нас и снимал.
Снимал он на Телецком озере мою бабушку со своей дочерью у лодки.
Снимал на задах в огороде возле кустов сидящих на траве бабушку,/дочь/, сам и зять... Снимал под стереоскоп (двойное фото).
Миша, Мери, Валя, Сережа 3 лет и Наташа 2 лет. Фото из ГК РФ.
Помню мне не было еще 5 лет, когда мы с бабушкой были у него в огороде.
...пошел с бабушкой пить чай на террасу а я осталась; ...предупредил только Наташа не рви маленькие зародыши из них вырастут большие огурцы. Я из за них осталась, нарвала, сложила в панамку и кое как ее надела на голову. За столом бабушка сказала, - что панамку надо снять, а я сказала, что я ее с трудом надела. Бабушка дошла и сдернула с головы панамку, зародыши рассыпались по столу - их было много.
...- Фу, Наташа, я же предупреждал. ты наверно все зародышки вырвала. - Нет, там еще много осталось, но некуда было складывать - отпарировала я.
Бабушка взяла меня за руку уже было не до чая. И мы пошли домой. Дорогой бабушка сказала, что теперь и показаться... нельзя, после такого конфуза. Я молчала, не помню как и дошли домой но видно до меня дошло, мне было стыдно. Этот случай я до сих пор вспоминаю.
....Была у нас игра в бабки... где то доставал бабки, красил их в разные цвета и рассказывал как надо играть в бабки.
... вытачивал клюшки к ним в низу прибивал молоточки деревянные для игры в «крокет». Шарики он тоже делал сам и покрывал их лаком а потом делал на них и на клюшках полоски для каждой клюшки и шарика одного цвета на всех шариках и клюшках а их было 10 от 1 полоски до 5ти. Из проволоки делал душки и в игре расставлял их как ворота по игорному полю.
...Делал и городки и играть любил в них сам, больше, чем в остальные игры.
Делал он и хадули на которых любили ходить мы дети.
С улицы Пушкинской где был кинотеатр «Победа» в ограде мы собирали осколки от зеркальных стекол, там была зеркальная мастерская... делал из них «калейдоскопы»; складывал внутрь разные разноцветные стекла, которые тоже мы собирали, и заклеивал его, - с верху оставляя маленький глазок в который мы смотрели: там появлялись разные узоры отрожаясь в зеркалах».
Чудеса случаются – это мой постоянный девиз в архивных поисках. Порой они происходят буквально на следующий день после начала поисков, иногда же изыскания затягиваются на годы. В этом случае две моих истории объединились в одну лишь через несколько лет. Итак, раскрываю карты… Или вы уже о чем-то догадались?
Герой первой истории - Михаил Кириллович Казаков, соратник Цаплина и Присягина. Герой второй - Иван Федосеевич Носович, архитектор. А воспоминания о нем написала дочь Казакова, та самая Наталка.
Миша. Судя по обоям в кадре, снимок мог быть сделан одновременно с портретом Вали. Фото из фонда ГААК.
На своих экскурсиях у дома Носовича я всегда рассказываю о том, каким он был человеком. Вспоминаю историю с «детским садом в ямке» и нянькой Громобоем. Раньше я высказывала предположение – может, и не в преферанс вовсе играли взрослые, а вели подпольно-революционные беседы? Но сейчас думаю: нет, все-таки картишками баловались! Попробую объяснить ход моих мыслей.
Фамилия Агентовых, которую я увидела несколько лет назад в воспоминаниях Натальи Михайловны, была мне давно известна. Я занималась историей просвещения, знала о враче Леониде Агентове (он и в учебных заведениях трудился) и его дочери Нине - учительнице гимназии Будкевич. Брат Леонида Платон преподавал словесность. Но какова была степень родства Казаковых и Агентовых, я тогда не установила.
Михаил Казаков в своих письмах постоянно через жену передает привет Мери. Я выяснила - так звали в семье его любимую тещу Марию Николаевну. Он также посылал ей телеграммы и письма, которые подписывал «Ея Высокородiю Марiи Николаевне Агентовой…» После того, как я увидела эту фамилию в архивном деле героя, стала еще внимательнее вчитываться в его письма. И что обнаружила?
«Вчера былъ Вася Слободской – онъ говоритъ, что когда былъ въ Барнауле у Корольковыхъ, то тебя тамъ не засталъ», «приветъ Ивану Федосеевичу и всемъ Корольковым», «Что нового есть о Китновскомъ? Получаетъ ли Оля письма?», «…в надежде застать Марусю Слободскую и передать ей для вас коробку с солдатскимъ сахаромъ» «когда я приехалъ къ Корольковымъ…», «не заикалась Ивану Федосеевичу насчетъ опортретиванiя Лельки?».
Иван Федосеевич – это, сами понимаете, Носович. Сначала я предполагала, что он был просто дружен с Агентовыми-Казаковыми. Сейчас же намерена проверить такую версию: а не был ли он с ними в родстве? за кого вышла замуж его дочь Тамира?.. Слободские, Корольковы, Китновские – это все звенья одной цепи, одной семьи! С потомками которой я знакома уже много лет. Ветвями этого могучего древа являются также известные в крае семьи Горетовских и Роддов.
В биографических материалах о Валентине Казаковой во время оно писали, что она «дочь учителя». Вот только преподавал Платон Никанорович Агентов русский язык в… духовном училище. И был выпускником Санкт-Петербургской духовной академии, кандидатом богословия. А еще – представителем вологодской династии священников, общий «стаж» которой насчитывает не одну сотню лет. В августе 1902 года П.Н. Агентов был переведен в Кирилловское духовное училище, на родную Вологодчину. Пока неизвестно, по какой причине осталась в Барнауле его семья – быть может, чтобы Валя могла окончить гимназию? После 1905-го след Платона Агентова теряется…
И еще такая «крамола» в биографии Вали Казаковой, о коей в советское время упоминать было чревато. Как известно, сыновья священников обычно брали в жены девушек из своего круга. И Платон, направленный в Барнаул после академии, нашел достойную невесту – ту самую Мери, Марию Николаевну. Дочь Николая Петровича Королькова, который сначала служил в Покровской церкви, а потом был настоятелем Знаменского храма, протоиереем.
Получается, что собиравшиеся на даче Агентовых родственники вполне могли играть в преферанс)
Род деятельности - революционер
В самом начале этого исследования я написала о первом - обескураживающем - впечатлении от писем Михаила Казакова. Что же меня поразило? Я не нашла в них того месседжа, что транслирует достославная Википедия – «Род деятельности – революционер». Во всяком случае, до 1916-го, до писем из армии, никаких революционных идей у нашего героя я не обнаружила.
Как известно, большая часть видных барнаульских большевиков была «понаехавшей». Часто гости города иронизируют у памятных знаков нашего города: «Профессиональные революционеры – это как? Что за профессия? Кто им зарплату платил?..» «Не могу знать!» - четко отвечаю каждый раз я. Но предположить, конечно, можно, кто «платил зарплату», например, выходцу из рязанских крестьян, бывшему рабочему кожевенного завода Присягину, пережившему аресты, ссылки и …эмиграцию во Францию. Продолжим ряд: Матвей Цаплин – ткач, из владимирских крестьян; Михаил Фомин – рабочий железнодорожных мастерских, из воронежских крестьян; и лишь Семен Карев – барнаулец, из семьи жестянщика, пришедший в революцию с фронта германской.
Михаил Казаков был пятым в этой группе большевиков, сгинувших бесследно в сентябрьской ночи 1918-го. И он как-то выбивается из их ряда. Почему, попробую объяснить. Да, он тоже из «понаехавших», но в отличие от «профреволюционеров», немало верст исходил по алтайской земле, потрудился на ее благо до революции, повидал крестьянскую жизнь. Хотя, судя по всему, происхождения он был не рабоче-крестьянского. В документах писалось, что Казаков «из мещан». Но вспомним факты: после окончания уфимского второго городского четырехклассного училища он поступил в родном городе в землемерное училище в числе «своекоштныхъ учениковъ» - а это значит, что родители платили за его обучение, форму, учебники и еду. А ведь он был не единственным ребенком в семье! Вспомним письма: если об образовании брата нет информации, то младшая сестра училась в гимназии.
И еще проанализируем тексты писем Казакова. (К сожалению, уфимские историки, архивисты и краеведы никак не откликнулись на мои призывы о помощи – а в Уфе о своем уроженце память никак не увековечили.) Итак, что можно прочитать в письмах между строк? Уже адрес родительского дома несет информацию: на Малой Казанской в Уфе жило купечество. Вспоминаем дальше… По приезду из Барнаула Михаил Казаков «делает визиты», отправляется в общественное собрание, кинематограф, ездит на извозчике, «катается на лошадях» (надо полагать, принадлежащих семье). А дома он заводит граммофон (их в семье даже два!). Уже из одного этого факта можно сделать определенный вывод. Попробуйте загуглить стоимость сей музыкальной машины… и одной грампластинки тоже! И женится он на девушке из «поповского сословия»: о том, что красавица Валя - внучка протоиерея, в небольшом городе знали наверняка и белые, и красные. Признаюсь, посещала меня такая мысль: останься Казаков жив, 1937-й прокатился бы по его судьбе катком. Как это случилось с Корольковыми, Слободскими и всеми другими ветвями большого рода…
Наш герой пороху не нюхал – образованному специалисту нашлось место в тылу. Нельзя сказать, что на военной службе ему пришлось легко. Вероятно, именно тогда умный, самолюбивый, деятельный человек и пришел в революцию.
Без даты: «Милая, ты все безпокоишься обо мне, но я здоровъ, крепокъ духомъ как никогда, а особенно теперь, когда я могу открыто молиться тому Богу, которого я чуть не съ детства люблю – Богу свободы народа. Правда, такъ хочется съ тобой всемъ поделиться! – и какъ нрзб чувствуется преграда – это пространство! Какъ, Валя, я радъ за ребятъ, что они вырастутъ и воспитаются в Новой свободной гражданской Россiи, не испытавъ тисковъ стараго режима».
Насчет любимого «Бога свободы народа»… Когда в 1910-м из уфимского Воинского присутствия пришел запрос в Землеустроительную комиссию Барнаула, то в оном спрашивалось о Михаиле Кирилловича Михайлове - «он же Казаковъ». И в Томск он просил жену писать на имя Казакова-Михайлова, ибо было там несколько его полных тезок. Конечно, фамилия «Михайлов» могла быть для героя одной из родовых. Если ж нет - не являлся ли для нашего героя кумиром его земляк, поэт и революционер подпольщик середины 19 века Михаил Михайлов? Интересная игра слов: каторгу тот отбывал на нерчинской земле, на Казаковском прииске...
В Барнауле есть улица Казакова, но информацию о его недолгом революционном пути найти непросто. Да, упоминание о нем я нашла и у Пушкарева, и у Егорова, и у Бородкина. Но – лишь упоминание. В недавней моей публикации дневника первой машинистки барнаульского Совдепа Евгении Баталиной есть такие строки: «Когда приходил Николай Дмитриевич Малюков, а с ним всегда вместе был и Казаков Михаил Кириллович – оба были члены Военно-Революционного Комитета – оба были прапорщики 24-го Сибирского стрелкового полка, вели работу вместе с Устиновичем Владимиром Ивановичем, который был начальником Красной Гвардии, тогда становилось как-то шумнее, восторженнее, много жизни, энергии, молодости огня – так они вспоминаются веселыми, а в работе серьезно-сосредоточенными».
В толстой архивной папке, как я уже отметила, хранятся десятки писем. Если точно – 87. Подсчитал их количество замечательный исследователь Владимир Сергеевич Петренко. И сохранил эти уникальные документы тоже он.
В восьмидесятые годы прошлого уже века Петренко нашел дочь Михаила Казакова, написал о ее родителях и брате Сергее заметки в различные издания, подготовил телепередачу. Мало того, он принял участие в ее судьбе – обращался в различные инстанции, хлопотал о замене телефонного аппарата, о помощи (да, резолюция на одном из заявлений не могла не поразить – «Выделено 50 руб.») Не удивительно, что именно Владимиру Сергеевичу передала дочь Казакова драгоценные документы – воспоминания, письма и фотографии. И теперь именно благодаря им мы знаем, какими были Казаковы – Михаил и Валя, их дети, и Мери, и Иван Федосеевич Носович.
PS Вдова нашего героя, Валентина Платоновна Казакова ушла из жизни в 1953-м в Барнауле. О самом младшем ребенке, Ольге, ничего не известно – похоже, ее не стало рано. Сергей Казаков погиб на Великой Отечественной. Наталья Михайловна проживала в Барнауле, подробности биографии ее брата Евгения пока не известны.
«Недавно из окопов, а к вечеру опять в окопы» - так подписал Сергей Казаков этот снимок. Из фонда ГААК.
На этом фото декабря 1941-го Сергей очень похож на Мери. Из фонда ГААК.
Наташе Казаковой - 25 лет. Из фонда ГААК.
Я опубликовала личные письма Михаила Казакова. Но были и другие, писанные им в 1918-м. В Госархиве одно из них, рассказывающее о пленении Цаплина, Присягина и Казакова, хранится даже в нескольких копиях в разных делах. Но я читала и оригинал.
Что интересно, судя по информации в различных источниках, все публикаторы явно читали «письмо о пленении». Но я нигде не нашла ни это, ни другие постреволюционные письма Казакова опубликованными полностью. Вероятно, были причины…
Держу свое обещанiе писать тебе чаще, хотя изъ скуки и серой обыденщины ничего новаго не выдавишь. Все по старому. Может быть и найду чего нибудь написать, когда начну получать письма с воли – от тебя; пока же прямо теряюсь, - о чем писать. По прежнему беспокоюсь о твоем здоровье и ребятишкахъ. Относительно себя попрежнему нахожусь в полной неизвестности: может быть тебе даже больше известно, - и что либо ты могла сообщить мне письмом. Сейчас я совершенно здоров – даже флюса нет, чему приходится удивляться.
Жду от тебя письма. Задавай в нем как можно больше вопросов, тогда пожалуй на заданную тему у меня найдутся и мысли о ответы (так в ориг. – СТ) и письмо выйдет полнее. Мне очень жаль, Валя, что из за меня приходится тебе за последнее время так дергаться, безпокоиться и нервничать. Так жду писем.
Я написал тебе коротенькое письмо, с тем, чтобы его взяла из Камендантской Чиркова и переслала тебе; но плохо уверен, что ты его получишь. В этомъ письме я между прочим просилъ тебя поздравить Наталку с днем рожденiя. Очень благодарю Мери за присланную булку, а Леон. Ник. – за табакъ.
Будь добра, Валя, собери дома какiя есть книги и передай намъ читать. У нас опять книжный голод: все прочитано. Можетъ быть возьмешь что-нибудь из книг у дедушки – у него ведь этого добра много: всякiя приложенiя и пр.
Более писать пока не о чем. Передай привет Мери и всем всем.
Тебя и ребятишек крепко целую.
Предыдущие два письма написаны нашим героем уже в новой орфографии, но в них появляются и дореформенные еры-яти. Оба они малы по объему и проштампованы печатью цензуры. Можно подумать, что следующее письмо было передано в обход цензуры: оно больше по объему и гораздо информативнее, печати не имеет. Полагаю, именно из этого письма разошлась информация о судьбе пленников. Но, повторюсь, опубликованном в полном виде я его не находила.
18.09.1918: «Милая, дорогая Валя! Первый раз я решился написать тебе при столь необычных условiяхъ длинное письмо. Прежде всего о моих скитанiяхъ съ момента оставленiя Барнаула до перевода из Н-Николаевской гауптвахты – в тюрьму. Ты, я думаю, немного уже знаешь о последствиях восстанiя в городе, поддержанного правыми эсэрами. Настроенiе после столь дикой выходки, допущенной соцiалистами, имевшими, кстати сказть, очевидную уверенность в том, что все равно под давленiемъ чехов и Н-Николаевскаго полка, Барн. Совет будет свергнутъ, настроенiе, повторяю, создалось самое подавленное. Чувствовалась растерянность. Не обошлось дело и без эксцессовъ к довершенiю всехъ зол, утром 12 июня на ст. Барнаулъ прибыли Семипалатинскiе отряды, - этим было совершенно отрезано отступленiе Барнаульцевъ в сторону Семипал. И далее, хотя съ другой стороны, давало возможность держать Барнаул в руках Совета самое неопределенное время. Но первый же день, шедший вследъ за этим показалъ, что никоим образомъ, благодаря переправившагося через реку значительнаго количества белых, и ообнаружившихся, хотя и незначительных обходовъ, не обойтись без уличных боевъ. Этого-то повторенiя 11 июня и хотели избежать Совдепщики и настояли на том, чтобы все отряды были выведены на ст. Алей, что и было выполнено съ 7 час. по 10 ч. утра 15 iюня. На ст. Алей все части были собраны, имъ было выяснено общее положенiе и предложено всемъ, кто желает этого разойтись по домамъ. Ушло немного. Относительно Омска ходили самыя неопределенныя сведенiя. Пожалуй все были уверены, что он еще в Советских руках и поэтому командный состав Советской армiи решилъ вести отступленiе в сторону Омской ж/д. Мы: я, Карев, Цаплин и Присягин вскоре после начавшагося отступленiя выехали несколько впердъ отрядовъ и уже около Бутырок узнали, что от своих совершенно отрезаны. Я забыл тебе сказать, что событiя 10-15 iюня, так жестоко на меня подействовали и общая усталость так дала себя знать, что из Барнаула я поехал совсем больнымъ, даже более – не вменяемымъ.
Задержалъ нас без всякаго с нашей стороны сопротивленiя учитель Филимоновъ с 3 или четырьмя неизвестными ( не крестьянами) в д. Луковка. Присягина после того, как ему скрутили руки – били. Крестьяне, несмотря на жестокую травлю Филимонова*, отнеслись по своему гуманно, - въ волость куда нас привезли – они тащили молоко, хлеба, яицъ. Утром 23-го iюня насъ подъ строжайшимъ конвоемъ привезли в г. Камень. Все офицерство приходило на нас полюбоваться и кстати поиздеваться. В тот же день хотели очевидно нас отправить в Барнаул но решенiе было отменено и мы 2 дня просидели вместе с массой других арестованных в каком-то сарае, 25-го нас повезли на пароходе в Барнаулъ. Сперва в каюте. Но после того, как кто-то из едущих через окошко сообщил нам о своем желанiи заказать нам въ бцфете обедъ, - нас перевели в трюмъ, где тошно пахло селедкой, кетой и прочей мерзостью и куда все-таки из буфета принесли злосчастный обедъ. Ночью нас с большого парохода пересадили на маленькiй, где оказался комендатом (так в ориг. – СТ) Синицынъ. Доехав до Шелаболихи – пароходъ посреди реки бросил якорь и там долго ждали как решится наша судьба. Ждали инструкцiй из Барнаула. Наконецъ нас завернули и отправили обратно. 24-го iюня нас поместили на Ново-Николаевской гауптвахте. Не буду тебе описывать тебе (ориг.) ни режим, ни свое самочувствiе – это я думаю тебе понятно. Ко мне между прочимъ было все же отношенiе лучше. Но над Матвеем издевались все с каким-то особенным сладострастием. С переводом в Барнаул, когда все же чувствуешь твою близость – мое самочувствiе сразу же изменилось к лучшему. Бедная, Валя, сколько же ты вытерпела из за своего непутеваго Миши!? Бедная, я на каждом из свиданiй вижу в глазах твоих и в твоей бледности – следы безконечнаго страданiя! И не знаю и теряюсь, чем я могу искупить твое страданiе! Твои слезы, безсонныя ночи, униженiя!....
Но, верь, Валя, - ни однаго нечестнаго, или противнаго моей и даже смею думать – твоей совести поступка во все своей политической и общественной работе, - я себе не позволилъ.
Верь, Валя, что та глухая реакцiя, которая ныне царитъ вокруг нас – временная и близок уже час, когда попранная свобода и истинная справедливость восторжествуютъ. Верь, Валя, что близок час конца твоим страданиямъ. Скоро ты утрешь свои слезы, и мы с тобой оба позволимъ себе отдохнуть от тяжелых испытанiй. Валя, я волнуюсь только за тебя: горько тебе и трудно ты переносишь этот тяжелый крест, так несправедливо выпавший тебе на долю. Наберись же мужества. Жди терпеливо. Я же постоянно черпаю свои силы в твоей любви и этой непрерывной заботе, которою ты меня окружаешь, и безысходность моя в том, что не знаю, чем яя могу отплатить тебе сейчасъ же. Милая Валя – крепись. Тяжел крест, но уверенъ я, что съ честью донесешь ты его до конца.
Сейчас отворили нашу темницу, идти на прогулку, а поэтому письмо прерываю и посылаю тебе то, что уже написано. Привет всем. Целую ребят. Крепко, крепко целую тебя! Не забывай, когда уходишь из тюрьмы помахать мне платком: камера наверху и я вижу когда ты приходишь и уходишь. Еще раз крепко целую! Твой всегда
*В №85 за 1918 год газеты «Алтайский луч» содержится прямо противоположная информация: «…в защиту арестованных выступил учитель Филимонов, которого мужики очень хорошо знают и предотвратил побоище». Также говорится: «Когда были поданы подводы для отправки арестованных в Камень, то мужики единогласно заявили, что хотя и Советскую власть везут, а перевязать и скрутить руки им необходимо. И только когда протестовавший против этого учитель Филимонов, сам согласился их конвоировать, мужики согласились отправить несвязанными... При арестованных оказалось великолепное вооружение, большие ключи 4-5 штук, видимо, от кассы и 31 тысяча денег».