Цена познания
Ты сидела за длинным дубовым столом в библиотеке, где воздух был насыщен ароматом старой бумаги и пыли. Лучи света пробивались через высокие окна, рассекая полумрак, и тонкая пыль танцевала в золотистых полосах. Вокруг тебя тянулись высокие стеллажи, заваленные книгами, и их шепот казался почти живым: страницы словно тянулись к тебе, приглашая открыть то, что давно забыто.
Ты пришла сюда не ради развлечения, ведь весь твой день был целиком посвящён экспериментам в лаборатории. Мыши, реактивы, микроскопы — утро и большая часть дня пролетали именно в этом ритме. Однако что-то, какая-то странная, почти интуитивная мысль, толкала тебя сюда: казалось, где-то среди этих полок можно найти подсказку, способную разложить по полочкам результаты твоих данных.
Пальцы скользили по корешкам книг, пока не остановились на толстом томе с потрепанной кожаной обложкой. На торце едва угадывались инициалы «З». Ты осторожно сняла книгу с полки, почувствовав лёгкий холодок, пробежавший по спине, и открыла первую страницу.
Страницы были густо исписаны мелким почерком, между строк были схемы, диаграммы, таблицы. Казалось, автор хотел не просто объяснить, но зафиксировать каждую мысль, каждую деталь, каждое наблюдение. Ты начала читать и постепенно погружалась в чужой мир экспериментов.
Методы, описанные на страницах, были радикальны и жестоки. Здесь проводились наблюдения за живыми существами, вмешательства, которые ломали естественный ход процессов. То есть то, на что ты никогда бы не решилась. И вместе с этим в них была удивительная логика, ясность и стройность: каждый шаг имел точную цель, каждая процедура была выверена, как сложный механизм часовщика.
Сначала тебя охватило восхищение, но чем дальше ты погружалась в чтение тем больше ощущала тревогу. В голове прокручивались мысли: «Он гениален… но это слишком жестоко». На каждой странице ощущалась холодная рациональность, которая казалась чуждой обычному человеческому восприятию. Этот человек не боялся нарушать границы этических норм, не останавливался перед последствиями, а всё же действовал с расчётом, точностью и дисциплиной.
Ты открыла следующую главу и увидела, как описывались эксперименты на животных. Ты узнала знакомые схемы, которые напоминали твои собственные исследования. Казалось, что многие идеи ты уже повторяла, не подозревая, что они были опробованы задолго до тебя. Появилось странное чувство… Как если бы кто-то всегда был на шаг впереди, оставляя тебе лишь следы, по которым можно идти.
Ты взяла ручку и начала делать пометки на полях: какие методы можно адаптировать для работы с мышами, какие подходы можно переработать, чтобы сохранить этичность эксперимента. С каждым исправлением, с каждой идеей ты чувствовала, что словно разговариваешь с автором текста, будто самой структурой его мыслей.
Ты наклонилась ближе, рассматривая одну из схем: цепочку вмешательств в организм. Лёгкая дрожь прошла по рукам.
— Если использовать это точно и аккуратно… — думала ты, — можно получить результаты, не причиняя лишней боли.
Ты аккуратно записывала свои мысли, стараясь не потерять ни одной детали. Каждая формула, каждый шаг должны были быть сохранены, но преобразованы для безопасного применения.
Время текло незаметно. Ты читала, анализировала, переписывала схемы, выстраивая свои собственные версии экспериментов, которые могли дать не меньше информации, но без разрушительных последствий. В голове возникала картина: мир, где знания можно добывать, не уничтожая жизнь. И мысль об этом казалась почти утопической рядом с тем, что ты держала в руках.
Ты сделала паузу и посмотрела на страницы перед собой. Слова автора казались чуждыми, но в то же время манили: в них была сила мысли, которой редко встретишь. Логика была бесстрастной, порой жестокой, однако в этом контрасте была красота: чистота эксперимента и абсолютная целенаправленность. Ты поняла, что именно такая целеустремлённость и ясность позволяли ему достигать того, что другим казалось невозможным.
Ты глубоко вдохнула и снова вернулась к работе, пытаясь перенести идеи на свои заметки. Тебе не хотелось повторять всё полностью, не хотелось идти по пути жестокости, но желание понять, как устроен этот ум, было сильнее. В твоей голове возникали мысли о том, что, если ты сможешь использовать его методы безопасно, это даст шанс сделать что-то по-настоящему значимое.
Твои руки двигались быстро, аккуратно переписывая схемы, корректируя дозировки, отмечая контрольные точки. Ты пыталась мысленно провести эксперименты, представляя, как клетки реагируют на изменения, как можно предсказать последствия и минимизировать риски. Каждое решение было продиктовано твоей моралью и научным любопытством одновременно.
Ты чувствовала, что этот человек был далеко впереди твоего времени. Его труды показывали не только мастерство, но и безжалостность, с которой он подходил к науке. Внутри возникала смесь восхищения и опасения: восхищения перед его умением видеть дальше всех, и опасения перед тем, как далеко он мог зайти.
Ты снова посмотрела на заметки, которые подготовила сама. Каждая запись была как мост между твоей осторожностью и его радикальной логикой. Ты поняла, что именно через такие методы можно создавать знания без разрушения. Чувствовала, что только изучив всю глубину его идей, можно попытаться повторить успех, но без трагических последствий для живых существ.
Ты ненадолго закрыла книгу, давая глазам отдохнуть, и осознала: ты никогда не встретишь такого ума просто так. Этот человек был легендой в своей области, и его работа оставила след, который теперь можно использовать. Ты поняла, что путь к знаниям будет сложным, но именно этот труд стал отправной точкой для твоей собственной работы.
Ты снова открыла книгу, проверяя схемы, сравнивая их с собственными записями, выстраивая последовательность действий, которые можно безопасно протестировать на мышах. Каждая строка текста, каждая таблица, каждая диаграмма открывали перед тобой новый уровень понимания. Ты чувствовала, как идеи автора вливаются в твою голову, как постепенно формируется целостная картина, которая соединяет гениальность и ответственность.
Ты сделала глубокий вдох и ощутила любопытство: перед тобой раскрывался новый мир, где можно изучать болезнь, её механизмы, первопричины, не нарушая этических принципов. Ты понимала, что впереди будут долгие часы анализа, переписывания, переработки, но эта работа стоила того.
Ты аккуратно закрыла книгу, поставила её рядом с собой и сделала заметку в своем блокноте: «Перепроверить каждую схему, адаптировать для безопасного эксперимента, сохранить логическую структуру». Ты понимала, что сейчас начинается не просто новый этап в исследованиях, а новый путь — путь, который соединяет гений и мораль, науку и человечность.
Ты встала, потянулась, ощутив лёгкую усталость, и оглянулась по сторонам. Пыльные полки, тихие шаги других исследователей, тишина библиотеки — всё это казалось частью ритуала, частью процесса, который готовил тебя к чему-то большему. Ты знала, что этот день, эта находка изменили твоё понимание науки навсегда.
И пока ты собирала свои записи и готовилась вернуться в лабораторию, ты тихо подумала: «Я смогу использовать его идеи, но безопасно». Эта мысль звучала как обещание самой себе, как точка отсчёта для всех будущих экспериментов, для всех решений, которые ты примешь, чтобы соединить знания с ответственностью.
Ты вышла из библиотеки, держа книгу и свои заметки, и шаг за шагом направилась обратно в лабораторию. Там тебя ждали мыши, микроскопы, реактивы — всё, что было частью твоего мира. Однако теперь у тебя была карта, которую кто-то когда-то нарисовал на своих страницах. И эта карта могла привести тебя к пониманию того, чего ты раньше не могла достичь.
Ты шла коридорами, держа книгу в руках, ощущая её тяжесть и одновременно ценность. Впереди был долгий путь работы, но теперь он казался реальным и достижимым. И самое главное — ты понимала, что первый шаг сделан: труды, которые казались случайностью, стали началом твоего нового понимания, твоего исследования, твоего пути к знанию.
Мысль о том, чтобы найти его возникла не сразу. Сначала ты начала думать о том, что хотела бы встретиться с этим человеком, но думала об этом очень осторожно, словно сама боялась признаться себе в том, что эта мысль уже поселилась внутри. Она не возникла внезапно, а потому ты позволяла себе возвращаться к ней лишь краем внимания, каждый раз отступая, прежде чем она становилась слишком отчётливой.
Ты снова и снова открывала свои записи, перечитывала схемы, выстроенные ранее, сверяла сделанные выводы с теми, что были изложены в трудах Зандика. Иногда ты делала это машинально, по привычке, иногда почти с болезненной сосредоточенностью, пытаясь уловить не только смысл, но и ход мысли. И всё чаще ты ловила себя на странном ощущении, которое не удавалось сразу назвать: тебе не хватало ни данных и ни аргументов. Тебе не хватало самого автора — человека, стоящего за текстом.
Тебя интересовал не результат, а процесс. Не завершённая конструкция, а момент её рождения. Ты хотела задавать вопросы, но не о морали… Ведь такие вопросы всегда лежали на поверхности. Не о допустимости — об этом говорили сами тексты.
Тебя занимала логика и выбор путей. Те точки, в которых решение ещё не было окончательным. Ты пыталась понять, почему именно этот шаг оказался сделанным, почему был выбран именно этот ход мысли, а не другой, столь же возможный.
Постепенно ты начала осознавать, что страницы перестают быть достаточными. Они больше не давали ощущения завершённости, наоборот оставляли после себя всё больше открытых пространств. В какой-то момент стало ясно: ты больше не можешь довольствоваться только тем, что уже записано и опубликовано.
Мысль, которую ты так долго держала на расстоянии, наконец оформилась окончательно. Если ответы и существовали, то были не только в тексте. Ты должна была хотя бы попытаться его найти.
Академия встретила тебя привычной тишиной: здесь всегда казалось, что звук появляется лишь по необходимости и тут же гаснет, едва коснувшись высоких сводов. Твои шаги гулко отзывались от мраморных полов, словно само здание не поощряло излишнюю поспешность.
Ты начала с архивов. Формально из простого любопытства, из желания проверить одну из множества гипотез, возникших в процессе работы. Практически же с наивной, едва заметной надеждой, что сейчас найдёшь что-то конкретное: имя, номер кабинета, след присутствия, который можно будет зафиксировать и назвать доказательством.
Архивный зал был освещён холодным светом. Карточки лежали в выдвижных ящиках, аккуратно разложенные по годам и направлениям. Некоторые были старые, пожелтевшие по краям, с потускневшими чернилами и неровным почерком. Другие более поздние, переписанные поверх прежних записей, с аккуратными пометками, будто кто-то старался сохранить порядок.
Ты искала методично. Двигалась от области исследований к фамилиям, от дат к публикациям, сверяя одно с другим, отмечая совпадения, отбрасывая лишнее. В этом процессе было что-то успокаивающее: привычная логика поиска, ясная структура, ощущение контроля. И довольно быстро ты нашла то, за чем пришла.
Имя стояло в списке выпускников Академии… Не выделенное, не подчёркнутое, почти обыденное. Рядом специализация, годы обучения, несколько коротких пометок, сделанных разными руками. Ты задержала взгляд чуть дольше, испытывая удовлетворение. Значит, он был реальным. Ни легендой, ни абстрактным автором, скрытым за текстами, а человеком из плоти и крови, который когда-то сидел в этих аудиториях, сдавал экзамены, ходил по тем же коридорам.
Ты пролистала дальше, уже с большим интересом, ожидая увидеть продолжение: должность, кафедру, список работ. И наткнулась на строку, которая мгновенно оборвала это ощущение целостности.
Слово выглядело чужеродным, слишком резким для спокойной, почти монотонной логики архива. Причина была сформулирована сухо, как будто тот, кто её писал, не считал нужным вдаваться в подробности:
«Нарушение этических норм. Несанкционированные эксперименты. Угроза репутации Академии».
Ты перечитала строку ещё раз, затем медленнее, всматриваясь в формулировки, в паузы между словами. В них было больше умолчаний, чем информации. Ни одного описания, лишь ярлыки. Ни объяснений, а только итог.
Рядом стояла дата. Давняя. Слишком давняя, чтобы её можно было легко проверить, и слишком определённая, чтобы считать случайностью. Ты почувствовала, как первоначальное удовлетворение сменяется другим ощущением… Более сложным и тревожным. Архив дал ответ, но вместе с ним породил куда больше вопросов, чем прежде.
Ты перечитала её несколько раз, словно надеясь, что цифры изменятся, но они оставались прежними. Этот человек был исключён много десятилетий назад. Настолько давно, что ныне работающие здесь исследователи даже не могли его помнить.
Внутри стало неприятно пусто, как будто внутри внезапно освободилось место, которое ты только что начала заполнять. И это чувство возникло не из-за сочувствия: ты не знала его достаточно хорошо, чтобы жалеть, не держала в голове его образ, не имела права на эмоции, связанные с личной потерей. Это было ощущение утраты возможности.
Ты вдруг ясно осознала, что поговорить с ним уже не получится. Ни задать вопросы, ни уточнить детали, ни услышать интонацию, в которой он сам объяснил бы свои решения. Даже если бы он был жив, Академия не оставила следов. Она умела стирать людей аккуратно, без шума, без следствий, без необходимости оправдываться. Особенно тех, кто нарушал правила и выходил за пределы допустимого.
Ты закрыла архив. Ящики с карточками с сухим, почти обвиняющим звуком встали на место. И несколько секунд ты просто сидела, не делая ничего, глядя на тёмную поверхность стола. В ней отражался лишь свет лампы.
Мысли шли вразнобой. Они не складывались в выводы, не образовывали чётких формулировок. Скорее, это были обрывки: недосказанные вопросы, гипотезы без продолжения, попытки представить разговор, который так и не состоялся. Ты чувствовала какое-то странное разочарование.
Однако ты всё-таки не ушла, ведь никогда не уходила сразу, если чувствовала, что что-то не закончено.
И ты продолжила искать, но теперь уже не его, а хоть какие-нибудь отголоски, которые могли бы навести на дальнейшие мысли. Следы, которые не обязаны были указывать на конкретное имя, но могли выдать нужное направление. Дополнительные публикации, вторичные источники, ссылки в работах других авторов, косвенные упоминания, вынесенные на поля или спрятанные в примечаниях.
Ты меняла разделы, пересматривала каталоги, брала тома, которые формально не имели к нему отношения. Это был уже не поиск фактов, а выстраивание карты, попытка понять, где и как его идеи могли продолжить существовать после того, как сам он был вычеркнут. Ты знала: мышление не исчезает мгновенно. Оно оставляет отпечатки в языке, в способе ставить вопросы, в том, какие вещи автор считает самоочевидными.
Ты наткнулась на работу, которую изначально даже не собиралась читать. Название было современным, формально корректным и почти безликим: из тех, что не обещают открытия и не провоцируют споров. Автор значился как доктор Дотторе. Имя ничего тебе не сказало, не вызвало ни ассоциаций, ни внутреннего отклика. Ты взяла том скорее из профессионального интереса: тема пересекалась с твоими текущими исследованиями и могла оказаться полезной — не более того.
Ты открыла первую страницу и сразу замерла. Не потому, что текст был шокирующим или радикальным. Не из-за смелых выводов или спорных утверждений. А потому, что он был узнаваемым.
Речевые обороты, способ разворачивать мысль, холодная, почти отстранённая точность формулировок. Та же привычка не пояснять очевидное, словно читатель обязан идти в том же темпе и видеть те же логические связки. Даже структура абзацев: плотная, сжатая, без переходных фраз и уступок… Была до странности знакомой.
Ты почувствовала, как внимание обостряется. Каждое предложение требовало остановки, фиксации, соотнесения с уже известным. Чтение превращалось в проверку гипотезы, в последовательный и почти механический акт сопоставления.
Ты медленно, предельно внимательно листнула дальше. Почерк изменился, но не радикально, не до неузнаваемости, а скорее, эволюционировал. Он стал чуть увереннее, чуть резче, в нём исчезли прежние колебания и осторожные оговорки. Формулировки были короче, выводы прямее, переходы между тезисами жёстче, но основа осталась. Та же логика построения аргумента, тот же способ отсекать всё лишнее. Это был тот же ум — просто отточенный, лишённый необходимости оправдываться или предварительно подготавливать читателя.
И затем ты увидела схему. Ту самую, что нашла в первой книге Зандика… Пусть не идентичную, пусть переработанную и внешне замаскированную. Не копию, а логически родственную конструкцию, узнаваемую не по форме, а по внутреннему принципу. Тот же механизм вмешательства, та же последовательность воздействия, выстроенная с холодной точностью. И то же полное отсутствие обсуждения последствий для объекта исследования — словно вопрос морали вообще не существовал как категория, не входил в систему координат автора.
Ты ощутила, как внутри медленно поднимается холодное, почти восторженное напряжение. Не радость и не страх, а чистое чувство интеллектуального совпадения, которое бывает только тогда, когда гипотеза внезапно начинает подтверждаться.
Это было невозможно… Слишком рискованно… Слишком очевидно… И всё же совпадений становилось слишком много, чтобы их игнорировать.
Ты начала сравнивать, выложив рядом свои заметки по трудам Зандика и страницы из работы Дотторе. Отмечала маркером одинаковые логические связки, подчёркивала формулировки, которые могли принадлежать только одному типу мышления. Слишком характерные, чтобы быть случайностью.
Это был один и тот же человек. Или, по крайней мере, один и тот же разум… Однако тут возникала проблема. Люди не живут так долго.
Ты откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. В голове медленно, почти неохотно, формировалась мысль, от которой становилось неуютно. Ты не верила в чудеса, но и простых объяснений здесь не было.
Ты снова посмотрела на дату публикации работы Дотторе. Несколько секунд просто держала взгляд на цифрах, будто они могли измениться, если смотреть достаточно долго. Дата была слишком поздней, слишком современной, чтобы её можно было легко вписать в уже сложившуюся картину.
Если Зандик был исключён тогда… И если Дотторе публикуется сейчас…
Мысль не хотела складываться до конца. Ты не стала проговаривать её сразу, оставила в подвешенном состоянии, как незавершённое уравнение, которое ещё можно перепроверить. Ты закрыла глаза, будто это могло помочь отстраниться, вернуть контроль.
— Это невозможно, — сказала ты себе. И тут же, не дав фразе закрепиться, добавила: — И всё же…
Ты вернулась к тексту уже с другим вниманием. Отсутствие морали оказалось ключом: не просто холодностью или жёсткостью, к которым ты была готова. Ты уже видела жестоких учёных, сталкивалась с цинизмом, с рационализацией вреда, но здесь было нечто иное.
Здесь не обсуждалась ценность жизни вовсе, не отрицалась, а вовсе игнорировалась. Как если бы сама концепция ценности не входила в систему координат автора, не существовала в перечне параметров, которые стоило учитывать. Объект исследования не рассматривался ни как допустимый, ни как недопустимый: он просто был элементом схемы, функцией в уравнении.
Это не было распространённым подходом: ни школой, ни направлением, ни стилем эпохи. Это была редкая, почти уникальная позиция, которую невозможно случайно воспроизвести, не разделяя её изнутри.
Ты почувствовала, как растерянность постепенно отступает, уступая место интересу. Ни любопытству и ни азарту, а именно интересу. Тому самому, от которого невозможно отказаться, даже когда ясно понимаешь: он ведёт туда, куда идти не стоит, и назад дороги может уже не быть.
Ты медленно закрыла книгу Дотторе, словно опасаясь, что стоит сделать это слишком быстро и она исчезнет, растворится, окажется лишь совпадением, игрой уставшего внимания.
Если это один и тот же человек… Если он каким-то образом продолжил работу… Если он не просто выжил, а изменился, стал другим, сильнее, точнее… Мысли выстраивались цепочкой, и каждая следующая делала предыдущую менее невероятной. Тогда вывод становился почти неизбежным.
Его нужно было найти. Не ради осуждения, ведь ты не чувствовала в себе права судить.
Не ради разоблачения, потому что это было бы слишком примитивно. А скорее ради ответа на вопрос, который не давал тебе покоя с того самого момента, как ты впервые открыла труды Зандика: что находится по ту сторону человеческих ограничений?
Ты собрала книги, аккуратно сложила их в сумку, стараясь не спешить, словно этим жестом фиксировала принятое решение. Затем поднялась и вышла из библиотеки. Коридоры Академии казались прежними: те же стены, тот же свет, та же размеренная тишина. И всё же ты шла по ним уже с другим ощущением. Как будто мир едва заметно сместился, открыв скрытый слой реальности, который всегда был рядом, но оставался незамеченным.
Ты ещё не знала, где именно искать. Не было ни маршрута, ни плана, ни имени, с которого стоило бы начать, и всё это оставалось размытым, словно очертания города в тумане, где следы, которые кажутся верными, оказываются обманчивыми. Однако в глубине души ты ощущала одно непреложное: искать нужно. Это не было выбором, не было решением — это было ощущением необходимости, настолько очевидным и настойчивым, что всякая неуверенность тут же растворялась перед его тяжестью.
И впервые за долгое время это чувство не походило на привычное научное любопытство, не напоминало интерес исследователя, которому просто нужно собрать факты. Это было что-то другое, едва заметно дрожащее внутри предвкушение встречи с чем-то одновременно опасным и гениальным, неуловимым и манящим, словно на границе дозволенного. Это предчувствие, которое одновременно пугает и притягивает, то, от которого невозможно отказаться, даже если оно ведёт тебя прямо к краю пропасти.
Ты шла медленно, обдумывая каждый шаг, словно движение могло предугадать последствия и обезопасить тебя от ошибки, хотя в глубине души понимала, что никакой безопасности здесь уже не будет. В голове, между мыслями о возможных маршрутах и вариантах, мелькали гипотезы, догадки и вопросы, каждый из которых мог оказаться решающим или обманчивым, но ты всё равно держала их, внимательно взвешивая, как если бы сама логика пути была важнее всех известных фактов.
Если это действительно был один человек, если то, что когда-то выглядело как исключение из правил, на самом деле было началом чего-то целого, долгого и продуманного… Значит, он уже давно вышел за рамки обычного, за пределы того, что принято считать человеческим, привычным или допустимым. И тогда разговор с ним, если он вообще возможен, никогда не будет безопасным.
Однако ты всё равно решила, без колебаний и без оглядки: ты его найдёшь. Ни ради славы, ни ради доказательства, ни ради победы над неизвестным, ни ради того, чтобы осудить или разоблачить, а ради ответа на вопрос, который преследовал тебя с того момента, когда ты впервые открыла труды Зандика и ради возможности увидеть это собственными глазами. И в этом решении не было долга, не было навязанной цели, была лишь неизбежность, как свет, пробивающийся сквозь тьму, который нельзя игнорировать и который сам приведёт тебя к тому, что ждёт за пределами привычного.
На следующий день ты снова вернулась к архивам, держа в голове имена и даты, которые зацепили тебя. Труды Зандика не давали тебе покоя, и каждая строчка оставалась в памяти, словно отпечаток на коже. Ты искала ответы, которых ещё не существовало, и ощущение, что его разум где-то там, за пределами времени и правил, всё сильнее затягивало тебя.
Ты перелистывала старые книги одной за другой, переходила от отдела к отделу, когда заметила одного из знакомых профессоров. Он остановился рядом, заметив книги в твоих руках, и на мгновение взгляд его изменился.
— Что ты читаешь? — сухо, почти ворчливо спросил он.
Ты подняла глаза, слегка растерялась:
— Просто старые научные работы…
Он наклонился к тебе, нахмурившись, его лицо побледнело, и вдруг он выхватил книги из твоих рук, листы с твоими заметками, а потом резко положил их на стол.
— Ты не понимаешь, что это за литература, — сказал он почти шёпотом, но в то же время с приказным тоном. — Это… Опасно. Не приближайся к этим материалам. И больше не смей прикасаться к ним.
Ты почувствовала, как внутри что-то сжалось. Сердце начало биться быстрее, дыхание стало прерывистым. Ты открыла рот, чтобы возразить, но он только покачал головой, словно предвидя твоё сопротивление.
Ты осталась стоять, глядя на стол, где раньше лежали записи. Холодок пробежал по спине, ведь всё, что ты хотела исследовать и понять, теперь казалось запрещённым, вне твоей досягаемости. Ты поняла: Зандик исчез, оставив после себя лишь следы на бумаге, которые теперь были закрыты для тебя.
Разочарование медленно перетекало в решимость. Если ты не можешь найти его здесь, ты найдёшь иным способом. Если его имя больше не фигурирует в Академии, значит, нужно искать по другим следам, там, где его работы могли оставить отпечаток.
Ты начала спрашивать в больницах, куда заходила с целью изучить случаи редких заболеваний. В большинстве мест лишь качали головами. «Мы не знаем такого специалиста», «Нет, он не ведёт пациентов», «Никогда не слышали». Твои вопросы наталкивались на стену молчания, на скуку, или на скрытую тревогу, но ничего не объяснялось.
И всё же однажды, в небольшой городской клинике, тебе сказали прямо:
— Дотторе? Вы серьёзно? Он не лечит пациентов. Вообще. Он… Второй Предвестник Фатуи.
Сердце пропустило удар. Второй Предвестник Фатуи. Тот, о ком ходят слухи, чьё имя мало кто произносит вслух. Тот, кто якобы знает больше всех, кто не подчиняется законам, кто…
Внутри тебя нарастало напряжение, оно словно концентрировалось в груди, сжимало разум и чувства. Любопытство стало болезненно живым. Ты поняла, что желание найти его превратится не просто в интерес, а почти в навязчивую потребность.
Ты записала всё, что услышала, и начала строить карту возможных мест, где Дотторе мог появляться, где он оставлял следы. Ты обошла больницы, медицинские учреждения, частные лаборатории, но на тебя лишь смотрели с удивлением или лёгким страхом. Никто не мог дать точного ответа, никто не мог помочь. И чем дольше ты искала, тем яснее понимала: найти его обычным способом просто невозможно.
Оставалось одно: Снежная. Город, где концентрация информации, слухов и таинственных связей была выше, чем где-либо ещё. Однако самое главное было то, что там собирались все предвестники. Ты знала, что шансы найти его там минимальны, что это почти авантюра, но желание докопаться до истины было сильнее здравого смысла. Ты паковала вещи, проверяла записи, готовилась к поездке.
— Я должна узнать правду, — сказала ты себе тихо. — Даже если это будет трудно.
В Снежной ты снова начала с больниц и клиник. На каждый твой вопрос получался один ответ: «Мы ничего не знаем», «Он не работает с пациентами», «Его почти никто не видит». Ты начала замечать закономерность: почти все знали о нём, но никто не мог дать реальной информации. Его существование казалось почти легендой, или страшным слухом, который нельзя проверить.
И тогда, в небольшом коридоре медицинского центра, ты наткнулась на человека, который выглядел иначе. Он был уверен в себе, с лёгкой ухмылкой, будто знал больше всех присутствующих. Когда ты осторожно спросила о Дотторе, он посмотрел на тебя, словно оценивал:
— Дотторе? Найти его практически невозможно, — сказал он, почти как предупреждение. — Если он сам не захочет, никто не сможет.
Ты почувствовала, как холодок прошёл по спине. «Практически невозможно» — это значит, что всё ещё есть шанс. И именно этот шанс стал твоей целью. Ты кивнула, но внутри была смесь расстройства и напряжённого любопытства.
Ты вернулась в своё съемное жильё, тускло освещённое лампой на столе. Ветер за окнами завывал, и звук казался почти синхронизированным с биением твоего сердца. На столе перед тобой были разложены записи, заметки, схемы, копии страниц из старых архивов. Ты перечитывала их снова и снова, но мысли всё равно возвращались к нему. К Дотторе. К тому человеку, который был одновременно недостижимым и пугающе знакомым.
Ты понимала, что то, что началось как обычное исследование, давно превратилось в одержимость. Ты проверяла каждую деталь, выстраивала цепочку событий, сверяла даты, слова, почерк. Каждая мелочь, каждая повторяющаяся формулировка казалась знаком: это один и тот же разум, один и тот же человек. Сердце сжималось от напряжения, а внутри поднимался странный холодок — смесь страха и восхищения.
— Это уже слишком, — шептала ты самой себе. — Невозможно, чтобы человек жил так долго. Невозможно, чтобы…
Однако рассуждения гасли перед фактом: все признаки говорили об обратном. Ты откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. На мгновение наступила тишина, полная напряжения и ожидания. Ты снова открыла глаза, посмотрела на записи и книги, и ощутила прилив странной энергии.
Вдруг что-то заставило тебя дернуться. Внутреннее ощущение, лёгкий холодок пробежал по спине. Ты повернулась и замерла. Тень за спиной была едва различима, но голос, тихий и слегка насмешливый, шепотом прозвучал:
Ты ощутила, как всё внутри замерло. Сердце застучало, дыхание прервалось, кровь, казалось, замедлила свой бег. Страх, восторг, удивление и почти иррациональная тревога слились в один поток. Этот голос, спокойный и в то же время дерзкий, мгновенно разрушил все твои представления, оставив тебя на грани понимания и растерянности.
Ты стояла, не в силах сразу сдвинуться с места, не в силах произнести ни слова. Все часы поисков, все разочарования, все неудачные наводки и подсказки — всё привело к этому моменту. И теперь, когда возможность столкнуться с ним была реальной, весь мир вокруг сжался до одного мгновения, до одного вопроса, который повис в воздухе.