Предупреждение о скуке/Атрофия чувств. Глава 26
26.
После изнурительного, доводящего до беспамятства секса я провалился в сон, а когда проснулся, в голове было кристально чисто. Это было похоже на то чувство легкости и свежести, которое накрывает после тяжелой тренировки, когда с тебя сошло семь потов.
Заметив, что я открыл глаза, Квон Тэшин поднялся.
— Хотите воды? — спросил он и принес стакан.
Я сделал глоток и вернул его. Внезапное прояснение мыслей позволило мне четко увидеть то, в чем я раньше путался. Я заговорил прямо:
— Знаете, мне совсем не было грустно.
— Как ни крути, он мой отец. У меня, в отличие от младших, даже остались о нем воспоминания. Но я ничего не почувствовал. Решил, что раз я сын, то обязан забрать тело, исполнить долг... Но сейчас думаю: а стоило ли?
Я знал, что мой характер не назовешь мягким, но и холодным сухарем себя никогда не считал. И всё же известие о смерти отца не вызвало ни скорби, ни капли жалости. Это пугало. Мне стало неловко перед братом и сестрой — неужели я настолько бесчувственный человек?
— Это казалось мне таким странным, что я просто не знал, как об этом говорить. Смерть отца — это траурная весть, но мне, гонцу, совсем не было больно. Поэтому я и решил, что это «ничего особенного».
Квон Тэшин повалился рядом со мной на кровать и заложил руки за голову. Он уставился в потолок. Тишина, повисшая между нами, не была неловкой или давящей — напротив, она была уютной. Такой, какая бывает только между очень близкими людьми. В этой тишине он наконец заговорил:
— Хорошо уже то, что вы его не ненавидите.
Я повернул голову к нему, но он не смотрел на меня. Квон Тэшин продолжал созерцать пустоту над собой, словно говорил не со мной, а с самим собой.
— Ну а как иначе? Вы же говорили, он ударился в азартные игры и бросил детей. Мать ушла, вас оставили на бабушку, вы жили в нищете... У вас были все причины ненавидеть его и проклинать. То, что этого нет — уже удача.
— Иногда лучше ненавидеть и проклинать. Это значит, что чувства еще живы. Полное равнодушие куда беспощаднее.
Он на мгновение задумался над моими словами, а потом вдруг заговорил о себе:
— Думаете? А вот я ненавижу. Всем сердцем.
Я снова посмотрел на него. Тэшин сверлил взглядом одну точку на потолке, будто видел там чей-то образ.
— Женщина, которая меня родила, любила деньги больше всего на свете. Чтобы выбиться в люди, она родила сына от одного подонка из чеболей. Этот подонок — мой отец. Ему нужно было жениться по расчету, поэтому он пообещал сделать ее знаменитой актрисой, если она отошлет меня за границу.
Женщина, жаждущая богатства, согласилась. Тэшина пристроили в дом каких-то дальних родственников. С самого детства он жил на правах приживалы, не зная любви родителей, вечно ловя на себе косые взгляды. Его швыряло по жизни, как обломок кораблекрушения.
— Когда она постарела и популярность сошла на нет, она начала шантажировать моего отца, который к тому времени возглавил корпорацию. Грозилась пойти к его законной жене и во всём признаться. Но та женщина оказалась не промах. Вместо того чтобы подать на развод, она нашла меня и официально вписала в семейный реестр.
— ...Вы тогда и вернулись в Корею?
— В двенадцать лет. Я плохо говорил по-корейски, мне было тяжело в школе, но я был счастлив, что у меня есть своя страна. Был рад отцу, который на меня даже не смотрел. Был благодарен матери, которая хотя бы на бумаге признала меня сыном. Но вот женщину, которая меня родила, я полюбить так и не смог.
— Когда ее план шантажа провалился, она меня похитила.
Квон Тэшин вдруг расхохотался. Его громкий «ха-ха-ха!» эхом отразился от потолка. Он закрыл лицо руками, продолжая захлебываться смехом, в котором слышалась горечь.
— Она потребовала за меня выкуп — десять миллиардов вон. Представляете? Даже для чеболей это сумма. Кто станет платить такие деньги за незаконнорожденного выскочку?
Отец, боясь скандала, не пошел в полицию. Денег он тоже не дал. Вместо этого нанял частных ищеек, чтобы те просто меня нашли.
— Когда она потребовала эти миллиарды, я понял, что она окончательно свихнулась. А когда осознала, что денег не получит и меня вот-вот заберут, она попыталась меня убить.
Я потерял дар речи. Он же продолжал рассказывать так спокойно, будто речь шла о постороннем человеке.
— И знаете, что самое удивительное? Даже после всего этого она не раскаялась. Впрочем, будь она способна на раскаяние, она бы меня не крала. Напротив, она нашла еще тысячу способов, как меня использовать.
В семнадцать лет он ушел из дома. Мать пыталась прикрываться его именем, и у него не было выбора. В двадцать лет ему выдали наследство, о котором он не просил. Это было изящное «пошел вон» — плата за то, чтобы он не путался под ногами у законных наследников.
Так он остался один. С огромными деньгами, которые, впрочем, не принесли ему ничего, кроме пустоты.
— Чтобы не позорить семью, я поступил в университет, но с тех пор ничего не делал. Мне нельзя было высовываться. Да и не хотелось.
Теперь я понял, почему он говорил, что у него нет ничего, кроме денег. Даже это богатство не могло скрыть зияющую дыру в его душе. Скорее, оно лишь делало ее глубже.
— Поэтому я... — его голос, было затихший, снова набрался силы. Он проговорил, почти скрежеща зубами: — Я ненавижу ее так, что дышать трудно. Если я узнаю, что она сдохла, я буду праздновать. Буду смеяться и пить шампанское от счастья.
Я подумал, что после этого он, скорее всего, будет плакать в одиночестве, но промолчал. Теперь я понимал его лучше. Одиночество в золотой клетке превратило его в циника. Он не умел отличать любовь от ненависти, потому что привык к холоду. Его нежность была не просто проявлением чувств — это был крик о помощи, жажда тепла. А его любовь... она действительно была разрушительной.
Но я не стал раздумывать, справлюсь я с ним или нет. Было ясно одно: я уже не смогу его оттолкнуть.
— Тогда я буду праздновать вместе с вами, — тихо ответил я.
Он перестал сверлить потолок и посмотрел на меня. Я встретил его взгляд и пообещал:
— Не надо радоваться или грустить в одиночку. Зовите меня. И я буду делать так же.
Удивительно, но его надломленность меня не отталкивала. Будь он идеальным, я бы ему не понадобился. Он выбрал меня именно потому, что он изранен, и верит, что именно я смогу его исцелить. Поэтому мне была дорога его уязвимость. Мне нравилось, что он не просто богатый, красивый и успешный. Мне нравилось, что в нем есть изъян, который делает меня необходимым.
Говорят, каждый сам кузнец своего несчастья. Эта мысль промелькнула в голове, но я тут же ее отбросил. Где-то в глубине души я уже давно был готов к тому, что эта связь принесет мне боль. Но я так сильно хотел обладать этим человеком, что готов был заплатить любую цену.
Я негромко рассмеялся, и Квон Тэшин, кажется, хотел улыбнуться в ответ, но вместо этого капризно выпятил губу.
— А еще недавно вы говорили, что я вам не семья.
— Я же сказал, что больше так не буду.
Я положил голову ему на плечо. Он опустил подбородок мне на макушку. Нам было так хорошо и спокойно в объятиях друг друга, что мы не двигались до тех пор, пока пустые желудки не начали требовать еды громким урчанием.
Через несколько дней я подал заявление об отказе от наследства.
Как я и ожидал, у отца было много долгов. Сумма не была запредельной, как я опасался вначале, но он набрал кредитов во втором и третьем эшелонах банков, так что проценты набежали чудовищные. Продажи всего отцовского имущества не хватило бы даже на покрытие основного долга. Мне пришлось бы вытряхнуть все свои сбережения и несколько лет вкалывать до седьмого пота, так что отказ был единственным верным решением.
После подачи документов стало легко. Когда я развеивал прах отца в крематории, чувства были смазанными, но теперь, когда всё было улажено на бумаге, я наконец осознал: отец действительно умер. Мне по-прежнему не было грустно — скорее, я чувствовал облегчение, и решил принять свои эмоции такими, какие они есть. Благодаря Квон Тэшину и его своеобразному утешению, я перестал сомневаться в правильности своего спокойствия. Относясь к себе с большей снисходительностью, я окончательно вычеркнул мысли об отце.
……Точнее, я пытался это сделать. Но вскоре понял, что чувства не всегда подчиняются воле.
Прошли новогодние праздники, зима становилась всё суровее. Наступил тот серый период, когда праздничное настроение уже улетучилось, ожидание весны еще не пришло, а воспоминания о лете казались чем-то из прошлой жизни.
Ударили морозы, и поток клиентов в клубе иссяк раньше времени. Благодаря этому я закончил смену пораньше и вернулся домой на первой утренней электричке, когда на улице было еще совсем темно.
Обычно, добравшись до дома, я сразу валился с ног, но в этот раз из-за раннего ухода силы еще оставались. Я старался не шуметь, чтобы не разбудить младших, и занялся домашними делами. Вскоре проснулся брат, которому в этом году переходил в выпускной класс. Не открывая глаз, он прямиком направился в ванную. К тому времени, как он вышел оттуда посвежевшим, проснулась и младшая.
Я поторапливал их завтракать и расспрашивал, как дела в школе. Один шел в двенадцатый класс, вторая заканчивала среднюю школу и переходила в старшую — для обоих наступал важный период. Мне было особенно неловко перед братом: он метил в медицинский, а я почти ничем не мог ему помочь. Я пообещал, что весь год он может не думать о деньгах и сосредоточиться на учебе, но баланс на моем счету таял на глазах. Из-за этого я до сих пор не сменил работу. Вместо того чтобы увольняться, мне в пору было искать подработку.
Отправив их в школу, я немного поспал, а перед выходом на смену выкроил время, чтобы встретиться с Квон Тэшином. Как обычно, мы пообедали и устроились друг напротив друга в кофейне неподалеку от его дома, где мы часто бывали. Благодаря Тэшину я перепробовал кучу всего и начал понемногу разбираться в своих предпочтениях.
Потягивая кофе с ярко выраженной кислинкой — Тэшин такой терпеть не мог, а я обожал, — я наблюдал за курьером, забиравшим заказ. Подумав, что теперь даже такие заведения работают на доставку, я проводил взглядом уезжающий мопед и произнес:
— Говорят, подработка курьером — неплохой вариант, если нужно найти немного свободного времени.
Квон Тэшин, сидевший напротив со своей чашкой, вопросительно выгнул бровь. Я поставил кружку на стол и озвучил мысль, которая не давала мне покоя последние несколько дней.
— Брат в этом году идет в выпускной класс. Единственное, чем я могу ему помочь — это деньги. Думаю взять какую-нибудь подработку.
Тэшин посмотрел на меня так, будто я заговорил на иностранном языке.
— Подработку? Откуда у вас время на это? Вы и так едва успеваете поспать, поесть и доехать до работы.
Я виновато и немного неловко улыбнулся. Заметив мой взгляд, Тэшин нахмурился.
— Вы собираетесь работать перед основной сменой? — спросил он. Я кивнул.
— Совсем не спать я не могу, так что это единственное свободное время.
— Это безумие. А когда мы будем видеться?
— Ну… какое-то время, наверное, не сможем видеться часто…
— И как долго продлится это «какое-то время»?
Я отвел глаза, прикидывая в уме.
Челюсть Тэшина буквально отвисла от шока, и я поспешил добавить:
— Я же не говорю, что мы вообще не будем видеться. Просто гораздо реже.
— Сейчас-то мы видимся каждый день.
— Встречи на полчаса во время обеда нельзя называть «видеться каждый день», — отрезал он.
— Я же сказал, обстоятельства такие, ничего не поделаешь… Зато через десять месяцев, ну, максимум через год, станет свободнее. Тогда я буду тратить всё свое время только на вас.
Говоря это, я сомневался, что такой аргумент сработает. Квон Тэшин был человеком собственническим. Он считал, что в отношениях люди должны быть неразлучны, хотят они того или нет. Его и так не устраивало, что мы проводим вместе мало времени, так что перспектива ждать почти год вряд ли могла его обрадовать.
Однако Тэшин не стал капризничать или злиться. Он молча отпил кофе и откашлялся. Его скулы дернулись, словно он пытался сдержать довольную ухмылку, и, придав лицу суровое выражение, он спросил:
— Значит, через год вы всё еще планируете со мной встречаться?
— Если ничего не случится, то да?
Это же очевидно, разве нет? Тэшин прищурился и пустился в свои привычные софизмы.
— То есть как это? Вы собираетесь заставить меня ждать целый год, как пса, смотрящего на крышу, на которую запрыгнул фазан, а если «что-то случится», то просто бросите?
— Я думаю, ничего такого не случится.
На мой ответ, что мы и видеться-то будем редко, так что и поводов для ссоры не предвидится, он картинно нахмурился.
— А если случится, и мы расстанемся? Что мне делать с моим потраченным временем, терпением и ожиданием?
— Я должен буду как-то это компенсировать?
— Конечно. Вы хотите сказать, что я должен проявлять терпение и ждать вас из-за ваших личных обстоятельств, а вы потом просто сбежите без всякой компенсации?
— Я не собираюсь сбегать. Я лишь говорю, что в ближайший год мы точно не расстанемся.
— Если я жду вас год, то вы не имеете права бросать меня как минимум еще два или три года сверху.
Тэшин говорил так, будто навязывал мне кабальный контракт, и я не сразу нашелся с ответом. Только прокрутив его слова в голове, я понял: он просто говорит, что не хочет расставаться со мной как минимум еще два года, что бы ни произошло. Я подавил смешок и серьезно кивнул.
— Хм, если подумать, это звучит справедливо.
— Вот видите. У меня сложный характер, но я никогда не требую невозможного.
— Хорошо. Договорились. В обмен на ваше ожидание в течение года — два года без расставаний.
— При любых обстоятельствах. Что бы ни случилось, эти два года вы должны быть со мной.
— Может, нам контракт составить? Подпись поставить? Или печать кровью?
Тэшин не сразу понял, что я его поддразниваю. Его уши покраснели, он пару раз кашлянул и спрятал лицо за огромной кружкой кофе.
— ……Да нет, контракт не обязательно.
— Я так рад, что вы мне доверяете, — улыбнулся я.
Тэшин опустил взгляд, сделал глоток и, поставив чашку на стол, холодно бросил:
Затем он посмотрел мне прямо в глаза и криво усмехнулся.
— Просто имейте в виду: даже если вы решите нарушить обещание, у вас ничего не выйдет.
Я обдумал его слова и быстро согласился. Действительно, даже если я передумаю и захочу уйти, вряд ли это будет просто. Он знает, где я живу, чем занимаюсь, поддерживает связь с моими младшими. Мы видимся каждый день, делимся друг с другом телами и мыслями так, как я ни с кем раньше не делился. Оборвать эту связь в одночасье казалось невозможным. Наверное, расстаться с ним было бы тяжелее, чем с родным отцом.
И это меня не пугало. Напротив, я вдруг остро осознал, насколько близкими и неразрывными стали наши отношения за такое короткое время. Казалось бы, пора уже привыкнуть, но меня снова накрыло это щемящее чувство. Это было больше, чем просто удивление от того, что мы стали парой — в этом ощущалось нечто судьбоносное, почти мистическое.
Я прыснул, забавляясь собственным мыслям. Тэшин вскинул бровь: «Чего вы смеетесь?». Я сдержал смех и пожал плечами.
— Просто подумал, что два года пролетят быстро.
— Значит, всего два года нельзя расставаться?
Видимо, это прозвучало так, будто через два года я собираюсь немедленно уйти. Тэшин нахмурился и принялся сосредоточенно пить кофе. Наверняка уже прикидывал, как продлить этот срок до трех или четырех лет. Я, едва сдерживая улыбку, сделал вид, что не замечаю его мучительных раздумий, и поднялся — пора было на работу.
Пока он вез меня до «Зевса», Тэшин почти не разговаривал. Похоже, способ продления «контракта» так и не пришел ему в голову. Он так глубоко ушел в свои мысли, что едва не проскочил перекресток, где мне нужно было выходить. Только когда я крикнул: «Нам же здесь поворачивать!», он резко ударил по тормозам и включил аварийку.
Видя его отрешенный вид, я уже собирался выйти, но в последний момент обернулся. Глядя на его озадаченное лицо, я сказал:
— Ладно, гулять так гулять. Давайте три года.
Глаза Тэшина округлились. Я весело улыбнулся и вышел из машины. Сквозь закрывающуюся дверь я услышал его смех — в нем сквозило такое облегчение и радость, что они буквально переливались через край.
Я помахал рукой вслед его внедорожнику с густой тонировкой. Не знаю, махнул ли он мне в ответ, но задерживаться там было нельзя, и машина быстро скрылась из виду.
Автомобиль, который я теперь узнал бы и за сотню метров, окончательно исчез за поворотом, и я развернулся. До «Зевса» оставалось пройти совсем немного.
Сегодня ветер был особенно кусачим. Ледяной северный поток хлестнул по щекам и ушам, мгновенно выветривая остатки тепла и запаха Квон Тэшина. От одного этого я вздрогнул всем телом, словно огородное пугало, из которого вытрясли всю солому.