Пролог
— Это всё, что ты хотел сказать? Серьёзно?
Пока Со Кихён слушал этот вопрос, заданный с предельно мрачным лицом, его мысли витали совсем в другом месте. Он думал о том, что у нынешней омеги этого парня сегодня вроде как день рождения. Как же он умудрился бросить празднование и заявиться сюда, на его церемонию назначения?
Но в то же время Кихён не мог отделаться от иного, горько-сладкого чувства. «Ты просто топишь меня в своей нежности», — пронеслось в голове.
— Эй, ответь хоть что-нибудь. Не смей игнорировать меня после того, как вывалил всё это.
Ёно мгновенно считывал состояние друга, даже если со стороны тот казался невозмутимым. На первый взгляд Кихён казался бесстрастным, но Ёно видел, что тот витает в облаках, и в раздражении свёл брови к переносице.
Кихён задумчиво разглядывал родинку на носу Ёно — крошечную, словно случайная капля краски, — а затем кивнул. Так, будто искренне не понимал, зачем переспрашивать очевидное. Ведь какой бы вопрос Ёно ни задал, ответ всегда оставался неизменным.
Для Кихёна это чувство давно стало чем-то естественным, вроде утреннего приветствия. С того самого момента, как он осознал правду, это сердце жило только им.
Так же верно, как солнце встаёт на востоке, и так же неизбежно, как одна пора года сменяет другую, — он любил его. Просто любил, словно выполняя данное самому себе обещание. Поэтому, кивнув, Кихён добавил как нечто само собой разумеющееся:
— Странно, что ты до сих пор не знал.
И это было чистой правдой. Со Кихён никогда не умел впускать людей в свою жизнь, и Чо Ёно был единственным, кого он хотел видеть рядом с рождения и до самой смерти.
Это не могло оставаться незамеченным. Он всё осознал ещё в одиннадцатом классе. Пытался отрицать, мучился сомнениями — Ёно был ему слишком дорог как друг. Чтобы не разрушить их связь, Кихён честно пытался вытравить из души всё, что выходило за рамки товарищества. Просто у него ничего не вышло.
За столько лет Ёно, знавший Кихёна лучше него самого, не мог не догадываться. Даже если не был уверен до конца, он обязан был чувствовать.
Невозмутимый характер, плотно сжатые губы, неспособность понимать шутки. Кихён напоминал серую массу: словно кто-то смешал все краски мира в грязную черноту, а потом в сердцах плеснул туда белил.
И в этом бесцветном мире единственным ярким пятном всегда оставался Чо Ёно. С каждым днем его сияние становилось лишь отчетливее.
Кихён смотрел на него только так, и Ёно обязан был это видеть. Конечно, Кихён боролся. Пытался забыть, переключиться на кого-то другого, отрицал очевидное, хоронил чувства глубоко внутри. Он проклинал эту привязанность, желал ей сгнить в темноте, кричал в пустоту, требуя, чтобы она исчезла.
Но разве такое забудешь? С годами это чувство стало его сутью. Если попытки похоронить любовь были актом воли Кихёна, то его неспособность забыть воле уже не подчинялась.
Кихён смахнул пыль с фуражки и перевел взгляд на букет в руках Ёно. Тот стоял, сжимая цветы в одной руке и зажав сигарету в другой, болезненно сведя брови к переносице.
Прохожие то и дело оглядывались на него. Редкий человек мог пройти мимо и не обернуться. Кихён их понимал. Среди сотен лейтенантов в парадной форме, стоящих ровными шеренгами, Ёно в чёрной водолазке, чёрном пальто и чёрных туфлях выглядел чужеродно. Он выбрал неброскую одежду, но взгляды всё равно липли к нему сами собой.
Сам Ёно чужого внимания не замечал — он лишь нервно стряхивал пепел указательным пальцем. Весь его вид выдавал едва сдерживаемую ярость. «Породистый бандит», «джентльмен с повадками хулигана» — эти эпитеты идеально подходили его манерам, и Кихён невольно усмехнулся.
— Смеёшься? — прошипел Ёно. — Вывернул мне душу наизнанку и смеёшься?
Вид спокойного Кихёна явно выводил его из себя. Ёно зажал фильтр между чувственными губами и затянулся так глубоко, что на щеках проступили ямочки. Сигаретный огонёк ярко вспыхнул и тут же начал угасать.
Кихён посмотрел на букет. Пышный, огромный. Ёно явно не поскупился, желая пустить пыль в глаза и поддержать престиж друга-выпускника. Цветы в букете, как на подбор, на языке флористики клялись в вечной любви.
«Почему эти цветы для меня? Почему не для твоей омеги, у которой сегодня день рождения?» — эти вопросы больше не мучили Кихёна. Он не обманывался. Он точно знал: Чо Ёно его не любит.
В этом и заключалась цель признания. Поставить точку в затянувшейся истории своей любви к человеку, который никогда не ответит взаимностью.
Сегодня день выпуска и назначения — вполне подходящий момент для финала. Кихён посмотрел на глубокую складку между бровей Ёно. Тот тёр переносицу большим пальцем — верный знак, что он либо в замешательстве, либо в беде. Для Ёно признание друга наверняка стало и тем, и другим одновременно. Досадная помеха, которой хотелось бы избежать.
Кихён надел фуражку, решив избавить его от лишних раздумий.
— Я просто хотел, чтобы ты знал. Ни на что больше я не претендую.
…Кажется, именно эти слова стали последней каплей. Растерянность в глазах Ёно сменилась холодным мраком. Он прищурился, уголок его рта дернулся в горькой усмешке, а язык изнутри уперся в щеку, очерчивая бугорок. Кихён негромко цокнул.
Ярость Ёно была почти осязаемой. В такие моменты он становился невыносимым. Кихён нахмурился, и не зря — в следующую секунду Ёно с силой швырнул букет на землю.
Глядя на разлетающиеся по асфальту лепестки, Кихён понял причину этого гнева. Наверное, Ёно разозлило, что его поставили перед фактом. Но для Кихёна эта любовь была слишком естественной, чтобы продолжать молчать. Он решил доверить Ёно вынести приговор этому чувству.
— Для меня это настолько очевидно, что я просто не мог не сказать. А то, что выбрал сегодняшний день...
Кихён осекся и огляделся. Вдалеке виднелся баннер: «Выпуск и присвоение офицерских званий курсантам XX набора Военной академии». Кихён снова улыбнулся, глядя на пафосный лозунг.
Ёно лучше всех знал, как важен этот день. Наверное, поэтому признание и показалось ему таким обременительным. Кихён хотел добавить, что не собирался давить на него. Что слова просто сорвались с губ, как раскрывается бутон.
— Понимаю, для тебя это звучит тяжело. Но я не имел в виду...
Ёно щелчком отправил окурок в стену, рассыпая искры. Кихён невольно проследил за ним взглядом. Сигарета упала на землю и продолжала дымиться. Она не раздражала его, нет — скорее, вызывала странное сочувствие. Брошенная, всё ещё тлеющая в грязи... совсем как он сам.
Когда он снова поднял глаза на Ёно, тот уже с силой давил пальцами на надбровные дуги. Приступ боли. Когда у Ёно раскалывалась голова, он становился ещё резче.
...Может, и правда стоило выбрать другой день? Но Кихён чувствовал: если не скажет сегодня, не скажет уже никогда.
Впрочем, ответ был бы одинаковым в любой день. Кихён отбросил последние сомнения, крутившиеся в голове. Возможно, эти слова прозвучали слишком весомо для друга детства, который пришел поздравить его с выпуском. Ведь Ёно, соглашаясь прийти, явно не ожидал получить в дополнение к кольцу выпускника еще и «кольцо невесты».
Теперь Кихёну казалось, что лучше бы он промолчал. Раскаяние пришло слишком быстро. Но разве он не прожил все эти годы, успешно скрывая правду? Даже не признаваясь, даже не открывая своих истинных чувств, Кихён жил вполне сносно для человека, несущего бремя безответной любви.
Наверное, потому что она стала привычной. С восемнадцати лет эта любовь была для Кихёна чем-то вроде хронического насморка: порой невыносимо, а в остальное время — просто легкий дискомфорт.
И именно поэтому ему хотелось признаться. Чтобы эта затянувшаяся болезнь либо излечилась, либо наконец добила его.
— И что мне с этим делать? — прорычал Ёно. Его голос, хриплый и надтреснутый, выдавал крайнюю степень ярости.
Кихёну стало неловко. Видимо, его признание было совсем не к месту. Пришлось включить защитную реакцию и перевести всё в плоскость пустяка. Трусливо, конечно, но реакция Ёно начинала его пугать.
— Ничего. Просто прими к сведению.
Кихён бесстрастно пожал плечами. Этой отговорки было достаточно.
Он не мог просить о взаимности человека, который презирал даже саму мысль о близких отношениях с бетами. Но ему важно было подчеркнуть: то, что он бета, не мешает ему любить.
Кихён и сам был ещё слишком молод. Он признался, до конца не разобравшись в себе. Годы привычной влюблённости не дали ему уверенности. Он не знал, как это признание изменит их, к какому финалу подтолкнёт двоих людей, выросших вместе. Ёно был его первым чувством.
А может, Кихён просто боялся, что если ничего не изменится, то Ёно станет и его последним чувством.
«Осуди мою любовь. Ты ведь так слаб ко мне, Ёно. Оборви эту эгоистичную связь, которой я предал нашу дружбу».
Возможно, это и было истинной целью.
— Просто принять к сведению? — Ёно смотрел на него с нескрываемым отвращением, но в этом взгляде было слишком много боли.
— Опять несёшь какую-то дичь, бесишь, — Ёно низко опустил голову, уткнувшись лицом в ладони. Казалось, ему было настолько плохо, что Кихён уже собирался сказать, чтобы он остановился. — То, что было между нами — это что, любовь? Нет. А ты без моего согласия разводишь тут эту любовную тягомотину, блядь…
Ёно воспринял это как предательство. Как удар в спину всей их многолетней привязанности, как похоронку на их общие воспоминания. Оттого он и стоял теперь, смертельно бледный. Кихён не ожидал такой реакции.
...Хотя где-то глубоко внутри он знал. Знал, что всё закончится именно так. Сегодня он мог навсегда потерять Чо Ёно. И он шёл на этот риск осознанно.
Возможно, остаток жизни придётся потратить на то, чтобы забыть его. Когда-нибудь эта боль утихнет. Кихён уже наполовину сдался, даже не дослушав Ёно.
— Поехавший... Специально выбрал такой день, сука... Ты хоть помнишь, что ты бета?
Ёно едва сдерживал рвотный позыв, пересыпая речь ругательствами. Кихён почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он понимал друга. У Ёно были свои причины реагировать именно так. И всё же, зная это, Кихён заговорил первым. Он осознал: он открыл рот не для того, чтобы что-то начать, а для того, чтобы что-то закончить.
Ему стало не просто жаль Ёно — он почувствовал себя виноватым. Он переложил груз своего отказа на чужие плечи.
Ёно согнулся пополам, борясь с тошнотой. Кихён бросился к нему, хотел похлопать по спине, но тот резко оттолкнул его руку и вскинул голову.
Их взгляды встретились. Предатель и преданный смотрели друг другу в глаза. Увидев, как покраснели белки глаз Ёно, Кихён мгновенно пожалел о содеянном.
«Если тебе так больно, я должен был молчать».
Ещё не поздно. Можно сказать, что это была глупая шутка в честь выпуска. Он не поверит сразу, но если делать вид, что ничего не было, со временем всё забудется. Кихён уже собирался заговорить, но не успел.
Ёно, втоптав букет в грязь, шагнул вперёд. Его тяжёлая рука мертвой хваткой вцепилась в галстук и борт парадного мундира Кихёна. Замёрзшие знаки отличия звякнули друг о друга. Кихёну пришлось сделать пару шагов навстречу, подчиняясь этой грубой силе.
— Ладно. Давай встречаться, эгоистичный ты уёбок.
В его глазах плескалась боль. И только тогда Кихён понял: всё, что он сказал до этого, прозвучало для Ёно как заявление о разрыве.
«А...» — сорвался с губ беззвучный стон.
Если бы он извинился тогда... Если бы нашел хоть одно слово утешения, их судьбы могли бы сложиться иначе.
Признание оставило во рту солёный привкус. Так начиналась их хрупкая, пропитанная горечью, любовь.