В тени профессора
Он позвал тебя в самом конце занятия так буднично и небрежно, словно это было обычное уточнение или формальность, брошенная между делом. Его голос прозвучал спокойно, но именно в этой сдержанности слышалось напряжение.
— Вы, — произнёс он, когда аудитория уже начала наполняться привычным шумом: стулья заскрипели, тетради захлопывались, кто-то торопливо переговаривался, собирая вещи. — Задержитесь после пары.
Гул стих почти мгновенно, несколько студентов замерли, кто-то удивлённо обернулся, и в этой внезапной тишине его слова прозвучали особенно отчётливо, оставляя после себя лёгкое, тревожное эхо.
Ты подняла голову не сразу, словно надеясь, что ослышалась, но, когда всё же посмотрела на него, ваши взгляды встретились. И в этот короткий миг ты увидела в его глазах не привычный холод и не раздражённую отстранённость, а что-то странное и тревожно живое: колебание, внутренний спор, будто он сам не был уверен, что поступает правильно.
Анаксагор тут же отвёл взгляд, так поспешно, словно уже пожалел о сказанном, словно хотел забрать эти слова обратно, но было поздно. Аудитория снова зашевелилась, шум вернулся, но между вами уже возникло напряжённое, хрупкое пространство ожидания, в котором каждое мгновение тянулось слишком долго.
По аудитории прокатился шёпот.
Рина посмотрела на тебя с явной тревогой, даже не пытаясь её скрыть, словно этим взглядом хотела одновременно поддержать и предостеречь. Дерек же, напротив, окинул тебя оценивающим взглядом, в котором сквозило плохо замаскированное любопытство, будто происходящее казалось ему частью чужой, захватывающей истории.
— Если тебя не будет больше недели, — пробормотал он вполголоса, наклоняясь ближе, — знай, что ты герой.
В его словах смешались шутка и искреннее напряжение.
Ты попыталась улыбнуться в ответ, изобразить лёгкость, но эта улыбка вышла натянутой и быстро погасла, потому что внутри всё уже сжималось в плотный, холодный комок. Ты не знала, чего ожидать.
Когда аудитория начала пустеть и шум постепенно растворился в коридоре, вы остались одни. Ты сидела за партой, сложив руки на столе, будто так было легче удержать себя от лишних движений. Тебе вдруг отчётливо послышалось собственное дыхание... И ты неожиданно поймала себя на мысли, что стараешься сделать его ровнее, спокойнее, словно от этого зависело твоё внутреннее равновесие.
Анаксагор не спешил. Он медленно собирал бумаги: поправлял съехавший угол, перекладывал листы местами, выравнивал стопку, хотя в этом не было никакой необходимости. Папка открывалась и закрывалась, бумаги шуршали, и в каждом этом движении чувствовалась не педантичность, а попытка выиграть ещё немного времени. Казалось, он занят делом, но ты ясно понимала, что он тянет время, собирается с мыслями, откладывает слова, которые должны прозвучать, но пока не решаются выйти наружу. Мужчина не смотрел на тебя, будто сознательно избегал встречи взглядов так же , как выбирал слова в последние дни.
Тишина между вами постепенно сгущалась, становясь тяжёлой, наполненной ожиданием, в котором каждое неосторожное слово могло изменить слишком многое.
— Вы… Просили меня остаться. Вам что-то нужно? — спокойно спросила ты, хотя сердце билось быстрее обычного.
Анаксагор поднял голову, и молчание между вами затянулось, будто слова застряли где-то глубоко внутри него, не решаясь выйти наружу, словно каждое из них требовало слишком больших усилий. На мгновение тебе показалось, что он сейчас передумает, отменит всё, сделает вид, что этого разговора вовсе не должно быть.
— Да, — произнёс он наконец, сдержанно, почти глухо. — Пройдите.
Он коротко указал на дверь малой аудитории, и по твоей спине тут же непроизвольно пробежал холодок, будто предупреждение.
Вы шли молча. Коридор был почти пуст, и каждый шаг гулко отдавался в нём, будто подчёркивая неловкость и неизбежность происходящего. Ты ловила себя на том, что пытаешься угадать его состояние по мелочам: по чуть ускоренной походке, по напряжённой линии плеч, по спине, которая казалась слишком прямой. Анаксагор шёл быстрее обычного, словно хотел, как можно скорее дойти до конца… Однако не пути, а того самого разговора, который тяготил его сильнее, чем он готов был признать.
Внутри аудитории оказалось прохладно и непривычно тихо. Настолько тихо, что звук закрывшейся за вами двери прозвучал слишком громко, будто подчеркнув, что обратного пути больше нет. Он подошёл к столу и положил папку, чуть пододвинув её, а затем выпрямился, будто собирался начать разговор … Но не начал. Анаксагор застыл, глядя куда-то поверх твоего плеча.
Ты же осталась стоять напротив, не решаясь ни сесть, ни сделать шаг в сторону. Однако твои мысли, наоборот, заметались. Тишина растянулась и в ней ты напряжённо ждала первого звука, первого слова... Не зная, будет ли это сухое объяснение, привычно холодный упрёк или что-то совсем другое, к чему ты не успела, да и не могла, подготовиться.
— Сейчас, — подумала ты. — Сейчас он скажет.
Ты ожидала упрёков, привычного формального разговора, сухого и отстранённого «вы перегнули палку», а может быть, даже завуалированной угрозы, произнесённой спокойным, академическим тоном. Ты мысленно перебирала возможные сценарии, стараясь быть готовой к каждому из них.
Ты заметила, как его пальцы медленно сжались, выдавая напряжение, которое Анаксагор так старательно скрывал; как он сделал длинный, глубокий выдох, будто решаясь на что-то непривычное; как его взгляд на мгновение задержался не на тебе, а на окне, на холодном стекле, будто именно там мужчина искал точку опоры.
— Я… — начал было он, но остановился.
В этот миг ты вдруг ясно увидела: он передумал. Что-то в его лице изменилось, будто мужчина мгновенно возвёл внутреннюю стену именно там, где всего секунду назад собирался открыть дверь и сделать шаг навстречу. Черты стали жёстче, подбородок чуть напрягся, а в глазах погасло то хрупкое колебание, которое ты успела заметить.
Его взгляд снова стал отстранённым, привычно собранным, словно он вернулся в давно выученную роль, где нет места сомнениям и слабости, а голос, когда Анаксагор наконец заговорил, прозвучал холоднее и ровнее. В этой перемене было что-то резкое и болезненное, словно он в последний момент испугался даже не сказанного вслух и предпочёл спрятаться за знакомой маской, оставив тебя по ту сторону этой внезапно закрывшейся двери.
— Я позвал вас по делу, — произнёс мужчина уже другим тоном. — На следующей неделе занятий не будет.
— Не будет? — удивленно переспросила ты, моргнув.
— Я уезжаю в командировку, — пояснил он. — Конференция. На несколько дней.
— Я подготовил задания для всей группы, — продолжил он, открывая папку и вытаскивая аккуратно сложенные листы. — Теоретический блок и практическая часть. Сроки указаны. Передадите старосте.
Он протянул в твою сторону бумаги. Жест был официальным, без лишних движений и без взгляда, словно между вами снова возникла привычная дистанция. Ты машинально взяла их, даже не сразу осознав, что именно держишь в руках, и в этот момент внутри поднялось странное ощущение пустоты, будто что-то важное только что не случилось, так и оставшись несказанным… А ожидание, в которое ты успела вложить слишком много, вдруг оборвалось, не оставив после себя ничего, кроме глухого внутреннего эха.
— Хорошо, — произнесла ты. — Я передам.
— Это всё, — добавил он, быстро кивнув.
— Вы… — ты остановилась, подбирая слова. — Вы для этого меня позвали?
Анаксагор всё-таки взглянул на тебя и в этом коротком взгляде снова мелькнуло то самое, что он так старательно пытался спрятать: тревожное сомнение и сожаление, которое он не позволил себе оформить ни в слово, ни в жест. Этот взгляд длился всего мгновение, но в нём было больше правды, чем во всей его холодной сдержанности, и ты поняла, что, даже отступив, мужчина так и не смог окончательно закрыть для себя ту дверь, которую едва не открыл.
— Да, — сказал он после паузы. — Именно для этого.
Ты не поверила… Ни в эту внезапную сдержанность, ни в официальность жеста, ни в то, что всё сказанное и несказанное сводилось лишь к передаче бумаг. И, кажется, он понял это почти сразу, уловив твоё недоумение по тому, как ты замерла, как не отвела взгляд.
В комнате снова повисла тишина и именно в этой паузе ты вдруг остро ощутила, насколько нелепо выглядит происходящее: у вас есть староста, есть вся группа, есть десятки простых, логичных способов передать задания или замечания, и он вполне мог сделать это кому угодно, не задерживая тебя после пары, или просто объявить всё вслух, при всех, не создавая этого странного, напряжённого уединения.
Это осознание ударило неожиданно, потому что делало очевидным то, о чём ты раньше старалась не думать: причина была не в бумагах. И, судя по тому, как он стоял напротив, не решаясь ни продолжить разговор, ни отпустить тебя сразу, Анаксагор тоже это понимал.
— Простите, — осторожно произнесла ты. — Но… Зачем тогда звать именно меня? У нас есть староста.
Вопрос повис в воздухе как вызов, как тщательно расставленная ловушка, в которую мог угодить любой неосторожный ответ. Ты чувствовала его почти физически, кожей, и он, похоже, чувствовал тоже, потому что первым не выдержал именно он.
Он отвёл взгляд с какой-то странной поспешностью, словно слишком долгий зрительный контакт мог разрушить последнюю защиту, которую он успел выстроить.
— Вы были рядом, — спокойно произнёс мужчина после короткой паузы. — Это было удобно.
Слова легли слишком гладко и правильно, без запинки и внутреннего сопротивления, как заранее заготовленная формулировка, и именно поэтому ложь в них ощущалась практически оскорбительно явной. Это объяснение не объясняло его действий, не выдерживало веса тишины между вами, не соответствовало тому напряжению, которое ты видела в его взгляде мгновением раньше.
Ты медленно, почти механически кивнула, будто соглашалась не с ним, а с тем фактом, что продолжать бессмысленно. В этом кивке не было ни принятия, ни спора, а только усталость, словно внутри тебя что-то окончательно осело, но не исчезло полностью.
— Ясно, — тихо произнесла ты. В этом слове не было ни упрёка, ни обвинения, словно это было не ответом ему, а точкой, поставленной внутри себя. Ты развернулась, уже почти ощущая спасительную близость выхода, и сделала шаг к двери, решив, что на этом всё действительно закончено.
— Подождите, — неожиданно прозвучало у тебя за спиной.
Ты остановилась не сразу, а лишь через короткое мгновение, будто давала себе шанс всё-таки уйти и не оборачиваться, сделать вид, что ты не услышала его. Однако все-таки замерла, не поворачивая головы, чувствуя, как напряжение снова возвращается.
Он стоял за столом, опираясь ладонями о гладкую поверхность так, словно только это удерживало его на месте.
— Вы… — начал он и неожиданно снова замолчал.
— В последнее время вы хорошо работаете, — наконец медленно произнёс он, словно стараясь, чтобы фраза звучала нейтрально, почти официально.
Комплимент вышел неловким, неуклюжим, будто Анаксагор не привык произносить такие вещи без подстраховки критикой, но именно эта неуверенность выдавала больше, чем он хотел сказать. В этих словах не было холодной оценки, а, наоборот, в них чувствовалась попытка быть справедливым... И, возможно, попытка хоть как-то загладить вину.
Ты обернулась, и сердце невольно дрогнуло, но не от радости или страха, а от того странного, щемящего ощущения, которое возникает, когда понимаешь, что что-то важное сейчас снова пройдёт мимо.
— Спасибо, — спокойно ответила ты, стараясь не показать того, что происходило в душе.
Это было не то. Совсем не то, чего ты ждала, к чему готовилась, чего боялась и на что, против собственной воли надеялась. Эти слова не закрывали ни одного вопроса и не касались той точки, где всё действительно болело.
Он кивнул коротко, почти официально, так, будто этим жестом намеренно ставил точку.
— Свободны, — сказал он, возвращаясь в привычный тон, за которым снова можно было спрятаться.
Ты вышла в коридор, и дверь закрылась за тобой слишком тихо, не оставив после себя ни эха, ни финального аккорда. Внутри у тебя смешались разочарование и облегчение… Странное, противоречивое чувство, словно ты всё это время ждала удара, готовилась к нему, напрягалась, а его так и не последовало.
Однако легче от этого не стало. Потому что иногда отсутствие удара ранит сильнее, чем сам удар, оставляя после себя не боль, а пустоту, в которой слишком ясно слышно всё то, что так и не было сказано.
В коридоре тебя тут же перехватили.
— Ну?! — Рина почти вцепилась тебе в рукав. — Что он сказал?
— О! Она жива. Все конечности на месте? — уточнил Дерек.
— Он извинился? — с надеждой спросил Эллиот.
— Он уезжает. На следующей неделе занятий не будет. Вот задания.
Ты снова протянула листы старосте. Движение получилось медленным, каким-то отстранённым. И тут вдруг вся группа замерла: кто-то переглянулся; кто-то нахмурился; кто-то явно ожидал продолжения, потому что тишина, повисшая в аудитории, была слишком выразительной для такого простого объяснения.
— И всё? — Карин прищурилась, склонив голову набок, и в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с откровенным любопытством. — Ради этого?
— Погоди, — нахмурился Дерек. — Он реально вызвал тебя, чтобы сказать это?
— Странно, — протянул Эллиот. — Это… Очень странно.
Ты пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, но внутри всё ещё звенело. Словно разговор оборвался на середине фразы.
Он хотел что-то сказать, — думала ты. — И передумал.
А в это время Анаксагор стоял у окна своей аудитории, наблюдая, как ты выходишь во двор университета. Он видел, как тебя окружили студенты, как ты что-то сказала, и как они растерялись. Мужчина сжал челюсти, чувствуя, как в груди поднимается то странное, почти болезненное напряжение, которое возникает, когда слова остаются несказанными.
Он действительно хотел сказать тебе, что ты была права. Хотел произнести эти слова, но понимал: сказать это непривычно, трудно, это казалось ему почти опасным. Слова застревали в горле, будто признание собственной ошибки было чем-то разрушительным, способным стереть привычные стены, за которыми он жил столько лет. Мужчина хотел сказать, что услышал тебя. Что понял. Что… Перегнул.
Однако, когда ты вошла, такая собранная, с внимательным, ясным взглядом, который будто проникал внутрь него… Анаксагор испугался. Испугался того, что может последовать за признанием. Потому что это было бы не просто «вы были правы». Это было бы признание слабости. Сомнения. Человечности. А он слишком долго строил себя из камня, слишком долго привык к стенам, которые держали его образ незыблемым.
Мужчина видел, как ты стояла, как твои плечи были слегка напряжены, как ты ждала разговора и вдруг понял: если он скажет это сейчас, назад пути не будет. Анаксагор уже не сможет вернуться в ту роль, которую выучил всю жизнь.
Поэтому Анаксагор выбрал бегство. Командировку. Формальности. Бумаги вместо слов. И в этом выборе было столько же страха, сколько и привычки, столько осторожности, сколько внутреннего самосохранения, что делало его молчание неизбежным, хотя и болезненно ощутимым для него самого.
Он медленно отвернулся от окна, ощущая странную, холодную пустоту в груди, будто что-то важное выскользнуло сквозь пальцы, оставив после себя глухую тишину.
—Зачем я позвал её? — мысленно спрашивал он себя, и ответ лежал на поверхности, очевидный и одновременно страшный: потому что не мог иначе. Потому что что-то внутри него требовало этого шага, хотя разум отчаянно сопротивлялся.
Однако этот ответ был не просто очевиден, он был опасен. Опасен, потому что разрушал привычный порядок, подрывал устоявшиеся границы, которые Анаксагор годами возводил вокруг себя, превращая жизнь в управляемую систему. И впервые за долгие годы Анаксагор осознал то, что до сих пор предпочитал не замечать: он больше не контролирует ситуацию.
И это понимание пугало его сильнее, чем любой спор, чем любая конфликтная ситуация, с которой мужчина сталкивался раньше. Потому что теперь страх исходил не от внешних обстоятельств, а от самого себя… От внутреннего хаоса, который он никогда прежде не позволял себе ощущать.
На следующий день после его отъезда университет вдруг стал другим. Он был как всегда шумным, полным людей, голосов, лекций, но каким-то… Расплывчатым. Как будто исчезла точка напряжения, вокруг которой всё выстраивалось.
Ты поймала себя на этом почти сразу, ещё до того, как осмыслила.
Ты пришла на пару, которая должна была быть его. Аудитория была открыта, свет включён, но за кафедрой стоял другой преподаватель. Он был спокойным, вежливым. Говорил всегда спокойно, без резких пауз и холодных взглядов. Студенты расслабились почти мгновенно, кто-то даже шутил прямо на паре.
Ты села на своё место и вдруг поняла, что слушаешь вполуха.
Это было странно. Материал был не сложнее обычного. Преподаватель объяснял логично, даже доброжелательно, но ты всё время ловила себя на том, что мысленно дополняешь его фразы… Представляешь, где Анаксагор остановил бы, где уточнил, где резко спросил: «Почему?»
Ты поймала себя на том, что ждёшь этого вопроса и от этого стало не по себе.
После пары Дерек радостно заявил, что это была «лучшая пара в нашей жизни». Рина смеялась, Карин сказала, что впервые за семестр не чувствует себя идиоткой. Все выглядели облегчёнными.
А ты нет. Ты улыбалась, кивала, но внутри росло странное ощущение пустоты, будто кто-то убрал из комнаты слишком тяжёлую, слишком громоздкую мебель и стало свободнее, но одновременно непривычно пусто.
Он просто преподаватель, — сказала ты себе. — Просто человек, который долго давил. Логично, что его отсутствие ощущается.
Однако на второй день ты снова поймала себя на том, что машинально готовишься к его вопросам: перечитываешь материал чуть глубже, чем нужно, формулируешь ответы в голове так, будто он всё ещё сидит за кафедрой и смотрит своим внимательным, раздражающе точным взглядом.
А в это время Анаксагор ехал в поезде, глядя в окно, но почти не замечая пейзаж, который проносился мимо. Командировка обещала доклады, обсуждения, выступления — всё, к чему он всегда готовился заранее, дотошно, точно, безупречно. Его презентация была выверена до мелочей: структура, слайды, примеры, предсказуемые вопросы, знакомые коллеги. Всё должно было пройти по плану, ровно и гладко, как всегда.
Однако впервые за долгое время его мысли не держались на предмете. Он ловил себя на том, что во время чужих выступлений смотрит в одну точку и не слышит половины слов; что перечитывает одни и те же заметки по нескольку раз; что рука замирает над блокнотом, не решаясь писать. Каждый раз, когда это происходило, перед глазами вставала ты: твоё лицо, твоё присутствие, словно оно было сильнее любой лекции, любого доклада, любого слова коллег.
Твой взгляд. То, как ты стояла посреди аудитории, не опуская глаз. То, как спокойно и решительно произнесла: «Это не критика. Это пренебрежение». Эта фраза въелась в него, будто игла, тонко и точно пробившая его привычное чувство контроля.
Анаксагор никогда не любил думать о себе в таком ключе. Он всегда считал, что строгость — необходимость. Давление формирует характер, а слабость роскошь, которую нельзя себе позволить, но теперь, сидя в гостиничном номере с чашкой давно остывшего кофе, мужчина поймал себя на том, что вспоминает не слова, а твоё лицо после них.
Не торжествующее, не вызывающее, а уставшее. И именно это уставшее лицо, эта тихая, невозвратная усталость, которую Анаксагор увидел в тебе, оказалась хуже всего. Потому что она не поддавалась логике, не поддавалась его контролю, не поддавалась привычной строгости, которой он держался всю жизнь. И впервые за долгое время мужчина ощутил, что власть и точность ничто перед этим простым, человеческим присутствием.
Ты начала замечать его отсутствие в самых мелких, почти незаметных вещах, и это пугало больше, чем если бы оно было очевидным и громким: в библиотеке, когда ты брала с полки книги, которые он когда-то упоминал вскользь и ловила себя на том, что невольно вспоминаешь его интонацию, то, как он произносил названия, будто проверяя, запомнят ли; в коридоре, когда слышала шаги за спиной и на долю секунды была уверена, что это Анаксагор идёт быстрым шагом, и только потом понимала, что ошиблась; даже в столовой, когда кто-то резко обрывал чей-то ответ, и ты вздрагивала, ожидая его голоса, хотя разумом знала, что его здесь быть не может.
Однажды ты поймала себя на том, что сидишь над конспектами именно по его предмету, перечитываешь их внимательно, вдумчиво, словно готовишься к его вопросам, хотя ближайший коллоквиум был совсем по другому предмету. Это осознание пришло внезапно и вызвало раздражение. Ты резко закрыла тетрадь, будто могла этим жестом оборвать собственные мысли.
— Это ненормально, — прошептала ты.
Однако вместо ожидаемого облегчения внутри поднялась досада, словно ты только что добровольно лишила себя чего-то важного, пусть и тяжёлого, словно вместе с этой тетрадью ты захлопнула дверь в пространство, которое, несмотря на боль и напряжение, придавало твоим дням смысл и остроту.
На третий день командировки Анаксагор должен был выступать сам. Он, как всегда, говорил уверенно: чётко, по существу, без лишних отступлений. Коллеги слушали внимательно, кивали, задавали вопросы; всё шло именно так, как он и ожидал, идеально вписываясь в привычный сценарий, где он чувствовал себя уверенно и на своём месте.
Однако в какой-то момент один из молодых преподавателей задал вопрос. Вопрос был не глупый, просто неточно сформулированный, требующий уточнения, а не удара… Но Анаксагор ответил резко… Будто рефлекторно, по старой, отработанной схеме.
И вдруг он услышал собственный голос и вздрогнул, словно не сразу узнал его. В этом тоне было то самое холодное обесценивание, которое мужчина столько лет считал допустимым, даже полезным. В зале повисла неловкая пауза: молодой коллега слегка побледнел, но промолчал; кто-то отвёл взгляд, кто-то неловко зашевелился, делая вид, что ничего не произошло.
И именно в этот момент Анаксагор вдруг ясно увидел происходящее со стороны. Ни себя-лектора, ни строгого профессионала, ни носителя стандарта, а человека, который привык обесценивать быстрее, чем разбираться, ранить раньше, чем слушать. Это осознание было неприятным, почти физически болезненным, будто кто-то резко сорвал с него привычную маску.
Он закончил выступление раньше, чем планировал, не дожидаясь новых вопросов, и вышел из зала, чувствуя странную, тяжёлую пустоту в груди. Мысль не отпускала, становясь всё навязчивее и острее:
— Неужели… Неужели я и правда стал таким?
И вслед за этим, почти против воли, возник другой вопрос, ещё более тревожный: почему именно ты оказалась той, кто это заметил первым?
Ты же, на четвёртый день его отсутствия вдруг поняла, что скучаешь. Это осознание пришло без всякого предупреждения в самый обычный вечер, когда ты сидела за столом, выполняя задания… Те самые задания, которые он тебе дал перед отъездом. И вдруг ты поймала себя на том, что мысленно споришь с его возможными комментариями, заранее формулируешь ответы, уточняешь аргументы, будто Анаксагор всё ещё где-то рядом и внимательно слушает.
В комнате было тихо, никого рядом не было: только ты, стол, лампа и тетради. Ты медленно опустила ручку, закрыла глаза и позволила себе наконец честность, от которой хотелось отвернуться.
— Я скучаю не по унижениям, — призналась ты себе без попытки оправдаться. — Не по страху. Я скучаю… По напряжению. По вниманию. По тому, что он заставлял думать, держал в фокусе, не позволял скользить по поверхности.
Это признание оказалось странным, неудобным, почти пугающим, потому что ломало привычное представление о правильном и неправильном. Ты не хотела этого чувства, не искала его, не поощряла и именно поэтому оно пугало ещё сильнее, как что-то, возникшее вопреки твоей воле и логике.
Анаксагор вернулся в номер слишком поздно. Дверь бесшумно закрылась, и он так и остался стоять на мгновение, прислушиваясь к гулу города за окном. Свет мужчина не включил. Просто сел на край кровати, опёрся локтями о колени и уставился в темноту, словно надеясь разглядеть в ней хоть какую-то ясность.
Город был чужим, шумным, безликим. Машины проносились где-то внизу, голоса смешивались в неразборчивый фон, вывески мигали, не имея к нему никакого отношения. Всё это существовало отдельно, не требуя его участия, и от этого одиночество ощущалось особенно остро. Здесь он был никем: ни преподавателем, ни фигурой, от которой ждут точности и жёсткости, а просто человеком в тёмном номере с неразобранными мыслями.
Он думал о возвращении. О том, как на следующей неделе снова войдёт в университет. О том, как откроет дверь аудитории и поднимет взгляд. И почти против воли представлял тебя: сидящую на своём месте, с раскрытым учебником, с тем самым сосредоточенным, собранным выражением лица, в котором не было ни вызова, ни покорности.
И впервые он не знал, каким будет этот момент.
Раньше всё было просто. Анаксагор входил и пространство подстраивалось под него. Его тон, его правила, его холодная уверенность. Теперь же в этой мысленной сцене появлялась трещина: неопределённость, неловкость, возможность паузы, к которой он не был готов.
Мужчина вдруг поймал себя на мысли, что не хочет снова быть прежним. Не хочет автоматически выбирать резкость, прятаться за формальности, обрывать вместо того, чтобы слушать, но вместе с этим пришло другое, почти паническое ощущение: он не знал, кем быть вместо этого. Новый образ не складывался, а старый больше не подходил.
В памяти снова всплыл твой вопрос: «Зачем вы позвали меня, если есть староста?»
Анаксагор тогда отвернулся, нашёл удобный ответ, спрятался за рациональность, но сейчас, в темноте, без свидетелей и оправданий, ответ был слишком очевиден, чтобы его игнорировать.
Потому что он хотел говорить именно с тобой. Потому что именно ты стала той точкой, через которую он вдруг начал видеть себя… Не как собранную конструкцию из принципов и правил, а человека со слепыми зонами, страхами и привычками, которые больше не казались оправданными.
Эта мысль была опасной. Она разрушала дистанцию, на которой держалось всё его прежнее равновесие. Он это понимал… Казалось даже слишком хорошо понимал, чтобы чувствовать облегчение.
Мужчина закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, словно надеясь, что темнота снова соберёт его во что-то цельное. Однако вместо этого осталось только странное, тянущее ощущение внутри: будто он стоял на границе, шаг назад был невозможен, а шаг вперёд пугал больше всего.
Когда неделя подходила к концу, ты всё чаще ловила себя на странном напряжении… Будто воздух вокруг стал плотнее, будто само время замедлялось, готовясь к чему-то неизбежному. Это ощущение не имело чёткой формы, но было настойчивым. Возвращение. Встреча. Разговор. Слова всплывали в голове по очереди, не складываясь в ясную картину, но от этого становились только тревожнее.
Ты не знала, чего именно ждёшь. Может быть, тихих, неловких извинений. Может быть, нового витка конфликта, за которым можно было бы спрятаться. А может, всего лишь его присутствия… Того самого, которое раньше давило, раздражало, злило… И всё же собирало тебя в одно целое.
И именно это пугало больше всего.
Потому что ты вдруг ясно поняла: его отсутствие что-то сдвинуло внутри тебя. Ты стала внимательнее к собственным мыслям, строже к ответам, глубже к вопросам. Ты больше не могла учиться вполсилы… Словно планка, однажды поднятая, так и осталась там, где он её поставил. Ты злилась на себя за это, но отрицать было бессмысленно.
Анаксагор изменил тебя… Не намеренно, не словами, а самим фактом своего влияния.
И почти одновременно пришло другое понимание, ещё более тревожное: твоё присутствие изменило его. Ты не знала, как именно и насколько глубоко, но видела трещины в его броне. Вы задели друг друга в тех местах, которые не предполагали прикосновений.
И теперь впереди было нечто, от чего нельзя было просто отвернуться. Нельзя было сделать вид, что ничего не произошло. Нельзя было вернуться к прежним ролям.
Что бы ни случилось дальше, это уже не было обычной историей про преподавателя и студентку, про конфликт или недопонимание. Это была точка, после которой движение возможно только вперёд… Даже если каждый шаг будет даваться с сомнением, страхом и слишком явным осознанием: назад дороги больше нет.